Шестнадцать

И никуда пока прогрессорствовать Коська не поехал, во-первых холодно и дожди, должно же Бабье лето наступить, вот тогда можно и скататься. Двадцать вёрст. Это если рано утром выехать, да час там, то к вечеру и вернуться можно. Но, есть ещё и, во-вторых. Нельзя сейчас прогрессорствовать. Тохтамыш впереди маячит с набегом. Вот как он уберётся к себе в степи, тогда уж… Ну, кое-что можно попробовать. Хоть коней нормальных им купить и коз. Сыр научить делать. Пусть богатеют.

А сейчас до весны? Нет, всё же съездить надо и с полным запасом энергии зелёной во внутреннем аккумуляторе. Там точно полно больных детей и стариков. Ну и может узнать, что там у них с зерном до нового урожая. Купить семь возов пшеницы и туда отправить – это такие копейки, что и думать не о чем. На грош можно мешок купить да не зерна, а муки уже. Уж несколько десятков грошей найдёт. Но вот животин покупать до нашествия поганых нельзя. Люди будут стараться их спасти и сами погибнуть могут.

– Благодарствую ещё раз боярин. Пора мне к князю. Сегодня не лечил ещё.

Событие шестое

Наступило! Бабье лето наступило. Не так, чтобы уж совсем Июль. Но градусов десять тепла, и солнышко по промытому дождями голубому небосводу плетётся рысью как-нибудь, не встречая ни одного облачка. Коська в дорогу взял Сашку, куда же без неё, и Демида. Ну, это как бы слуга, охранник, повар, конюх и мозгоклюй в одном лице. Вообще, Демид был ратником княжьим. Участвовал в походе на Дон, на Мамая ратиться ходил, и там ему стрела вражья попала в колено. С коня он свалился и с поля боя уполз. Перемотали рану, мазь наложили… и всё на этом. Лекарей на тысячи раненых не хватало. Да, лекарей их всегда не хватает. В результате, охромел Демид. А по дороге ещё и простыл. Осень всё же. Ночью холодно. Еле живым его довезли до Москвы, где и выкинули из дружины. А если добавить, что пожар 1379 года оставил ратника без жилья и жены с мальчонкой годовалым, то можно с уверенностью сказать, что остался Демид без кола, без двора… и без ноги. Сохнуть она начала.

Коська повстречал бывшего ратника на рынке, тот милостыню просил. При этом нужно было эту картинку видеть. Стоит такой мордоворот под метр восемьдесят пять и в плечах метра полтора и крестится пудовой гирей, а тьфу, кулаком пудовым.

– Держи, – Коська ему целый грош выделил, – а чего здесь? – не, ну не похож этот бивень на нищего.

– Немочен… – милостивец этот покраснел под бородой рыжей. Не такой совсем красной, как у Касьяна, но и не просто рыжей, блёклой, соломенной. Именно рыжей. Яркой.

– Я лекарь. Чего болит?

Так и познакомились. Ногу тремя вливаниями по полторы минуты зелёного огня Коська не вылечил полностью, но регенерацию и обрастание мышцами запустил. За полгода у бывшего ратника только лёгкая хромота осталась. В дружину откуда ему под зад коленкой дали, богатырь не вернулся. Ясно что в слуги к Коське не набивался. Ратник – это каста. Где вой и где холоп?! Случайно прибился. Касьян делал третий раз ему вливание зелёного огня в ногу, когда прибежала с выпученными глазами Сашка и голосить начала с порога, что Герда помирает.

Герда она как член семьи почти. Самая умная кобыла из всех Коськиных знакомых кобыл. Ну, разве Сашка умней. Она разговаривать и орать вот ещё может. Герда должна была рожать… м… выжеребка эта операция называется. Но вот как это слово будет в родительном падеже, да ещё, если не существительное, а глагол, парень себе представить не мог. Так что Герда рожала. И видимо что-то пошло не так. В княжьей конюшне, где стояли Орлик и Герда всяких конюхов и коновалов хватает, и даже лекарь конский есть. Слабенький совсем целитель, Касьян наблюдал, как он лечил одного жеребца захромавшего, так там такие крохотные язычки зелёного пламени из его пальцев вылетали, что их, если бы не полумрак в конюшне, и не заметить можно.

