Там, где цветут флюсиции

— О чём я тебе и говорю: рановато ты в эту петлю голову сунул. — Роберт резко вернулся к реальности и кивнул на рассыпанный под ногами урожай. — Ладно, философ, ты собирай, собирай, не отвлекайся…

Кен молча бросал горох в мешок и слушал отцовские байки, но все эти истории из прошлого никак не помогали разобраться в том, что творилось у него в душе. Вскоре с повозкой было покончено. Кен лёг спать, но ещё долго ворочался, думая то о Кире, то о Миле, то о той несчастной раненой птице.

Утром, сразу после завтрака, приехал Томас — он хотел забрать часть груза у Роберта.

— Эй, Кен, поможешь Томасу с перевозкой? — с усмешкой подначил отец, затягивая очередной мешок. — А то Кира нам уже один раз помогла, надо и тебе отметиться.

— Без проблем, — отозвался парень.

— О, спасибо. — Томас благодарно кивнул и, направляясь к выходу, обернулся к Роберту: — Ты же заглянешь к нам вечером?

— Конечно. Заодно и Кена заберу. Пусть у вас пока побудет, идёт?

— Разумеется! Марта как раз его приглашала. — Томас остановился в дверях и задумчиво посмотрел на Кена. — Ну… или очень хотела пригласить. Кстати, мы вас всех ждём в гости в следующие выходные. Приезжайте обязательно.

— Спасибо, приедем, — спокойно согласился Роберт.

Кен с Томасом быстро погрузили мешки с горохом в карету. Юноша устроился на козлах рядом с Томасом, колёса скрипнули, и экипаж тронулся. Дорога вела через хвойный бор: наезженная колея ровной полосой делила чащу надвое, под колёсами похрустывали сухие шишки, а воздух был густым от смоляного запаха. Кен покачивался в такт движению и всё думал о Кире.

Перед глазами снова стояла та ночь: запыхавшаяся Кира выбегает из лесной тени к нему на холм, а из кармашка её сумки торчит синий бутон. Она рискнула всем — доверилась ему и пошла за ним к самой пещере. А он вчера, перебирая в ладони горошины, рассуждал, любит ли её вообще. От этой мысли стало стыдно. Признание Милы никуда не делось, но рядом с этим воспоминанием оно вдруг показалось маленьким и далёким. «Нет никаких сомнений. Я люблю её», — подумал Кен и сам удивился, как просто это прозвучало. Все недомолвки, мучившие его всю неделю, теперь выглядели мелочью, которую можно решить одним честным разговором, и на душе стало удивительно легко.

Вскоре чаща поредела, и деревья расступились. Деревня, открывшаяся перед Кеном, оказалась поразительно похожей на его родной Тауртаум: те же соломенные и черепичные крыши, те же заборы, те же дымки над трубами, тянувшиеся к небу тонкими серыми нитями. А он-то воображал себе совсем другие дома и незнакомые дороги. Отличий было два: через всю деревню журчал ручей, поблёскивая на солнце, а у самого въезда стояла большая водяная мельница. Её тёмное от сырости колесо лениво шлёпало лопастями по воде, будто встречало гостей, и от него тянуло речной прохладой и мокрым деревом.

Карета свернула на одну из улочек, скрипнула рессорами и плавно остановилась у двухэтажного дома. Кен с Томасом перетащили мешки во двор. Под ногами похрустывал утоптанный гравий, где-то за забором мерно стучал топор, а в воздухе стоял тёплый запах свежего сена.

— Ты заходи пока внутрь, а я тут всё сложу как следует. — Томас махнул рукой в сторону крыльца и принялся укладывать мешки под навесом.

Перед тем как подняться на крыльцо, Кен мельком глянул вверх и заметил в окне второго этажа лицо Киры. Занавеска дрогнула, и оно тут же исчезло. Дом оказался меньше, чем у его родителей, зато выглядел свежее и наряднее: ставни были выкрашены в мягкий голубой цвет, а на подоконниках, подставив лепестки солнцу, стояли горшки с цветами.

Кен потянул ручку на себя и едва не столкнулся на пороге с Кирой — она как раз собиралась распахнуть дверь изнутри. На этот раз лбы уцелели. Из дома пахнуло тёплым хлебом и сушёными травами.

— Привет, Кен! Я так рада, что ты приехал! — Кира, не дав ему опомниться, потащила осматривать дом, не выпуская его руки. Ступени под их ногами тихо поскрипывали. На втором этаже в узком коридоре, где сквозь маленькое окошко падала полоса пыльного света, висели портреты — разные люди, разные годы. Кен сразу узнал бабушку Киры: тётя Марта была очень похожа на неё. Он невольно задержал взгляд на портрете — ведь это она когда-то пыталась учить Киру читать руны, — но Кира уже тянула его дальше.

— А вот моя комната! — Кира вбежала в комнату и закружилась посередине, раскинув руки, так что подол её платья взметнулся колоколом. — Только я убраться не успела.

