Майор Максимов в поисках древнего артефакта

- Он же мне говорил, что каждый человек только раз может воспользоваться переходом, - вспомнил Максимов и начал рассуждать. - Так что, решил рискнуть еще раз? Не сказал вчера, что собирается дальше отправиться. И куда его теперь занесло, как далеко? Вообще, от чего это зависит? От случайности, или все же от человека? Может и не хотел, да отправили его дальше. Там он нужен, а здесь выполнил свое... Хотя сидор он не для прогулки на день в тайгу собрал... Может со мной больше не захотел про кражу и убийcтво говорить? Почему нет, если знал что-то - следствие, допросы. Как минимум свидетель! Не со мной за чаем поболтать.

Максимов огляделся, понял, в какую сторону идти к пещере и хотел уже спуститься вниз. Но в утоптанном снегу что-то блеснуло. Майор наклонился и поднял шнурок с крестиком и тряпичным коконом, - Вот значит как! Отправился Паисий с первым солнечным лучем до места своего конечного назначения. А шнурок?! Что он, сам с шеи упал? Так не порван вроде. Может Паисий его снял и руку в последний миг разжал? Тогда мне крестик оставил, так выходит. Вот только в будущее мне никак нельзя, и так дел хватает, семья, Даша, сын... А может Паисий исчез, а крестик хотя и был на шее здесь остался. Опять же мне оставили, не Паисий, а неведомое, нашим миром управляющее...

Не стал Максимов конечно надевать шнурок себе на шею, положил в карман и спустился вниз. Пора было идти дальше к пещере. Правда зачем, он и сам еще не знал. Действовал больше по наитию, приходящему неизвестно откуда и как. Знал, нельзя над такими вещами задумываться, иначе можно было все испортить, или даже сделать что-нибудь непоправимое, фатальное.

Вот и в этот раз майор вышел из леса правильно, до отрогов Урал Камня оставалось совсем недалеко. Только почувствовал на себе взгляд не враждебный, не тяжелый, но знакомый и очень дорогой. Взгляд был не в спину, а в лицо. И чем ближе Максимов подходил к каменной стене, взгляд становился все более явственным. Уже виднелось темное отверстие пещеры, стало возможным разглядеть и участок гладкой вертикальной стены, а потом и все еще сохранившийся портрет женщины.

Ирина Николаевна?! - Максимов остановился метрах в двадцати и растерялся, что случалось с ним крайне редко.

Реальность и наваждение

- Не может быть, - прошептал Максимов, не смея сделать хотя бы шаг вперед. Он хорошо знал, когда был нарисован портрет на скале, лет семьсот назад. И нарисована была Миролюба, жившим с ней Райдой.

А тут еще из ниоткуда словно потянуло ароматом сигарет, которые курила Ирина Николаевна. Майор даже пошвыркал носом для верности, и точно - приятный запах не пропал, а даже усилился, стал более явственным!

- Наваждение, - продолжал шептать Максимов, затем растер лицо выпавшим ночью снегом и наполнил им враз пересохший рот.

Вроде полегчало, аромат сигарет развеялся, и майор все же смог сделать несколько шагов вперед по скрипучему снегу. И тут произошло еще одно чудо, а возможно наоборот, просто наваждение развеялось. Вблизи портрет женщины даже не напоминал Ирину Николаевну. А краски хотя и не выцвели, но сильно потускнели. О каком-то сходстве с Ириной вблизи говорить вообще не приходилось.

Максимов провел рукой по изображению, как бы стряхивая с него пыль и снежинки. Камень оказался холодным и шершавым. - А ты что, хотел? - Усмехнулся Майор. - Тепло почувствовать и бархатистость кожи? - К слову будет сказано, Петр Сергеевич только раз коснулся руки Ирины Николаевны, да и то совершенно случайно, когда помог ей прикурить, чиркнув зажигалкой.