– Хм, пойду я посмотрю, – Коська хотел третий сеанс чуть дольше сделать, до ста пятидесяти досчитать, – но Герда же. Если Сашке верить умирает вон, а ногу ратнику бывшему можно потом ещё раз полечить. Ничего плохого с ней уже не случится.

– Тоже схожу, – кашлянул богатырь, – отец знатным коновалом был, многому научил. Там этот Осип не понимает ничего в лошадях, зачем только держит его князь, родич Вельяминовский дальний, вот и не выгнали до сих пор.

– А чего опять кашляешь, – уже на ходу спросил амбала Коська.

– Так простыл в дороге и прилепился с тех пор. Кха. Кха.

– Ладно, мы в ответе за тех… Полечу и грудь. А ты чем сейчас занимаешься, Демид?

– Знамо, чем, ничем. Таскаю…

– В смысле, круглое таскаешь, а квадратное катаешь?

– Во-во! Кха. Кха.

– Господи!

Они дошли как раз. Ну, страшное зрелище, и громкое и… И ну его такое зрелище.

– Отойди лекарь, помогать кобылке надо первый раз жеребится и не так пошёл. Помогать надо. Потом приготовься, лечить надо будет Герду твою.

Коська вышел из конюшни и даже отошёл на десяток шагов. Уж больно жалобно кричала Герда. Хоть уши затыкай. Нет, к нему каждый день по нескольку больных приходило, и сам он по усадьбам боярским чуть не каждый день ходил, богатеньких пользовал, но людские стоны и слёзы легко переносил, а тут прямо край, невыносимо.

– Литвин, литвин, иди к кобыле, помоги ей. На Осипа этого кака надежда. Да никакой надежды. Неумеха.

Жеребёнок был вороной. Почти, бабки белые и звезда на лбу. Крупненький.

– Дестриэ будет, хороший конь будет… коли пригляд будет. А где тут пригляд. А нетути пригляду. И Осип ещё.

Под этот монотонный бубнёшь Коська влил остатки все лекарской энергии в Герду, ну и самую малость в жеребёнка. Боялся навредить.

– Слушай, Демид, а ежели ты квадратное катаешь от нечего делать, так может пойдёшь ко мне конюхом. Ну, хоть на время пока нога полностью не восстановится и пока пригляд жеребёнку нужен. Я тебе… два гроша в месяц буду платить… да, ладно, пусть будет четыре гроша. Еда с меня. Шмот… одёжка тоже. Только вот жить… Не в хоромине же. Там нет места.

– Так и не треба. В людской переночую, а днём при конюшне. Может опосля дом… Ну, опосля. С ногой сначала разберусь.

Так Касьян и стал нанимателем этого богатыря. И сто раз пожалел об этом. Наверное, можно было нормального конюха нанять. При всех своих достоинствах был у Демида огромный недостаток. Он был максималистом. Или по-другому – перфекционист. И ладно бы он сам все старался сделать хорошо, нет, у него был бзик. Все должны всё делать идеально. А если кто пытался увильнуть, то начинал нудеть.

– Литвин, а литвин, ты же обещал хорошую щётку купить для жеребчика. Ты сходи на рынок, а то Сашку пошли или давай денег я дохрамаю.

– Хорошо. Завтра схожу.

– Литвин, чего завтра и сегодня нормально, ты сходи на рынок-то, разве же это щётка, только царапает Воронка. Не, давай я дохромаю, или вон Сашку пошли. А то чистить надо, а она только царапает. Так сходи.

Отвязаться или прикрикнуть на мозгоклюя не получалось. Он не понимал. Набычивался засучивал рукава рубахи огромной и нудеть начинал с рычащими нотками в голосе. При его размерах приходилось вставать и браться за «поручение» этого богатыря. Не хотелось проверять, а какая будет третья фаза нудения, после рычания. А то будет вразумление. Тут одного подзатыльника хватит, чтобы до того рынка кубарем докатиться.