Здесь было так чисто, что даже его собственная комната после недели генеральной уборки показалась бы полем боя. Пол блестел, постель была заправлена без единой складки, а в приоткрытое окно тихо вплывал шум ручья.

— А вот и птичка! — Кира подбежала к низкому шкафу в углу и осторожно приоткрыла дверцу. В полумраке на дне стояла корзина, выстланная мягкой тканью, а в ней, нахохлившись, сидел дрэм. — Мне кажется, он чувствует себя хорошо.

— Неудивительно, — улыбнулся Кен. — С такой-то заботой. А где тётя Марта?

— Она ушла на рынок, скоро будет.

Пока ребята рассматривали птицу, которую, по словам Киры, всё-таки смогли вылечить с помощью бабушкиных методов и рецептов, на нижнем этаже заскрипела дверь. Тётя Марта и дядя Томас заговорили о чём-то своём, и до комнаты долетал глухой звук голосов вперемешку с шорохом сумок.

— Я сейчас. — Кира вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

Её шаги отдалялись вниз по лестнице, и в комнате стало тихо. Слышно было только, как тикают где-то далеко часы да шумит за окном ручей. Дрэм смотрел на Кена, моргая и мотая пернатой головой, поглядывая то одним глазом, то другим, словно что-то решал про себя.

— Ничего, скоро ты вернёшься к своей семье, — прошептал Кен.

Он ещё раз осмотрел комнату, прошёлся по ней и заметил, что на столе Киры, в пятне вечернего света, лежит сгоревший цветок — бутон флюсиции, который она брала с собой на вылазку к пещере. Ведь именно этот цветок подарил ей Кен, и она сохранила его, несмотря на то что выглядел он совсем жалко: почерневший, скрючившийся, похожий на обугленный огарок. Вокруг него темнела зола, которая понемногу осыпалась от дуновения ветра или лёгкого сквозняка, и по столу медленно расползалось серое пятнышко пепла.

Кен протянул руку к флюсиции, но за спиной раздался голос:

— Если его тронуть, он рассыпется совсем.

Кен вздрогнул и отдёрнул руку. Кира стояла в дверях. Он даже не слышал, как она вернулась.

— Зачем ты его хранишь? — спросил он, оборачиваясь, и голос прозвучал чуть выше обычного.

— Ты мне его подарил, — спокойно ответила Кира.

— Но он же страшный, давай я другой сорву.

Кира подошла вплотную. От её серых глаз, всегда готовых к шутке, не осталось и следа насмешки.

— Мне не нужен другой, Кен. Разве я не говорила? Больше не…

— Не рвать цветы, я помню, — перебил Кен.

— К тому же цветы вянут, если их убивать.

— Срывать, — поправил Кен.

— Этот я хочу оживить. Пока не особо получается, как видишь. — Она покосилась на чёрный бутон, и голос стал тише. — Он для меня много значит.

Кен не нашёл, что ответить. Все слова, которые приходили на ум, казались то слишком лёгкими, то слишком громкими для этой тихой комнаты. Он посмотрел на чёрный бутон, потом на Киру. Она стояла совсем близко и молчала, опустив глаза, и ему вдруг показалось, что слова тут не нужны.

Он медленно шагнул к ней и обнял. Кира замерла, будто не ожидала этого, но уже через секунду уткнулась лбом ему в плечо и осторожно, почти невесомо сжала пальцами ткань его рубашки. От её волос пахло сушёными травами и дымом печи. Кен боялся пошевелиться и слушал, как за окном шумит ручей, а где-то внизу тикают часы.

Тишину разорвал резкий пронзительный крик.

Подростки вздрогнули и разом отпрянули друг от друга. Из приоткрытой дверцы шкафа донеслось беспокойное хлопанье крыльев. Кира первой бросилась к корзине, Кен поспешил следом. Дрэм метался по дну, цеплялся когтями за мягкую ткань и снова и снова вскрикивал, поворачивая голову то к окну, то к ним.

— Тише, тише, — шептала Кира, подставляя ладонь. — Всё хорошо, ты дома.

— Кажется, он просто хочет вылететь, — тихо заметил Кен, глядя на растрёпанные серые перья.

Дверь скрипнула. В комнату заглянул дядя Томас, всё ещё в пыльной рабочей рубахе, с мешочком гороха под мышкой. Он перевёл взгляд с птицы на подростков, и в его глазах мелькнула улыбка.

— Слышите, как надрывается? — Томас кивнул на корзину. — Марта ещё утром сказала, что он совсем окреп. Птице пора на волю, он уже сам просится.

Кира осторожно прижала дрэма к груди. Он перестал кричать, но продолжал беспокойно вертеть головой.

Ребята так и поступили. Кира взяла корзину с дрэмом, Кен придержал для неё дверь, и они вышли на задний двор. Там пахло сеном и сырой землёй, где-то за забором всё так же журчал ручей. Калитка в конце двора вывела их прямо на тропинку, а та через несколько шагов нырнула в лес. Они не стали заходить далеко вглубь: Кира сказала, что дрэмы и сами любят держаться у края чащи.

