Заноза для Тёмного декана, или Сказка об оживших сапогах

— В тубусе. У него боевой тубус из вываренной кожи, фамильный, с гербом. Заговорён от вскрытия чужими.

Я закрыла глаза. Вываренная кожа. Интересно.

— Идём, — сказала я.

Дора вцепилась в одеяло.

— Я… я не смогу. Там темно, там мёртвые, там Селеста…

— Дора, — я обернулась в дверях. — Оставайся, правда. Никто тебя не осудит.

Банши посидела секунды три. Потом со стоном сползла с кровати, замотала лицо шарфом по самые брови и пошла за нами, шёпотом перечисляя все способы, которыми мы сегодня умрём.

Лестница в крипту начиналась за старой прачечной, и её никто не охранял — видимо, потому что ни один нормальный человек туда добровольно не полез бы. Ступени были сырые, стёртые до блеска, стены сочились водой. На третьем пролёте нас бесшумно обогнал чёрный кот с наглыми жёлтыми глазами, тот самый, что вечно спал у меня на подоконнике. Он прошёл вперёд с таким видом, будто вёл экскурсию, и растворился в темноте.

— Плохая примета, — сообщила Дора в шарф.

— Он мышей ловит, — сказала Бриджит.

Мы вышли в низкий сводчатый зал, и я невольно задержала дыхание.

Крипта была огромной. Вдоль стен тянулись деревянные стеллажи-костницы, и крышки на них были стянуты старыми, чёрными от времени кожаными ремнями крест-накрест. В центре, на каменной плите, горели десятка два сальных свечей, и вокруг них стояли фигуры в капюшонах, старательно держа руки в скорбных жестах.

Кассиан де Морт стоял ближе всех к плите, опираясь на свою трость с серебряным черепом. Плащ с алым подбоем он расстелил по камню, как коврик.

— …и потому завтра, на рассвете, — вещал он, — факультет наконец узнает, кого ему подсунули. Я лично зачитаю это вслух. У главного входа. Чтобы слышали все, включая бытовиков.

— Кассиан, — недовольно протянула Селеста Блэквуд, кутаясь в мех. Пластырь с её носа наконец сняли. — А если декан…

— А декан узнает последним, — Кассиан похлопал по тубусу на поясе. Тёмный, лакированный, с тиснёным гербом. Мой смертный приговор лежал внутри, свёрнутый в трубочку. — Ему тоже будет полезно послушать.

Мы стояли в тени за крайним стеллажом. Пять шагов. Даже меньше.

Я посмотрела на Бриджит и кивнула.

Бри спокойно, без единого пафосного жеста, сложила пальцы в замок и опустила руку к полу. Где-то под дальними стеллажами глухо, сухо застучало и через мгновение из темноты в круг света выкатились три крысиных костяка, деловито застучали лапками по камню и организованной колонной пошли прямо на «Клуб Праха».

— Кто это сделал?! — взвизгнул Люциус, отпрыгивая.

— Прах не терпит суеты! — рявкнул Кассиан, разворачиваясь спиной ко мне и тыча тростью в крыс.

Я подняла ладони.

Больно было сразу. Больно было так, что перед глазами поплыли зелёные круги, а сквозь бинт на правой руке медленно проступило тёмное пятно. Я стиснула зубы и всё-таки протянула тонкую, тугую нить силы через воздух — мимо капюшонов, мимо свечей, прямо к тёмному лакированному боку тубуса.

Свой воск я узнала бы из тысячи. Он был там, внутри. Крохотная капля на краю сложенного листа.

Я зацепилась за неё, как за узелок на нитке, и потянула.

Внутри тубуса что-то сухо, коротко хрустнуло.

Кожа письма села мгновенно — так садится испорченная заготовка у нерадивого подмастерья. Растянутые сотню лет назад волокна с наслаждением сжались обратно, лист свернулся сам в себя, скручиваясь в твёрдый чёрный рог, а чернила, которым больше не на чем было держаться, поплыли и слились.

А следом села и сама вываренная кожа тубуса. Швы стянулись, крышка вошла в горловину намертво, и по всему боку с тихим щелчком разошёлся аккуратный лаковый паучок трещин.

Всё. Заготовка была загублена. Отец бы мной гордился. Или всыпал.

Но, как обычно, на этом моя бытовая магия не успокоилась.

Импульс, вышедший из моих ладоней, был грубым, я не могла держать его тонко перебинтованными пальцами. Он выплеснулся волной и пошёл по крипте, ища всё, что когда-то было живым.

Сальные свечи вспыхнули втрое ярче и потекли жирными реками.

Старые кожаные ремни на костницах напитались силой и натянулись, как тетивы, разом, по всему залу — с длинным, протяжным скрипом, от которого заложило уши. Крышки поползли. Дерево застонало и распрямилось.

И вся будущая элита Империи с воплями кинулась к лестнице.

— Оно проснулось! — визжал Люциус.

— Мой плащ! — визжал Кассиан, у которого бархат под ногами внезапно расправился, задрался и попытался укутать хозяина, как заботливое одеяло.

Дора, до этого стоявшая в оцепенении, набрала полную грудь воздуха и издала тонкий-тонкий, дрожащий звук на самой границе слышимости.

Все двадцать свечей погасли одновременно.

— Ой, — сказала Дора в темноте. — Это я?

— Это ты, — с искренним уважением подтвердила Бриджит, подхватывая её за локоть. — Идём, звезда. Марго, за нами!

Я не пошла.

Потому что за секунду до того, как погас свет, я почувствовал