Глава 3

Событие седьмое

– Ты это, Литвин, зря муку-то белую везёшь. Ржаную бы лучше. Али просто рожь. Ещё лучше рожь-то немолотая. Мука она не лежит. Она влагу натянет и всё, на выброс. Беда только, а не подмога. А ржицу-то, ржицу и в углу можно пару мешков держать, и в подклети, если есть подклеть-то. Опять же хватит на дольше. До весны нет, не хватит, а так-то подольше хватит.

– Чего там хранить, по одному мешку на семью? Это так, для знакомства. Вот приедем, узнаем, что кому надобно. А рожь… А в зерне ржи есть такие чёрные крупные зёрна… забыл, как называются. Но зато помню, что яд в них в этих чёрных зёрнах. Яд этот спорынья называется. Болеют люди от него и умирают, с ума сходят. Дети мёртвыми рождаются. Нельзя есть рожь, не перебрав от этих зёрен. Это гриб такой, ну как мухомор. Только такой маленький… пылинка чёрная.

– Яд…

– Вспомнил. Читал же. Псевдосклероций. Во! Чувствуешь. Даже слово ядовитое. Склероций. Фу! – Касьян, сидевший на передке телеги рядом с Демидом, даже рожу скривил и сплюнул. На хвост Орлику попал и тот дёрнул им, брызги слюны назад в плювателя посылая. А нефиг.

– Точно ли, Литвин? Чего раньше-то молчал?! Всем надобно сказать. Так ежели перебрать рожь-то. Ржицу ежели перебрать, скронций этот выбрать, то можно есть? Ржаной-то свежий хлебушек ой, как вкусён, – глаза этого максималиста загорелись, – Пахнет как! И сытно.

Всё хана барвихинцам, он из них всю душу вытрясет и заставит все чёрные зёрна из всех мешков ржи добыть и… Умный.

– Яд, говоришь, Литвин?

– Псевдосклероций. Сильный яд. Не сразу убивает, но гарантировано. Если понемногу есть, то просто болеть будешь и проживёшь недолго, а если…

– Хватит, не кричи на всю Москву, лекарь. Представляешь, что начнётся? Бунт будет. Только бунта сейчас и не хватает. То-то я смотрю, ты чёрный хлеб не ешь. И Сашка твоя не ест. И сейчас белой муки купил. А мне раньше чего не говорил? Я пусть дохну?! Я ведь люблю хлебушек аржаной. Нда. Кто же в Кремле перебирать будет? Никто не будет. Блажь думал. Боярские замашки думал. А тут вон чё. А меня лечил коли, то скрендоции эти лечил? – Демид не остановил Орлика, трусили, пробираясь сквозь запруженные улочки Москвы к выезду на дорогу, ведущую на закат.

Солнышко выглянуло и словно по команде все десятки тысяч москвичей выбрались на улицы, полностью их перекрыв повозками и телегами. Потому, двигались со скоростью две версты в час, и теперь уже точно назад сегодня вернуться не успеют. Придётся ночевать в Барвихе. Коська посетовал на это.

– Дом у Боброков был, говоришь? Так там и заночуем. Ничего, сам говорил лечить может надо кого. Да и негоже только приехать к люду и бежать сразу. Наболело чай у люда. Погутарить треба. И про скрендоций твой я людям поведаю и прослежу, чтобы перебрали.

– Склероций.

– Ох гадко звучит!!! Ох, гадко! Прости, Господи, прямо адом тянет от слова этого. Ты его, Литвин, коверкай, а то притянешь нечисть из преисподней. Скрендоцием называй. Не тугоухий я, и в первый раз услышал. Но Бога-то, Бога, чего гневить. Коверкай.

Выбрались под брюзжание Демида на дорогу только через пару часов. При этом чуть плетей не заработали, решил ратник бывший, правящий Орликом, немного срезать и проулком пробраться. Благо Москву вдоль и поперёк знал. Свернули в узость эту, а навстречу два десятка ратников на конях. А они с телегой своей огромной, Коськиной, перегородили полностью проулок, не разъедешься. Десятник уже плетью замахнулся на дурней, но тут Демид встал на телеге во весь рост и гаркнул:

– Семён! Ты погоди тут плетью махать. А ну сдай назад! Мы не смогём ужо!