- Собственно и делать-то мне здесь нечего, - продолжал рассуждать Максимов. - Надеялся, Паисий что пояснит, даже если и не пояснит, то вспомнит мелочь какую нибудь, подробность. А он сбежал, и непонятно, разные могут быть на то причины - случайность, собственно бегство... А может кто и подтолкнул его к такому... Ирина Николаевна, например. - Привидевшийся образ загадочной женщины теперь не давал покоя майору.

Тем не менее, надо было что-то делать. Хотя бы устроиться на ночлег, если и не нормальный, то не под открытым небом. Максимов залез в пещеру и обнаружил, что некогда закрывавший вход притвор давно развалился. И в небольшом гроте произошли изменения. Паисий писал, что в холодном и сухом воздухе пещеры тело Христо высохло и стало похожим на мумию.

Теперь же остались одни кости, время взяло свое. А оловянный крестик Паисия на шнурке, когда-то одетом через голову мумии, провалился между ребрами в грудную клетку. Максимов подумал вернуть крестик и кокон, ранее принадлежавший Христо, даже достал его из кармана, но не стал этого делать. Чутье подсказывало, надо оставить его у себя. Правда для чего, вернее кому он мог понадобиться, майор не знал, понимая, что сам не воспользуется переходом в будущее. Причем пришло осознание - держали даже не семья, служба, а ненужность в будущем и полная неизвестность. Надо было понимать и чувствовать свое предназначение.

Максимов убрал крестик обратно в карман, натаскал в пещеру сушняка, которого в округе хватало, развел в очаге костер. Внутри тут же стало светлее. И повесил над огнем котелок. В этот раз вода была не снеговая, а из каменного колодца, сделанного когда-то Райдой. Дым уходил вверх и просачивался через трещины в скале наружу. Вот только через лаз в пещеру холодом с улицы тянуло основательно. Майору не осталось ничего другого, как завесить его своей сталеварской курткой.

Косточки Христо Максимов трогать не стал, посчитал это кощунством, и устроил себе спальное место все из того же лапника в дальнем углу пещеры, где когда-то отдыхали Мира, Люба и Назия, каждая в свой век, в свое, отведенное провидением время. Тут же сохранились и деревянные плошки, которыми пользовался еще Райда, готовя свои во истину волшебные краски. Только в них теперь даже разноцветной пыли не осталось, а со свода пещеры накрошилось мелкой крошки.

Петр позволил себе протереть их, посчитав, что никакой беды от этого не случится, и аккуратно сложил у стены, вложив меньшие в большие. Плошки были теплыми, но никакого чуда в этом не усматривалось. Просто дерево, пусть и мертвое, всегда оставалось теплым. Удивиться можно было другому - плошки не потрескались, пролежали века, а оставались как новые.

Среди кухонной утвари нашлась чугунная сковородка. Максимов сдвинул вскипевший котелок в сторону, засыпал в него заварки, оставил настаиваться. А на угли поставил сковороду и положил на нее несколько ломтей сала. Вообще-то соленое сало, да еще с мороза, хорошо нарезать тонкими ломтями и есть с хлебом так. Но Максимов любил и другое, если можно сказать блюдо. Хотелось горячей еды. Жир вытапливался, Петр макал в него ржаной хлеб, а поджарившееся сало резал на маленькие кусочки и отправлял следом в рот.

Как автор, не берусь судить о пользе или вреде такой еды, но доводилось и мне так питаться. Честно скажу, под рюмку закуска исключительная. Конечно если ничего другого под рукой нет. Ну ладно, вернемся к Максимову.

А он таким образом сытно поев, запил все горячим чаем и остался очень доволен. Настроение у майора после бегства или исчезновения Паисия поднялось. Он вылез из пещеры, надев куртку сталевара, и решил осмотреть окрестности. На портрет Миролюбы, так Максимов для себя решил, не оглядывался во избежание новых ненужных ассоциаций. Надо отметить, и запах сигарет Ирины Николаевны больше не ощущался. Морозный воздух был свеж и приятен по своему.

