Турухтанные острова

—Но народ всё равно один и тот же, — пробормотал профессор.

Он помнил наизусть дневниковые записи Василия Петровича.

«Люди здесь основательные и степенные, вроде наших поморов, — Матвеев улыбнулся—. Зазря они рта не откроют, однако ж при нужде никто без помощи не останется».

На следующий день, в золотом сиянии низкого заката, профессор топтался на обочине улицы рядом с колледжем, где собралась кучка пассажиров автобуса, который шел в Нью-Йорк с ещё более дальнего севера.

Никогда раньше Матвеев не чувствовал себя так возлюбленным Богом и не предполагал, что ощутит Его заботу в автобусе, режущем серебристой пулей благословенные просторы ранней весны. Деревья стояли торжественными храмовыми колоннами, обвитыми плющом. Нижние, оголенные ветви ещё торчали серыми палками, но наверху уже трепетала нежная зелень листвы. Они мчались на юг и Матвеев задремал, стукаясь виском о стекло.

Он проснулся на рассвете, когда на горизонте, среди робкой голубизны неба, напоминающей ему распущенную на мокрой бумаге акварельную лазурь, уже устремлялись ввысь башни великого города.

Сидя в громыхающем вагоне метро, неумолимо катящемся к нужной ему остановке, Матвеев с почти забытым наслаждением почувствовал себя дома. Любя тишину и одиночество, он всё равно ценил силу города.

Покинув автобус в самом его центре, профессор отдался на волю людских волн, на милость той невидимой, но могущественной силы, заставляющей мигать светофоры, передвигающей машины и автобусы, пропускающей его через турникеты.

Матвеев много раз видел этот город в кино и, едва ступив на тротуар унылой улицы на задворках узнанного им вокзала, он понял, что всё виденное и прочтенное им – правда. Профессор знал такую особенность и за его родным городом и за ещё несколькими, где вымысел и реальность накладывались друг на друга, проступая послойно, теряя размытую неуверенность и обретая чёткие очертания, словно на фотографической бумаге, опущенной в цинковую ванночку.

Правдой были ползущие в пробке жёлтые такси, утреннее солнце, цепляющееся за вершины небоскребов, бублик, который голодный Матвеев съел на ходу и второй, который он запил кофе, сидя на скамейке в оживающем после зимы парке, где он сделал первые за тридцать лет кадры, вытащив из рюкзака заряженную камеру.

Ему показалось неудобным сразу ехать в район, где жила Аня и Матеев пошатался по просыпающемуся субботнему городу, поняв, что здесь, как и в его родных местах, о главном говорят не карты, а камни и небо.

Ближе к обеду он нашел себя на берегу большой воды, по которой сновали тоже жёлтые паромы и вспомнил о бедняге Василии Петровиче, приплывшем сюда с Мартиники с тайным грузом оружия и сразу арестованном британцами.

«Полный несгибаемого русского духа, я попытался пробраться на американскую сторону реки Гудзон», — пробормотал Матвеев, хотя сейчас перед ним простирался океанский пролив.

У станции метро профессор нашел палатку, где за десятку ему выдали полную тарелку риса с креветками, оказавшегося даже вкусным. Спустившись на платформу, он приготовился к темноте за окнами, но поезд неожиданно взлетел на мост и вид, открывшийся Матвееву, был тоже правдой.

Правдой оказалась и удивительная станция, повисшая над тихой водой канала и сильно запаздывающий автобус. Махнув рукой на ожидание, Матвеев пошел пешком и на удивление даже не заплутал среди строек, гаражей и унылых магазинов с непонятными, запакованными в полиэтилен товарами.

Вода приближалась, чайки клекотали над головой, кружились над жестяными крышами и Матвеев вышел на её набережную, где в ряд выстроились старые краснокирпичные склады. На горизонте вздымалась из океанских волн Статуя Свободы, а наверху пожарной лестницы нужного ему дома трепетал алыми листьями японский клён.

Матвеев никогда не дружил с ключами и сейчас боялся долгой и унизительной возни с замком, но дверь, поддавшись его движению, распахнулась и его ослепил свет, лучащийся из белых стен и огромных складских окон пустынного пространства. Он даже заколебался, переступать ли порог, но за белыми занавесями заворчал знакомый собачий голос и Матвеев пошел вперёд.