– Демид? Стоишь? А нога? Вона как?

– Сдай, потом в Кремль заедь, на конюшне княжьей меня найдёшь. Спешим мы. Это не кто-нибудь, а Литвин, лекарь княжий, так что сдай по-хорошему.

– Добро. Раз лекарь, чего не сдать. Повертай коней, вои. Пропустим княжьего лекаря. Демид, ты готовь угощение, с Володимиром заедем к тебе на днях. Поведаешь, как живёшь.

Всадники пропустили их перегруженную мукой телегу, и вскоре они выбрались на дорогу, идущую меж полей и перелесков.

Близость Москвы долгонько ощущалась. Непрерывный поток телег и всадников в оба направления. Брели и пешцы, но те старались на дорогу не соваться, тянулись пыльными серыми группками по обочине, а если позволяло место, то и ещё дальше по тропке вдоль дороги. Понять их было можно. Пыли было столько, что дышать, не чихая и не кашляя, было невозможно. Вроде пасмурная и даже сырая погода до этого стояла, всего-то второй день вёдро, а поди ты, всё высохло, и теперь колёсами и копытами поднимается в воздух тонкая глинистая пылюка.

Слава Богу, вскоре они свернули с тракта этого, который шёл на Можайск, а далее на Вязьму. Они через пару вёрст свернули на север с тракта и народу сразу в десятеро уменьшилось, а с народом и пылюка исчезла. Дальше же вообще хорошо, заехали в лес и, мешавший кроме пыли наслаждаться жизнью прохладный порывистый ветер застрял в ветвях вековых сосен и елей. Тишь, да гладь, да божья благодать.

– Может арбалет достать? – видя, что попутчиков не осталось, и они едут по мрачной лесной дороге, поинтересовался у бывшего ратника Коська. Он большой полоцкий арбалет с собой прихватил на всякий случай. Теперь это вообще вундервафля. Там взвод тетивы осуществляется вращением ручек, которые через две шестерни передают усилие на крюк, прицепленный к тетиве. Получается дольше, чем если руками заряжать. Но зато теперь у Коськи точно сил хватит и пять и десять раз подряд зарядить.

– Здесь-то? – Демид сплюнул в кусты. – Здесь не озоруют. Здесь тихо. Москва рядом.

– А ну стоять! – гаркнули из оплёванных кустов.

Событие восьмое

Впереди метрах в пяти из-за соседнего куста и молодой еловой поросли выскочили на дорогу два мужика с обеих сторон дороги, у одного вполне себе хороший меч в руках, второй с ножом в левой руке и дубиной, наподобие биты, в правой. А из оплёванных кустов степенно так, аккуратно ветви раздвинув, выбрался бородач в кольчуге и шеломе с коротким копьём в руках, но и меч в ножнах на поясе дорогом, кожаном, украшенном серебряными блямбами, висел. И ножны дорогущие, тоже в серебряных украшениях.

– Стоять, говорю! – мужик этот вышел со стороны Демида и Коська дёрнулся, чтобы взять арбалет, лежащий позади в полутора метрах, прикрываясь ратником бывшим, но тать заметил движение и рыкнул, подходя ближе и копьем движение сделал, показывая, что если что, то достанет.

– Это лекарь княжий… – начал было Демид, видимо хотел зубы заговорить главному разбойнику, сам же в это время из ножен кинжал доставал правой рукой.

Но тут Коська влез в противостояние.

– Фрол?! Фрол, твою налево! Это я – Касьян.

Бряк. Это бородач копьё выпустил, и оно ударилось железным наконечником об борт телеги. Не, сейчас все бородачи. И Демид вон бородач. Барбароса эдакая. Но тут другое. У этого она до пупа и две косички, как у викингов по краям, прямо – БОРОДАЧ. Сразу глаз за неё цепляется, потому в первую минуту Коська и не узнал десятника дружины князя Остея. На бороду смотрел, а не на кусочек лица от волос свободный. Нос, например.