Сначала майор нашел захоронение человека, пытавшегося похитить картину еще во времена Христо. Каменная насыпь никуда не делась, только поросла травой, пожухлой в осень. Максимов попытался понять, что имел ввиду Паисий, написав, что рядом с этим местом смердило. Но ничего не почувствовал. Морозный воздух был также свеж. Быть может время сделало свое дело, выветрив остатки злых помыслов человека, так и оставшегося неизвестным.

Могилу Райды Максимов нашел с трудом лишь благодаря описанию места Паисием. Крест давно пророс, а теперь превратился в развесистую березу весьма приличного возраста. Ствол дерева был неровным, белую кору покрывали черные оспины, она местами треснула, образовав своеобразные раны. Перт прикоснулся к дереву осторожно, кора была холодной. И после этого касания, как порыв ветра пронесся в вышине, и ветви березы зашумели.

- Спи спокойно, - прошептал Максимов, не потревожу тебя. - Слова относились и к Райде, и к дереву. Да оно наверное и стало воплощением древнего художника.

Затем Петр решил восстановить притвор в пещеру. Маленький топорик и нож из набора, крепились к одной рукоятке и были приобретены Максимовым недавно, оказались очень удобными для недолгих походов в тайгу. А притвор пришлось собирать из тонких березок внутри пещеры, через небольшое отверстие занести его внутрь было нельзя.

Поправил Максимов и каменный колодец, из которого брал воду на чай. Об удивительных свойствах этого колодца Паисий тоже написал. Вода в колодце действительно обжигала. И трудно было понять, что это - холод или жар. Очень хотелось погрузиться в колодец, в эту каменную яму, но Петр не стал рисковать, очень хорошо помнил незамерзающий источник вечного деда Матвея, в котором умылся и воды из которого напился.

Не сказать, что это было плохо, скорее наоборот, мир стал восприниматься совсем по другому, появились новые оттенки. Только внутренние изменения в тот раз надолго выбили Максимова из нормального состояния. А чай на воде из каменного колодца оказался вполне обычным. Так решил Петр, вскипятив воду. За делами и день прошел. Осенние дни еще не самые короткие, но уже не летние, темнеть начинало рано.

- Разожгу-ка я пожалуй костер у пещеры, - решил Максимов, захотелось ему посидеть у огня на свежем воздухе, пусть и морозном. - Да заварю еще свежего чайку.

Костер разгорелся быстро, и чем пламя становилось ярче, тем больше сгущалась тьма вокруг, так казалось. Вода в котелке закипела быстро, Петр отодвинул его в сторону на край перекладины и сыпанул заварки побольше, чтобы покрепче получился. А потом и сковородку пристроил на угли, решив опять пожарить сало. Оно быстро зашкворчало на растопившемся жире, распространяя вокруг вкусный запах.

- Ну, теперь только гостей ждать, - проговорил вслух Максимов, переворачивая пластики сала на сковородке. Сказалось это как-то само, вроде даже невзначай. Хотя как знать.

- А вот и я, - в круг света вышел бородатый человек в домотканой одежде, - Звал? На запах пришел, уж очень сало твое аппетитно пахнет. Не утерпел.

- Звал, - Петр вроде как и не удивился, помнил, как к костру Паисия собрались бывшие обитатели пещеры. - Сесть вот только не на что.

Знаю, я вот тут по дороге чурбачок прихватил, - бородач поставил у костра деревянный обрубок и примостился на нем.

Рассказ ночного гостя

- Угощайся, - Максимов подвинул сковородку ближе к пришедшему из темноты бородачу, отрезал от каравая приличный кусок хлеба и протянул гостю. - Сало ножом подцепляй, горячее. Тебя Райда зовут?

- Зови так, - неопределенно ответил бородач, не объясняя, и сам поинтересовался, - А ты из новых?

- Это как? - Не понял Максимов.

- Ну из нынешних значит.

- Считай, что так, - усмехнулся майор, - Петром зовут.