За шелком гардин пряталась собачья корзинка и сонная Мушка в ней, поднявшая голову со своим привычным:

— Ррр… нга-нга-нга-нга… ррр …

Не посчитав Матвеева достойным приветствия, она перевернулась на другой бок, а профессор, бросив рюкзак на половицы, рассматривал лампы и фотоаппараты на подиуме и снимки, которыми Аня увешала стены. Профессру показалось неудобным искать на заваленном бумагами столе свои портреты и он просто бродил по комнате, узнавая на её фотографиях город, простирающийся к западу, за океанской водой, и его людей.

Один снимок, чёрно-белый, повесили отдельно и Матвеев понял, что перед ним родители Ани. По одежде очень красивой девушки и парня с камерой, обнимающего её за плечи, профессору стало ясно, что портрет сделали лет тридцать назад. На краю стола лежал тот же томик, который Аня читала на севере.

—В других обстоятельствах я бы ей позвонил, — хмыкнул Матвеев, — но она предпочитает городские телефоны.

Один такой, тоже по виду девяностых годов, стоял на трехногом табурете у двери и Матвеев затосковал по её голосу так, что даже вытащил из рюкзака записную книжку со вложенным туда письмом. Вслед за книжкой на пол выпал кошелек и профессор спохватился:

—Хорош я буду, придя в гости с пустыми руками. Где-то здесь должен быть магазин.

Больше не боясь здешнего ключа, профессор опять очутился на пожарной лестнице, откуда башни острова напротив казались детскими игрушками. Погремев ступенями, спустившись на полузаброшенную улицу, он четверть часа плутал среди гаражей и складов, но всё же вышел к обвешанному яркими рекламами угловому магазинчику, где наливали и скверный кофе.

Матвеев долго искал на полках что-то подходящее, пока уже почти в отчаянии не выудил на свет покрытую пылью бутылку местного виски. Рядом стояла разнообразная водка, но профессору показалось неудобным начинать знакомство именно с неё.

—То есть продолжать, — поправил он себя, — и вообще, не все русские пьют водку.

Матвеев как раз пил, но виски показался ему сейчас более подходящим.

—Всё равно я выгляжу русским, — он расплатился. — Кто еще понесёт по улице выпивку и кофе?

С последним Матвеев покончил, свернув на набережную, но урны рядом не нашлось и он показался себе бедным Василием Петровичем, мыкающимся по незнакомой стране с картонным стаканчиком в руках. До урны Матвеев не успел дойти, потому что он заметил в конце набережной знакомую фигуру.

Так и не избавившись от стаканчика, сунув бутылку в карман куртки, он пошёл навстречу Ане.

Мушка, лежащая между ними в корзинке, блаженно щурилась, а виски в наполовину опустевшей бутылке играло янтарем в лучах заката. Серебристый дымок их сигарет вился над пожарной лестницей, цеплялся за нежно трепещущие листья японского клёна. По воде торопился паром, казавшийся отсюда черной точкой и Аня весело сказала:

—Вы, бедный, плутали в наших переулках, а могли бы приплыть напрямую. Завтра мы с вами прокатимся на Манхэттен.

Матвеев помолчал.

—Завтра я уезжаю, но тоже ночным автобусом. У нас останется целый день.

О другом они не говорили, но Матвеев видел отражение гаснущего над городом света в её синих глазах.

Вспомнив о конверте со снимками в рюкзаке, он добавил:

—Вы увидели меня таким, каким я хотел бы стать. Спасибо.

Аня мимолетно коснулась его руки.

—Вы такой и есть, Дмитрий. Знаете, — она указала вдаль, — что там раньше стояло?

Четверть века назад Матвеев, тогда первокурсник, сначала подумал, что по телевизору крутят рекламу какого-то боевика.

—Башни-близнецы, — кивнул он. — Вы помните тот день?

Аня погладила рыжие уши Мушки и собака лизнула ее руку.

—То фото в студии, — она отпила из своего стакана, — это мои родители. В тот день я была в школе. Я тогда всего неделю как отучилась в первом классе. Папа с мамой уехали на съемки для журнала и больше не вернулись. Отец погиб там, а моя мама...

Аня прикурила сигарету от его окурка.

—Она заболела и меня забрали в приемную семью. Она до сих пор болеет.

Матвеев взял ее руку и уже не отпускал.

—Это та ваша русская родственница, о которой вы говорили?

Аня не вынула пальцы из его ладони.