– Касьян? – ратник шагнул ближе к телеге и вперёд, чтобы Демид обзор не перегораживал, – Ха! Вот встреча, а позади арбалет лежит?! Удачно, что не в руках. Уже бы со стрелой в глазу в кустах валялся.

Коська спрыгнул с телеги и поднырнул под оглобли и вожжи, чтобы оказаться с той стороны. Облапил боевого соратника.

Облапил – правильный глагол. Фрол он не вырос за те девять или сколько там месяцев прошло с тех пор, как князь Остей убыл с батянькой. Самого Остея потом Коська видел несколько раз, да вот десять дней назад видел, когда из Единорога палили. Он опять с Дмитрием Ольгердовичем – одним из героев Куликовской битвы приехал в Москву годовщину праздновать. Так не подрос Фрол, а вот Коська вытянулся знатно. Есть период в подростковом организме, когда он не просто растёт, а прямо прыгает вверх на десяток сантиметров. Именно это и с Касьяном произошло. Если в те времена… м… ну, пусть девять месяцев назад, он был ростом где-то сто шестьдесят сантиметров, то теперь все сто семьдесят пять. Точно, понятно, не измеришь. Константин Иванович, используя всякие дюймы, вершки и прочие местные меры, в том числе и литр, пытался шкалу сделать. Сделал, чего бы не сделать, раз хочется. Вот только никакой гарантии в её точности нет. Мог и метр получиться, могло девяносто восемь сантиметров, а могло сто два. Примерно вот такая точность. И вот эта шкала сейчас в нём намеряла сто семьдесят пять сантиметров. По нонешним меркам богаты… дрищ. Это Дмитрий Донской со своими метр семьдесят три, ну, по коськиной шкале, богатырь. Жирок лишний сошёл за эти девять месяцев, не Шварценеггер, но здоровый такой битюг. Мощью веет. Так Касьян теперь его чуть выше, но серна тоже выше носорога. Но никто её богатырём не назовёт. Дрищ он и в Африке дрищ. Или, где там серны водятся?

В общем, Коська стал выше богатыря князя и выше богатыря Фрола. Сверху вниз обнял. Десятник Остея тоже знакомца облапил и даже, от земли оторвав, заржал.

– Помню твою сказку про ёжика. Сильный, но лёгкий. Но вырос-то как! Вырос! Прямо и не узнать. Парубок настоящий. Жених. А ну отстранись. Рассмотрю тебя. Ой, подрос. И усы эвон пробиваются. Хм, – Фрол ещё на шаг отступил от Касьяна и теперь Сашку оглядел сжавшуюся в комочек на задке телеги.

– Конокрадка?! Имя подзабыл. Так и таскаешь с собой. Не прогнал. Прямо боярыней смотрится. Тут пару хороших жеребцов украсть надо чтобы такую одёжку справить. Шелка.

– Помогает мне отвары да мази делать…

– Да чего, мне-то что, хочешь серебро на девку тратить, так трать.

– Постой… Фрол… Вы этого того… Тати? Грабить нас удумали? Ты же десятник в дружине у князя Остея? Как так-то? – Коська кивнул на двух подельников Фрола, что стояли перед Орликом, – Твои люди? Тати тоже? Как же так? А князь чего?

– Ай, – махнул рукой, бывший теперь, надо понимать, десятник княжьей дружины, – Князь! Он князь, а мы грязь! Выпороть меня велел. Собака! Пришлось своих же дружинников покалечить и бежать. Эти… ай, мужи по дороге попались. Теперь вот три седмицы уже в лесу живём. Землянку выкопали. Смоляне. Там мор прошёл. В Москву подались. Их поймали дружинники князя Володимира, да на кол хотели посадить, но Господь не попустил, сбежали по дороге в лес, а тут и я на них вышел. Щипаем купчишек. Но не душегубствуем. Так и живём. Да, чего всё об нас, ты-то как в Кремле, Касьян поживаешь? Этот рыжий говорит, что самого князя Димитрия лекарь?