- Вот и познакомились.

- А ты хлеб в сковородку макай, вкуснее будет, - посоветовал Максимов.

- И правда что, - Райда попробовал и похвалил. - Все в прок.

- Не пробовал так раньше?

- Не приходилось, свиней у нас не держали.

Помолчали, пока ели. Сковородку умяли полностью, от каравая осталось совсем немного.

- Не объел я тебя? - Поинтересовался Райда.

- Завтра в Колучино все равно возвращаюсь.

- А тут что делал?

- Картину украли, ну ту, которую ты нарисовал.

- Хорошие дела, - встревожился гость. - Ты стало быть по сыскному ремеслу будешь?

- Сыскарь, - согласился Максимов. - Раньше нас также звали?

- Как только не звали, - неопределенно ответил Райда и поинтересовался, - А Паисий где.

- Вчера пропал, - майор пожал плесами, - не знаю, что и думать. Вот, шнурок с крестиком остался. - Максимов достал из кармана найденный предмет. - С ним-то что делать?

- У себя оставь.

- Себе? - Уточнил майор.

- Говорю же, у себя... не потеряй, храни пока.

- Как скажешь, - согласился Максимов и убрал крестик обратно. - Про Паисия, что думаешь?

- А что тут думать, - Райда пожал плечами, - человек слаб. А картина ему была доверена... Не уберег он значит, сыскарь?

- Не стал бы я так говорить...

- Не знаешь?

- Нет, - сознался Максимов, - а напраслину на человека наводить не хочу.

- Это как? - Не понял Райда

- Ну... оговаривать.

- Понятно. Оговор, он дорогого стоит.

- Вот и я о том же... Не пойму вот что. В церкви много добра разного, золота, серебра, а взяли твою картину. Иконой она считалась, причем чудотворной.

- Придумал себе человек забаву, - усмехнулся Райда и спросил, - А в котелке твоем что?

- Чай, пей, - предложил Максимов. - Раньше в этих краях такого не было.

- И правда что, - согласился Райда. - Такой травы в наших краях не растет.

- А это и не трава, - пояснил Максимов, - лист с кустарника, высушенный и измельчённый.

- Чудно, - Райда отпивал горячий чай из котелка маленькими глотками, - но вкусно, особенный запах от него.

- Паисий рассказывал, - Максимов не стал вдаваться в подробности рукописи монаха, - что с тобой в тот раз и Христо приходил, а потом и Миролюба появилась. - Майор сидел к портрету на скале спиной и почувствовал, как по ней пробежал холодок.

- Было дело, - вопрос не понравился Райде, - Да не виделись мы с тех пор больше... И Стража Паисию оставил. Не говорил про него ничего?

- Про собаку что ли?

- Значит говорил...

- Сказал только, что ты Стража ему оставил, а больше ничего.

- Пропал стало быть?

- Так выходит. А Паисия я бы винить не стал, - Максимов вернулся к вопросу Райды. - Просто на одном месте он усидеть не может...

- Бывает, - похоже Райда соглашался со всем. А может майор каждый раз попадал в самую суть.

- С вашей той встречи лет семьдесят уже прошло, а он таким и оставался...

- Поймал значит луч, - понял Райда.

- Он мне говорил, что можно только раз, - уточнил Максимов.

- Кто же это знает, никто знать не может...

- Я так же подумал. Вот сегодня он еще раз и попробовал.

- Ну, теперь за свою судьбу он сам ответчик... А крестик просто так с шеи упасть не мог. Шнурок-то целый?

- Целый. И не в руке же он его держал?

- И я о том же.

- А ты как думаешь, с лучом только время ускоряется? Ну вперед бежит?

- Ничего не думаю, и говорил уже, думать тут нечего...

- Может о картине своей расскажешь? - Максимов попытался вернуть разговор к украденному артефакту. - Паисий говорил, что изображения, ну образы на ней не каждому показываются. Их на самом деле два?