—Да. Мама была одной из первых моделей из России, работавших здесь. Я увидела её только в восемнадцать лет, когда мне разрешили туда приехать. В детстве я говорила по-русски, но всё забыла и мне пришлось учить язык заново, чтобы читать маме книги. Она меня узнаёт, — Аня прервалась, — иногда. Знаете, Дмитрий, у каждого из нас есть своя тёмная комната.

—Раньше я тоже жил в ней, — ответил Матвеев, — и не хочу больше туда возвращаться.

—Не вернетесь, — ответила Аня и они замолчали.

Матвеева охватила чистая, доселе не испытанная им радость. Он сидел, сторожа тишину засыпающего города, слушая размеренное дыхание дремлющей рядом Ани, сидел, пока солнце не превратилось в брусничный отсвет над дальними башнями, пока на сумеречных улицах не замерцали тусклые фонари

Ангел

На следующий день после большого шторма Ангел купила творог. Ей захотелось поесть сырников со сметаной на фарфоровой тарелке с позолотой, сидя на балконе, под которым в мае пышно цвела генеральская сирень, как ее называли последние еще живые соседские бабки.

На той стороне Садового кольца в синем московском небе громоздился утес высотки на Краснопресненской. Балкон выходил во двор, где покойная бабушка Ангела разводила георгины. Ранним летом там появлялись соловьи, поющие и на даче в Малаховке, где раньше жил прадед Ангела, нарком и министр, женившийся в тридцатых годах на звезде московских театров, в честь которой и назвали Ангела, Ангелину.

Её ноги, десять лет прыгавшие в народных танцах и волейболе, крутили педали велосипеда, купленного по дешевке на третий день после того, как Ангел с мужем, еще словно ударенные пыльным мешком по голове, получили от зевающего аэропортовского чиновника временные удостоверения личности и конверты с деньгами.

Ангел могла найти творог, купить велосипед и устроиться на работу в любой стране мира. Через неделю она стала ассистентом Харона, как говорил ее местный начальник, проводящий больше времени в родном Париже. С началом войны старики, словно сговорившись, принялись умирать и практику завалили дела по наследству.

Ангел, в Москве имевшая адвокатский кабинет, здесь разбирала стариковские пожитки, увязывая бечевкой отправляющиеся на помойку книги, снимая со стен картины и аккуратно упаковывая фарфор из горок, похожих на мебель в их родовой квартире, где сейчас обреталась семья Ангела, считавшая ее поехавшей рассудком.

— Все думают, что ты дауншифтишься, — сказала ей младшая старшая сестра в недавнем разговоре. — Хватит маяться дурью. Возвращайся и даже твой новый паспорт не помеха. Половина Москвы тоже сбежала от ваших обстрелов.

Частые в последнее время сирены и раньше не беспокоили Ангела, которая всегда спала очень крепко.

Сверкая спицами колес, Ангел объезжала лужи и сорванные с деревьев ветки, алкоголиков, появляющихся на бульваре после остановки трамвая и промокшие картонки с вялыми овощами, выставленные на тротуар хозяином углового магазина, где Ангел покупала мандарины и мороженое для Петечки, о котором ее семья пока ничего не знала.

Миновав дурно пахнущую сумасшедшую старуху, в любую погоду сидящую на бульваре в черном гипюре и норковой шапке, Ангел свернула в свой переулок как раз перед холщовыми зонтиками кафе, под которыми целыми днями кучковались местные бездельники в винтажном «Адидасе».

Запах пережженного кунжутного масла и гниющего мусора, витающий на улочке, только усугублял головную боль Ангела. Напротив, на китайском балконе, как его звала Ангел, парусились под ветром с моря одинаковые футболки и штаны. Петечка, видимо, сидел внутри, щелкая соленые семечки с китайцами, заливаясь трелями их чудесного птичьего языка.

Ангел подобрала будущего мужа в Тбилиси, куда она улетела, сообщив клиентам, что они могут перейти к другим адвокатам. Практику она потеряла, однако в запасе у Ангела были кое-какие деньги, позволившие ей шататься по кофейням.

Петечка, аспирант МГУ, приехавший в Грузию в кедах и с ноутбуком, болтался по тем же кофейням и обучал китайскому. Ангел с Петечкой, расписавшись в местном ЗАГСе, стали ждать консульской проверки.

—И дождались, — она вышла на балкон с сигаретой. — Только теперь непонятно, куда ехать дальше.