– Лекарь…

Касьян тыковку начал почёсывать, ну чтобы соображалось лучше. Как там, русские своих не бросают. А Фрол для него точно свой. Эти два смолянина не свои, но тут как при СССР продуктовый набор, с шоколадной конфетой «Гуливер» обязательно положены зачерствевшие конфеты «Коровка». Если позвать Фрола к себе на службу, ну, не бросать же его, то эти двое в нагрузку обязательно получатся. Нужен ли ему Фрол? Дурацкий вопрос, меньше, чем через год, в конце лета, сюда ордынцы пожалуют. И иметь в помощниках опытного воя плюс к процентам выживаемости в предстоящей передряги. Денег у него если и не куры не клюют, то прокормить, одеть, обуть и конём одного ратника обеспечить, хватит. А этих двух? Да легко и этих двоих. Стоят ли они того?

– Чем люди твои занимались в Смоленске? – Коська в принципе решил брать уже полным набором, но вот куда их девать?

– Ратники были. В княжьей дружине, – Фрол поманил рукой соратников по татьбе, – Это Демид, а это Касьян.

– Смешно. Два Демида будет и два Касьяна. Фрол, мы в деревеньку едем, Барвиха называется, тут недалече верст семь, наверное. Давайте с нами. У вас лошади есть?

– Как не быть. Справных коней себе добыли. Тут стоят в ста саженях. А чего там в той деревеньке, помощь наша потребуется? – Фрол активнее замахал рукой подзывая тёзок.

Событие девятое

Целый караван получился в итоге. У Фрола и компании не только три верховых жеребца оказалось, но ещё и телега с кобылой. И вся телега была всяким полезным добром завалена, в том числе и четыре мешка ячменя и мешок пшеницы. Договорились они с Фролом так, пока Коська определяется с покупкой подворья в Москве, где-нибудь в районе Трёхгорки, поближе к Кремлю, тати поживут пока в Барвихе, а может и вообще там перезимуют. Если есть хороший дом и баня, то зачем лезть в переполненную Москву. Чего там делать? Клубов с дискотеками нет. Коську защищать? Так никто на него в Кремле не нападает. Готовиться к обороне Москвы? Так рано. Опять же могут татей опознать или князь Остей или Владимир Храбрый, люди их, что знают разбойников. А в Барвихе тишина и поля вокруг с лесами, где можно быстренько укрыться.

– Нужно посмотреть, что за домина. Там мобуть и нельзя зимою жить, сдохнешь от холода. Опять же кто обстирывать будет? – глубокомысленно изрёк Касьян старший. Ратнику лет тридцать, и видно, что в боях побывал. На щеке шрам от сабли или меча и шрам широкий, борода не скрывает.

– Конечно, приедем посмотрим, – согласился с тёзкой Коська.

В Барвиху въехали уже под вечер, солнце почти горизонта или верхушек деревьев коснулось. Пока базар базарили, пока ждали татей этих недоделанных, те целый час собирали бохатство, нажитое непосильным трудом. Плюс дорога до их землянки и обратно.

– А сено же заготовили, и в схроне овса десять мешков? – Демид не рыжий, а сивый, самый возрастной из татей, лет пятьдесят ратнику, оказался и самым домовитым, – сено – клевер сплошной. Жалко бросать.

– И не надо бросать. Если в Барвихе останетесь, то сгоняете несколько раз попозже сюда и вывезете всё.

– Ото дело. Всё вывезем, не сумлевайся, лекарь.

Барвиха Коську озадачила. Боброк старший сказал, что тут семь дворов. Коська прибавил дом самого боярина, который пятистенок и у него восемь получилось. А вот стали они с небольшого холма к реке спускаться и тут вся Барвиха как на ладони. И хоть справа налево считай, хоть задом наперёд, а восемь не получается. Получается одиннадцать. И один ещё домишко на отшибе и оттуда звон раздаётся и дым валит. Ну, не из дома самого, а из кузницы небольшой по соседству. Итого двенадцать. Размножилась деревенька почкованием. Чуть не два раза больше, чем по словам и бумаг… ай, пергаменту.