- Миру рисовал, - пояснил Райда, а почему она на картине за старца спряталась... сам не знаю. И кто старец тот, тоже невдомек.

- Сейчас говорят, что Николай Чудотворец.

- Не знаю, кто такой.

- А про Миролюбу, что Богородица... Старец чаще показывается, а Богородицу только раз и видели... По всему выходит, шедевр ты нарисовал.

- Говорю же, странные люди...

- А ты себя больше человеком не считаешь? - Максимов спросил и тут же пожалел об этом.

Райда замолчал и вроде даже как уходить собрался.

- Ты прости меня! - Тут же поправился майор. - Не то хотел сказать...

- В самую точку ты, - перебил Райда и смотрел теперь мимо Максимова ему за спину, смотрел чуть ли не с испугом.

И Петр опять почувствовал озноб в спине, невольно обернулся и успел увидеть, как блеснули глаза на потрете Миролюбы.

- Не сама ли решила пожаловать? - Прошептал Райда. - Пора мне, сыскарь. Одно знаю, таких картин семь должно быть. Каждая нарисована отдельным человеком... А вот зачем? Только она знает... С каждым жила, ремеслу учила, как и меня. Со мной дочь прижила, как с другими, не знаю... - Вроде эти слова Райда говорил не торопясь, но когда Максимов повернулся к костру, то гостя уже не оказалось, остался только деревянный чурбачок.

Петр встал с бревна, оказывается ноги затекли и распрямились с трудом. К костру по неглубокому снегу вели два следа Райды. Бородач пришел со стороны, где был когда-то похоронен, от березы, выросшей на его могиле, а ушел почему-то к лесу, совсем в другом направлении.

Миролюба, которой почему-то испугался Райда, не появилась. Максимов подошел к ее портрету и опять потрогал. Скала оставалась по прежнему холодной и шершавой. А мелькнувший в темноте искрометный взгляд можно было объяснить тем, что просто померещилось в темноте. Искры от костра могли сыграть такую шутку.

Пошел снег, пожалуй первый раз за осень падал крупными хлопьями. Костер почти догорел, и остававшиеся мерцающие угли недовольно шипели. Петр забрал котелок с остатками чая, пустую сковородку и ушел спать в пещеру, перегородив вход новым притвором.

Следующий день выдался пасмурным. Снег прекратился, но за ночь его навалило прилично. Максимов не стал разводить огонь в очаге, тем более в уличном костре. Доел горбушку каравая и запил оставшимся с вечера холодным чаем. События прошлого вечера утром стали казаться сном. Разговор с гостем помнился плохо. А приходил ли он вообще, определить было невозможно.

Снег спрятал все следы, если такие и были. Правда под ним возвышался чурбачок, на которым сидел бородатый гость. Только этот обрубок дерева мог быть здесь и раньше. Возможно Максимов сам поставил его, но так и не расколол, дров хватило. Сковородку жареного сала мог тоже съесть один, впрочем как и хлеб.

Петр закинул рюкзак за спину и отойдя от пещеры все же обернулся, хотя тем самым нарушал свое же правило, выработанное годами службы. Портрет Миролюбы хотя и был на вертикальной стене, залепило ночным снегом, он как бы спрятался от взглядов людей, впрочем крайне редко посещавших это место. Максимов больше не почувствовал никакого взгляда, место как опустело, и отправился в Колучино, куда надо было добраться до ночи.

Странные и нелогичные явления

Обратно в Колучино идти было уже труднее, снегу за последние три дня в лесу прибавилось. Поэтому и времени на дорогу ушло больше. Но следы Максимова и Паисия все равно окончательно не замело, они хорошо виднелись, даже когда стемнело.

Майор возвращался не то что расстроенным, но настроение у него было не очень. Надеялся узнать новое по делу, а не получилось. Подтвердилось только, что пещера, где жил Райда, нарисовавший странную картину, действительно была, и даже скелет в ней лежал, предположительно Христо. В целом подтверждалось написанное Паисием в рукописи, но и только.