Ангел с Петечкой обитали в квартире, переданной им московскими ребятами, после начала войны рванувшими в Канаду, где израильтянам давали рабочую визу.

Напротив открыли дверь и Ангел позвала:

— Я творог купила! Будешь сырники?

— Оставь мне в холодильнике, — ответил муж. — Мы играем в маджонг.

Китайцы развесили рядом с бельем зловонную вяленую рыбу.

— Хорошо! – Ангелу пришлось перекрикивать пронесшийся над кварталом голос муэдзина.

Нырнув в пока прохладную полутьму квартиры, она отправилась на кухню.

Этой ночью опять выла сирена. Ангел, обычно даже не открывающая глаз, отчего-то проснулась. Их кровать стояла на тесной антресоли, где даже Петя, ниже ее на полголовы, не мог распрямиться как следует. Зимой здесь царил сырой холод, короткой весной плодились комары, а раскаленным летом было нечем дышать. Кондиционер они не включали экономии ради.

Сирена все надрывалась. Петя, уткнув голову в подушку, что-то пробормотал. Полагалось немедленно отправиться в бомбоубежище или хотя бы на лестницу, но в доме, разделенном на узкие клетушки квартирок, все давно махнули рукой на правила.

Накинув халат, Ангел вышла с сигаретой на балкон. Вокруг заливались лаем проснувшиеся окрестные собаки. Наверху забухало и небо окрасилось волшебным золотым светом. Той неделей обломки ночной ракеты упали на загаженный мусором кусок травы на другой стороне бульвара. В стоящем рядом доме выбило стекла.

Ангел не боялась обстрелов и ей не хотелось думать о войне. Петя говорил, что она прячет голову в песок, но Ангел отмалчивалась. О гражданском сознании, как называл это муж, ей хотелось думать еще меньше.

После сирены она ворочалась еще пару часов и поднялась в пять, с тяжелой головой и скрипящим в горле предчувствием простуды. Ночи еще оставались зябкими.

Петя, упорно сопротивляющийся наемной работе, спал до полудня, а Ангела в семь утра ждали на ее еженедельной уборке – пентхаусе на набережной, где она приводила в порядок захламленные за неделю апартаменты.

Ангел ценила хозяев квартиры, элегантных французских репатриантов, за немногословие и хрустальный бокал, ждущий ее на кухне рядом с бутылкой минералки. Платили ей наличными и, как выражалась ее покойная бабушка, не капали на мозг.

Ангел вспомнила бабушку, стоя над газовой плиткой на тесной кухоньке. Спросонья она забыла разбить яйцо для омлета в отдельную плошку, как всегда делали в ее семье и не заметила желто-кровавую жижу на сковороде. Отвращение заставило ее завернуть сковороду вместе с жижей в пакет.

Быстро проглотив кофе и простоквашу, она нацарапала на клочке бумаги:

«Поешь сырники и купи яйца. Сковородку я привезу».

Французы никогда не отпускали ее без какой-нибудь ненужной им милой ерунды. Ангел, с ее волейбольным ростом и сороковым размером ноги, не помещалась в вещи хрупкой хозяйки, однако в бумажной сумке у двери появлялись то мраморная разделочная доска, то бутылка хорошего вина или едва тронутый флакон духов.

— Выбросьте, пожалуйста, если вас не затруднит, — просила хозяйка и Ангел почти любила ее за мимолетную, заговорщическую улыбку.

Выводя велосипед из подъезда, она вспомнила, что бабушка считала кровь в яйце дурной приметой. Ангел решила, что если французы отдадут ей сегодня сковороду, то плохое уравновесится хорошим.

Китайские строители из халупы напротив выезжали на бульвар на электрических велосипедах. Зазвенел трамвай и Ангел закрутила педали на север.

Французов не оказалось дома, но ключи и деньги в конверте ждали Ангела у консьержа, всегда смотрящего на нее как на пустое место. Вместо сковородки Ангел выудила из пакета за дверью квартиры леопардовый пояс со знакомой золоченой пряжкой, вещь из ее прошлой жизни премьер в Большом и обедов на Патриарших. Протянув его в шлейки джинсов, Ангел поехала домой.

Сковороду она купила в магазине на бульваре, потом позволив себе кофе в палатке на другой стороне, где хозяин всегда улыбался ей и спрашивал, как дела.

