Люцик, я не твоя героиня! Хроники Археоморфа

Однако всё шло не так, как полагали противники. Удар не сковал Азраила. Наоборот, он запустил какой-то свой иной механизм. Тело стало стремительно увеличиваться до размеров крупного тигра, а затем — больше. Из лопаток с треском прорвались два огромных крыла — не птичьих, не из простых перьев, а будто сотканных из тьмы и звёздной крошки. Задние лапы стали мощными, а передние обрели длинные клинки-когти, что, казалось, источали какой-то неземной, ночной свет серебристой луны. Морда вытянулась, но сохранила кошачьи черты: огромные уши с кисточками, алые глаза без зрачков, острые клыки, с которых теперь срывался чёрный, смоляной пар. И вокруг него воздух шёл крупной рябью, мебель трещала, а стёкла вот-вот грозились лопнуть.

Глава 8. 2. Вторжение

Тогда я ещё не знала, что это не полный Археоморф, а лишь пролом в проклятии — рваная, нестабильная форма, которая пожирает его изнутри. Я впервые видела не кота, не бога, а раненую, яростную химеру, готовую разорвать реальность, чтобы защитить меня.

Он рванулся вперёд, и мир вокруг нас сломался. Буквально. Сначала я услышала звук — не рык, не шипение, а низкий, вибрирующий гул. Я ощутила нарастающее давление на виски, а затем резко заложило уши. Воздух схлопнулся, как при разгерметизации. Стёкла лопнули, разлетаясь мелкими осколками. А чёрная тень, в которую превратился мой кот, столкнулась с первым противником.

Одного взмаха крыла хватило, чтобы человека вынесло спиной вперёд через оконный проём вместе с рамой, остатками стекла и занавесок. Я услышала глухой удар и звон разбитого стекла где-то внизу, во дворе. К горлу подкатила тошнота.

Второго Люцик настиг у двери. Тот пытался читать заклинание, но не успел — чёрная лапа с серебряными когтями пригвоздила его к полу, и я увидела, как амулет в его руке вспыхнул и рассыпался пеплом. Боевик закричал, но крик оборвался, когда его тело обмякло.

Третий оказался быстрее. Или злее. Он не стал размениваться на магию — просто метнул в Люцика узкий клинок, сотканный из отражений. Я увидела, как он летит, — полупрозрачный, мерцающий, словно осколок зеркала, заточенный до невидимости. Люцик не стал уворачиваться. Клинок вошёл ему в плечо — туда, где у обычного кота была бы лопатка, а у этого создания, кажется, находился вихрь из тьмы и звёзд. Из раны брызнуло чёрным, и мой крик вырвался сам собой:

— НЕТ!

Люцик даже не покачнулся. Только издал этот звук — уже знакомый мне рокот и развернулся к нападавшему. Тот попытался отступить, но не успел. Люцик взмахнул крылом, и противника подбросило в воздух, пронесло над моей кухней, а затем вышвырнуло в ту же дыру, что и первого. На этот раз без стекла — оно всё уже лежало внизу.

Я сидела за кухонным островком, зажмурившись. Меня трясло, но я пыталась сдержать дрожащие зубы. Выходило плохо. Хотелось кричать, но сделать этого я не могла. Горло словно сдавили невидимые тиски. Я слышала, как где-то в квартире что-то падает, трещит, лопается. Пахло озоном, пылью и — почему-то — мокрой шерстью.

А потом наступила тишина. Такая плотная, что я испугалась ещё сильнее. Хотя думала, что сильнее уже невозможно.

Когда наступила тишина, я осторожно выглянула из-за островка.

Квартиры больше не было. Вместо неё — декорации к фильму-катастрофе. Выбитая дверь лежала на полу. В дверном проёме клубился дым. Стены покрыты трещинами, пол усыпан осколками, клочьями тьмы и какими-то чёрными лоскутьями, которые медленно таяли. Мой любимый торшер лежал на боку, расколотый пополам. Журнальный столик — щепки. Ноутбук чудом уцелел — лежал под упавшей подушкой.

И посреди этого хаоса стоял он.

Огромный. Крылатый. Чёрный, как сама ночь. Он тяжело дышал, и из его пасти вырывались клубы пара. Рана на плече пульсировала чёрным, но он стоял. Не падал. Стоял и смотрел на меня.

Наши взгляды встретились, и я прерывисто выдохнула. Сердце, казалось, пропустило удар, забирая последнюю возможность говорить.

В его алых глазах не было ни торжества, ни жажды крови. Только отчаянное, лихорадочное усилие — не сорваться. Не потерять себя. Не навредить мне.

И он сдерживался.

В этот момент я поняла, что больше никогда не смогу назвать его «просто котом».

Люцик сделал шаг ко мне — и его тело прошила судорога. Крылья дёрнулись, рассыпаясь пеплом, контуры поплыли, и огромный зверь начал опадать, точно тень на рассвете. Ещё секунда — и на полу, среди обломков моей прежней жизни, лежал обычный чёрный мейн-кун. Весь мокрый и с рваной раной на плече.

Я бросилась к нему, не помня себя.

— Люцик! Люцик, ты слышишь меня?!