Дрэм в корзине притих и только слегка вертел головой, будто чувствовал, куда его несут. Вскоре впереди послышался знакомый шумный гомон, шелест множества крыльев и короткие резкие перекрики. Подростки переглянулись и пошли на звук.

Тропа вывела их на небольшую опушку. На низких ветках, плотно прижавшись друг к другу, сидела стая дрэмов. Серые птицы разом замолчали и повернули головы к незваным гостям. Десятки круглых глаз смотрели на Кена и Киру, не мигая. Кен даже перестал дышать.

— Давай здесь, — шепнула Кира.

Они поставили корзину на траву и осторожно откинули крышку. Дрэм не вылетел. Он только выпрямился, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на недоверие.

— Отойдём, — тихо предложил Кен. — Мы ему мешаем.

Они отступили за густые кусты, откуда было видно всю опушку, и присели на корточки. Несколько долгих секунд ничего не происходило. А потом одна из птиц сорвалась с ветки и, коротко взмахнув крыльями, села на край корзины. За ней другая. Потом третья. Скоро вся стая спустилась вниз и тесно обступила корзину, перекликаясь тихо и почти ласково.

Дрэм выбрался из корзины и встал среди сородичей. Они касались его клювами, расправляли ему растрёпанные перья, теснились вокруг. Кира прижала ладонь ко рту. Кен заметил, что она улыбается, а глаза у неё блестят.

Какое-то время птицы просто сидели рядом, все вместе, и в лесу стало совсем тихо. Потом их спасённый дрэм встрепенулся, подобрался и вытянул шею вверх, словно прислушиваясь к чему-то. Крылья дрогнули, дрэм взмыл вверх. Всего на секунду Кену показалось, что всё получилось: серый силуэт мелькнул над кронами, расправив крылья.

Потом из ветвей на него обрушились сразу три птицы, а за ними ещё две. Они налетали с разных сторон, били клювами и крыльями. Дрэм вскрикнул, закрутился и камнем полетел вниз, в траву.

— Что они?.. — выдохнул Кен.

Стая сорвалась с веток. Десятки птиц разом упали на опушку, и там, где только что стоял спасённый дрэм, поднялся серый клубок перьев. Слышались хриплые злые крики и глухие удары клювов.

Кира уже не сидела рядом. Кен даже не заметил, как она вскочила и выбежала из-за кустов.

— Уходите! — закричала она, размахивая руками. — Прочь! Прочь отсюда!

Она влетела в самую гущу, и птицы шарахнулись в стороны. Несколько секунд над опушкой стоял оглушительный шум крыльев, а потом стая взметнулась вверх и растворилась между деревьями. Стало тихо.

Кен медленно вышел из укрытия. Кира стояла на коленях посреди опушки и шарила взглядом по траве. На земле валялись серые перья, а на дне корзины темнело несколько капель крови. Самого дрэма нигде не было. Только где-то высоко над кронами, в стороне от остальной стаи, прозвучал короткий одинокий крик.

Кен подошёл ближе. Кира подняла на него растерянное лицо. Губы у неё дрожали.

— Я не понимаю… — сказала она почти шёпотом, чуть ли не плача.

Кен опустился рядом с ней на траву. Сначала он просто молчал, потому что любые слова казались ему сейчас лишними. Потом осторожно положил ладонь ей на плечо.

— Ты всё сделала правильно, — тихо сказал он. — Ты его вылечила и привела домой. Остальное от нас уже не зависело.

— Но они же его… — Кира не договорила и спрятала лицо в ладонях.

— Не знаю, почему так вышло, — признался Кен. — Но он улетел сам. Он мог остаться лежать, а улетел.

Кира ничего не ответила. Она долго сидела, не шевелясь, потом подняла с земли пустую корзину и поднялась на ноги. Кен не стал её торопить.

Домой они пошли молча. Тропинка петляла между деревьями, а вокруг как ни в чём не бывало шумел лес. Кира шла впереди, прижимая корзину к груди, и Кен видел, как у неё время от времени вздрагивают плечи. Она плакала тихо, почти беззвучно, и от этого ему было ещё тяжелее. Несколько раз он порывался заговорить, но каждый раз слова застревали в горле. Тогда он просто шёл рядом и держался чуть ближе, чем обычно.

Лес закончился неожиданно, как всегда. Деревья расступились, впереди показались заборы и крыши деревни, а над ними поднимался дымок из труб. Кира сделала шаг на открытое место и вдруг остановилась.

На её плечо что-то мягко опустилось.

Кен замер. Кира повернула голову, и в её глазах, ещё мокрых от слёз, отразилось удивление.

На плече сидел тот самый дрэм. Серые перья на его боку были растрёпаны, у крыла темнела корочка запёкшейся крови, а на голове не хватало нескольких пёрышек. Но он держался прямо, глядел ясно и спокойно, и совсем не походил на раненую птицу. Он чуть склонил голову набок и посмотрел сначала на Киру, потом на Кена.

Кира не шевелилась, боясь спугнуть его даже дыханием.