Ангел посидела блаженные пять минут, вытянув ноги в старых кедах, покуривая на выглянувшем солнышке. Заведя велосипед в подъезд, она толкнула дверь квартиры, которую Петечка никогда не закрывал.

Дома царила гулкая пустота. Связку ключей бросили поверх ее утренней записки.

«Улетел работать в Китай», — приписал Петечка. «Деньги скоро верну. Подай на развод, если хочешь».

Он, видимо, предполагал, что Ангел может не хотеть развода. Брякнув проклятую сковороду на стол, Ангел зашла в банковское приложение. Петечка оставил ей двадцатку, которой хватило бы на еще один кофе.

Оседлав расшатанный стул, Ангел сначала хотела написать летящему где-то над Ближним Востоком Петечке все, что она о нем думает, но телефон ее опередил.

«Завтра в семь утра», — далее следовал адрес. «Семья делает ремонт, поэтому надо быстро все рассортировать».

«Буду», — коротко ответила Ангел пребывающему в Париже боссу.

Запал ругаться с Петечкой, который все равно не мог ей ответить, пропал. Ангел провела остаток дня, разбирая вещи для грядущего обмена одеждой. Ее вещи висели в принесенном с помойки шкафе и даже трусы на Ангеле были куплены в благотворительном магазине. Женщина с райским именем, как звал Ангела отбывший из ее жизни Петечка, экономила по-адски.

Наконец свалившись на диван с самокруткой, Ангел вспомнила о плане переезда в Португалию, для которого и предназначались позаимствованные Петечкой деньги.

—Чтобы ему ни дна ни покрышки, — Ангел сунула ноги во вьетнамки.

Пора было идти за яйцами, которых Петечка тоже не купил.

Ночью опять заливалась сирена, но Ангел, заранее спрятав голову под подушку, ее не слышала.

Адрес, присланный боссом, оказался на севере города, на круглой площади, в центре которой торчали три строящихся небоскреба, притворяющиеся Нью-Йорком. Внизу в кафе притворялись Парижем. Потратив немного вчерашних денег на круассан, Ангел сжевала его в компании местных бежевых мамочек и лохматых собачек.

У двери нужного ей подъезда стоял грузовик, рядом с которым размахивали руками три мужика. Ангел вспомнила, как ее с сестрами дразнили в школе.

—Вышло трое из ларца, одинаковых с лица, — пробормотала она.

Эти тоже были близнецами и младшим, и Ангел поняла, что и здесь младшего, как и ее, баловали и оберегали.

Один из близнецов, лет сорока, носил зеленую военную форму и вязаную кипу, а белая рубашка второго, в такой же кипе и при небольшой бородке, еле справлялась с напором его живота. Черный пиджак он снял, легкомысленно повесив его на палец. Младший, по виду ровесник Ангела, в джинсах и кедах, израильтянином не выглядел и в его усталом лице Ангел прочла недавний трансатлантический перелет.

Ей редко приходилось иметь дело с наследниками умерших, с которыми общался ее начальник. Ангел заходила в пустые квартиры, с не выветрившимся лекарственным духом, отвратительно захламленные или, наоборот, вылизанные до блеска. Она занималась книгами и картинами, безделушками и бессмысленными вещами, клубящимися вокруг живого человека и теряющими смысл после его смерти.

Что хозяин гастронома делал со старинными песочными часами с гравировкой на латыни? Зачем бывшей учительнице альбом выцветших афиш китайской оперы? Для чего редактору газеты понадобился самодельный мешочек для носовых платков с вышивкой на французском: «Дорогой дочке к ее первому причастию»?

Ангел бросала вещи в пластиковые мешки и картонные коробки, иногда останавливаясь, чтобы рассмотреть почерневшее серебро пробки для вина или деревянный держатель для писем с вырезанным на нем грустным пеликаном.

Нацепив на лицо сочувственное выражение, раньше приберегаемое ей для клиентов, Ангел промаршировала к братьям. Она давно выучила наизусть требуемые слова.

—Здравствуйте, я от адвоката Леви, — Ангел помахала визитной карточкой босса. — Мне очень жаль. Я убираю квартиры и...

Она проговорила все по-английски и брат в черном пиджаке неприязненно уставился на нее.

—Теперь нам надо подняться наверх, — сказал он. — Должен же кто-то проследить, чтобы ты ничего не украла.

Ангел все это уже слышала и не обижалась на людей в горе. Братья заговорили на иврите и она поняла, что младший останется на улице при грузовике. Ведомая близнецами, Ангел двинулась к подъезду.