Это и Демид Рыжий сразу заметил.

– Не туда что ль приехали? Совсем не семь тут домин.

Ну, возможно. Ехали по словесному описанию ключника больше, да по каким-то старинным воспоминаниям самого Демида. При этом несколько свороток с этой дороги было.

– Давайте подъедем и спросим. Чего время терять, – Фрол, понятно, сразу одеяло на себя перетянул, командовать начал.

Спустились с холма. Их заметили и народ попрятался, только два древних деда вышли к рогатке, что перегораживала въезд в единственную улицу поселения. У одного ветерана битвы на Калке был в руках цеп. Ну, если им по роже точно попасть, то кровь пойдёт. Всё из дерева и только два кольца железные. Второй аксакал-саксаул был с топором. Маленьким. Типа томагавка. Возможно, и у русских такое оружие было, когда они по деревьям лазали. Чего уж индейцы не самые умные в мире, додуматься кинуть топор и не гений может.

– Бог в помощь, отцы. А скажите, как деревня ваша называется? – Фрол и тут командирские качества продемонстрировал.

– А вы хто такие? – вроде не похож на еврея дедок, пейцев нет, тюбетейки тоже, в треухе стоит, а отвечает вопросом на вопрос.

– Ты на вопрос отвечай! – взвил коня на дыбы десятник… а бывший десятник.

– Подожди ты за плеть хвататься Фрол, князя вспомни. Так как деревня ваша называется, отцы? Если это Барвиха, то боярин Боброк Дмитрий Михайлович мне её подарил. Я теперь хозяин этих земель. Ну, если это Барвиха. Барвиха?

Коська еле успел ратника остановить, тот уже плетью замахнулся на дедушку с топором, он пошустрее второго ветерана оказался, вылез вперёд с вопросом.

Деды переглянулись, бухнулись на колени, скрипя суставами и побросав оружие стали лбом о мать сыру землю биться.

Глава 4

Событие десятое

Всё же не ошиблись они. Эта деревенька оказалась той самой Барвихой. Почему тогда в ней домов больше? То ли забыл Боброк старший, то ли не посчитал достойным его внимания, а было, как оказалось, прошение трёх старших сыновей выделиться из-под родительской опеки и зажить своим умом. И староста деревни испросил на то разрешение ключника боярина Боброка и получил положительный ответ. А по кузнецу, так прибёг ещё год назад тот с семейством с Рязани, там татаровья у него всё спалили и дом, и кузню, прознал, что мастеров охотно на Москве принимают, вот и ушёл от татаровей подальше. И тоже разрешение старосты получил. Вывод какой? А пофиг боярину на мелкую деревеньку, полно у него таких. Эта, кстати, не совсем Дмитрия Михайловича, а если правильнее, то совсем не его. Это его жены деревенька, ей в приданное князем Дмитрием Ивановичем выданная. А кто у нас жена? А жена у нас мать её… жена – это сестра самого Дмитрия Донского. И дарственная на деревеньку не от боярина Боброка, а от княжны Анны Ивановны. Сейчас ещё те посконные времена, когда приданное до смерти жены ей так и принадлежит. Не одна они с мужем сатана.

А вот с домом боярским не обманул Боброк старший. Дом действительно есть. Да не просто дом, а целое подворье. Там и конюшня на пяток лошадей, и сарайчик небольшой, и сеновал крытый и как это ни странно выглядело беседка настоящая. Есть и в самом деле баня, а не банька, на берегу речки Семинка, что в Москву реку впадает. Это приличное такое строение в три – четыре раза больше стоящих рядом крестьянских банек кособоких. Сам же боярский дом для деревни необычный. Он не полуподвальный, а полутороэтажный, так как мезонин есть под крышей, так ещё первый этаж оторван от земли и имеет настоящий деревянный пол из толстенных плах лиственных, а под ним есть полноразмерный, под всем домом, подвал шесть на девять метров высотою метра в три, и он оббит доской из лиственницы, чтобы не гнила древесина.