Он лежал на боку, хрипло дыша. Раненое плечо вздымалось короткими, рваными толчками. Шерсть слиплась от крови — или того, что у него заменяло кровь. Глаза оставались полузакрыты. Тогда я опустилась на колени, осторожно подняла его на руки, прижала к груди. Он казался горячим, словно подожжённая щепка, и лёгким — слишком лёгким для того существа, которым был минуту назад.

— Ты справился, слышишь? Ты их всех… всех раскидал… Ты только держись, я сейчас… я что-нибудь придумаю…

Мои руки дрожали, слёзы катились по щекам, я даже не пыталась их вытирать.

Нет, это всё не закончится вот так. Ибо я была бы не Катерина, чтобы так просто сдаться.

Люцик приоткрыл глаза. В них больше не было ни алого, ни янтарного — только мутная, пустая растерянность. И тогда я услышала его. Не голос — шёпот. Даже не шёпот — эхо, будто сквозь толщу воды:

— Я… не помню… сколько их было… Где мы…

Он смотрел на меня, и в его взгляде не было узнавания.

— Кто ты?

Я замерла. Внутри что-то оборвалось — тонко, безнадёжно. Он забыл. Забыл не только бой, не только последние дни. Он забыл меня.

Возможно такова плата за прорыв проклятия. За эту чудовищную, нестабильную форму. За спасение моей никчёмной жизни.

Я прижала его крепче, осторожно, чтобы не задеть рану, и зашептала — сбивчиво, глотая слёзы:

— Я Катя. Я твоя… я твой человек. Ты только что спас меня. Ты разнёс половину квартиры и выкинул троих культистов в окно. А до этого ты жил у меня, воровал лосося и притворялся обычным котом. И я… я не позволю тебе это забыть. Слышишь?

Люцик перестал дрожать. Его лапа слабо дёрнулась и коснулась моего запястья. Всего на секунду. Но этого хватило.

— Не смей меня забывать, — прошептала я. — Я стану твоей памятью.

Он закрыл глаза. Его дыхание выровнялось, стало тише, но всё ещё с хрипом.

Я сидела посреди руин своей квартиры, прижимая к себе древнего бога в теле кота, и понимала: мы больше не можем здесь оставаться.

Мысль пришла моментально. Пришлось действовать почти на автомате.

Сначала — Люцик. Я достала из шкафа старый спортивный плащ, тот самый, в котором когда-то бегала по утрам (до того, как лень окончательно победила), и осторожно завернула в него кота. Он не шевелился. Только слабое мурлыканье — не от удовольствия, а от боли — говорило, что он ещё жив.

Потом — вещи. Спортивная сумка. Ноутбук. Зарядка. Документы. Пакет кошачьего корма, который всё равно никто не ел. Я двигалась быстро, потому что знала: время уходит. Ксардан не посылает одиночек. За этой тройкой скоро придут другие. Или полиция. Или и то, и другое.

Я перешагнула через выбитую дверь и вышла в подъезд. Тишина. Никто не выглянул на шум, никто не вызвал МЧС. Я тогда ещё не знала, что Ксардан умеет ставить полог тишины — эдакий купол беззвучия, внутри которого можно вырезать целую квартиру, и никто не почешется. А может, соседи просто привыкли, что у писательницы из двадцать третьей вечно что-то взрывается. Кто их знает.

На улице лил холодный осенний дождь. Я стояла под козырьком, прижимая к груди завёрнутого в плащ кота, и пыталась поймать такси. Видок у меня был тот ещё: растрёпанная, с размазанной тушью, в перепачканном кровью (я надеялась, что это была кровь, а не что похуже) плаще, с воющим от боли животным на руках. Три машины проехали мимо.

Четвёртая остановилась.

Водитель — пожилой, усатый, с лицом человека, который много лет возит всякое и уже ничему не удивляется, — косился на меня в зеркало, пока я устраивалась на заднем сиденье.

— В ветеринарку срочно, — выдохнула я. — Кот подрался с собакой.

Водитель покосился на Люцика, из-под плаща которого торчало перепачканное ухо, и хмыкнул:

— С собакой, говоришь? Похоже, собака была размером с медведя.

— Очень злая собака, — согласилась я. — И очень большая.

Он не стал спорить. Назвал адрес, машина тронулась.

Люцик лежал у меня на коленях и мурлыкал. Этот звук — низкий, вибрирующий, — проходил сквозь плащ, сквозь мою одежду, прямо в рёбра. Я гладила его по голове, по мокрой шерсти, и повторяла, как мантру:

— Я стану твоей памятью. Ты не забудешь. Я запишу всё, каждую деталь. Каждую чёртову мелочь за все твои тысячи лет.

Я ещё не знала, что так начнётся «Исповедь Археоморфа». Во мне билось лишь одно желание. Я просто не могла позволить ему исчезнуть.

Машина везла нас сквозь дождливую ночь, прочь от руин моей прежней жизни. На коленях у меня лежал древний бог, запертый в теле кота, и доверчиво спал, забыв собственное имя. А я клялась, что стану его памятью. Даже если для этого придётся записать всю его чёртову вечность.