Квартиру неизвестной ей женщины можно было отправлять в музей дизайна. Ангел бродила среди модерна середины прошлого века, узнавая тонконогие столики, лакированные консоли и крутящиеся кресла. На беленой стене, напротив ярких пятен абстрактной картины висела фотография кудрявой девушки в дерзком платье, похожей на сестер Ангела. Ее старшая старшая сестра, матушка в ярославском приходе, всегда стриглась именно так.

— В Москву, в Москву, — вспомнила Ангел, — а куда из Москвы? Или куда отсюда?

— Свари нам кофе, — очнулась она от голоса пиджака.

Армейская форма, плюхнувшись в кресло, напряженно листал телефон.

— Пожалуйста, — Ангел распаковала рабочую сумку и пиджак схватил средство для мытья окон.

— Что «пожалуйста» и что это такое? — он повертел бутылку.

—Пожалуйста, сварите нам кофе, — терпеливо повторила Ангел, — а это экологически чистое средство. У меня аллергия на сильные запахи.

У нее действительно болела голова от хлорки и других ядерных жидкостей, которыми здесь поливали все подряд.

—Пожалуйста, — буркнул пиджак.

Ангел пошла на кухню, тоже начищенную до блеска, где в пустых шкафах болталась только картонная коробка с капсулами для кофе.

Братья остались в гостиной, а она передвигалась по комнатам с корзиной банок и тряпок, снимая со стен фотографии, где та молодая женщина, теперь постарше, держала на руках близнецов, где она, с мужем в военной форме и подросшими близнецами, трясла погремушкой перед младенцем в ползунках, где близнецы-подростки в одинаковых пиджаках улыбались под гроздью белых и синих шариков, а младший брат, сидящий между ними на трехколесном велосипеде, дудел в трубу.

Ангел клала в коробки английские и французские книги, вытаскивала из гардероба аккуратно расставленную обувь и ворох запутавшихся шелковых платков, заклеивала скотчем картон и завязывала пластиковые пакеты.

Последнее ненужное она нашла на закрытой лоджии, рядом с сушилкой для белья. В матерчатом гнездышке умостилась какое-то рыжее, голенастое создание.

Присев, Ангел взглянула в грустные темные глаза. Песик слабо помахал хвостом и она прочла гравировку на ошейнике.

—Фредди, — Ангел поднялась. — То есть Федя.

Ей еще никогда не приходилось убирать квартиры с животными. В гостиной братья курили над пустыми чашками с кофе.

—Там собака, — сказала Ангел как-то по-дурацки. — Что с ней будет?

Военная форма оторвался от телефона.

—Не знаю, — он нахмурился. — Мы еще не думали. Мы привезли его сюда в октябре, после...

Форма махнул рукой.

—В общем, из кибуца. Он убежал, спрятался и выжил. Мама почти не бывала в этой квартире, она предпочитала кибуц.

—Вы извините, — неожиданно вежливо сказал пиджак, — наша мать была заложницей в Газе, позавчера нам вернули ее тело, вчера мы ее похоронили, у нашего младшего брата истерика, а здесь вы с собакой...

—Давайте, я его заберу, — сама того не ожидая, предложила Ангел. — У меня всегда были собаки. Ненадолго или если хотите...

В конце ей вручили и сумку с Фединым барахлом и шелковый платок, из которого Ангел смастерила что-то вроде перевязи. Она не была уверена, что Федя не выпрыгнет из корзинки на ее велосипеде.

Пиджак отдал ей конверт с деньгами в передней.

—Мы здесь вычли за собачьи вещи, — сказал он и Ангел не стала спорить.

—Сейчас поедем домой, — шепнула она псу в лифте и тот нерешительно лизнул ее палец.

Внизу Ангел прошла мимо третьего брата, погруженного в телефон. У открытого грузовика переговаривались по-арабски грузчики. Безумие мира охватило Ангела и она встряхнула коротко стриженой головой. Федя пискнул что-то от ее груди и Ангел спохватилась.

—Едем, едем.

День разгорался золотым светом и белые простыни, вывешенные на балконах, взлетали парусами в лазоревое небо.

В выложенном узорчатой плиткой подъезде Ангел выпустила Федю на лестницу. Собака деловито взобралась наверх и она погладила мягкие уши.

—Завтра поедем на море, будем есть пирожки.