В тайге за свою жизнь Максимов навиделся всякого, можно даже сказать странного. Сначала удивлялся, потом привык и теперь относился к разным непонятным явлениям, да и к поведению встречаемых людей, очень спокойно. Иначе можно было такого себе накрутить, что и жить было бы трудно. А тут надо было еще и прямой работой заниматься, раскрытием преступлений и розыском лиц, их совершивших.

Шел Максимов по лесу, в три дня превратившемуся из осеннего в зимний, потирал уши, в который раз жалея, что не было шапки, только фуражка, и вспоминал вчерашний разговор с Райдой. Так для себя решил - Райда приходил, разговор был. А об остальном - реально произошла встреча у костра, или только приснилась, не думал. Так и работала теперь выработанная привычка.

Осталось конечно непонимание. Семьдесят лет назад Паисий у такого же костра, только в лесу, угощал Райду хлебом, травяной чаек они пили. А утром хлеб, который Райда съел, да еще нахваливал, остался вдруг на бревнышке нетронутым. Были и еще непонятности. Например Райда руку протягивал через пламя костра и не обжигался, да и другое такое же.

Вчера Максимов вместе с Райдой съели сковородку сала, хлеб в натопленный жир макали. И если следовать той же логике, то и сало должно было остаться. А с другой стороны майор мог и один его съесть, как и котелок чая выпить. Ничего в этом особенного не было. Срабатывала защитная реакция сознания - не хотелось принимать невероятное.

Был конечно еще один вариант - к костру мог просто случайный человек выйти. Сказал же он, зови как хочешь. То, что знал про картину, Миролюбу, так тоже объяснимо - легенд разных много по округе ходило. Мог человек их наслушаться и поддатикавть, попадая в тему. Это опять же все из защитной реакции того самого сознания, или разума человеческого. Как хочешь, так и называй, что хочешь, то и думай.

Ну что ж, картина была тут нарисована, даже плошки из под красок остались. Да и на скале портрет имелся: "Ирина Николаевна, - Максимов даже усмехнулся, - надо же, привидится такое! - Но вдруг майор остановился и обернулся. Пещера, портрет на скале остались далеко позади. Но вдруг как в спину кто-то глянул. Причем майор даже почувствовал насмешку. Остановился, закурил и с места не тронулся пока в руке не остался крохотный окурок, обжигающий пальцы. - Тфу, ты! - Максимов бросил остатки сигареты в снег и в сердцах сплюнул. - Как хочешь рассуждай. А есть оно, это самое. Сколько раз себе говорил, - не оглядывайся!"

Майор поправил рюкзак и решительно пошел дальше. А мысли так и текли, прокручивая вчерашние события, да и более ранние, связывая одни с другими. - Если бы Паисий не испугался, мог еще многое рассказать. Чувствовалось, хотелось ему поговорить, да и сало понравилось, если он все же ел его. И вот ведь он что сказал! Оказывается семь таких картин должно быть, или есть. И каждую рисовал отдельный человек. Вот только где эти художники, в каких местах, да и в каких странах, и в какое время жили?! Все же непростые это картины, как и краски, да и сами художники. Райда один чего стоит. Другие такие же наверное. Тогда понятным становится, почему из церкви именно эту картину украли. Ценность у ней особенная, и не в деньгах она выражается наверное. Как говориться? Артефакт, так кажется. И нужна эта картина не для того, чтобы на не в музее смотреть, тем более в церкви молиться.

Миролюба тоже странный персонаж. Женщина ли она вообще? Если отбросить реальность и допустить все же то, другое. И Райда, испугался ли он ее возможного появления? Может просто видеть не захотел. О дочери не упомянул. И если картин семь, то женщина эта еще с шестью мастерами жила, краски особые делать, рисовать учила. И не евнухами же мастера были. Может действительно здесь собака зарыта и причина бегства Райды?

Если опять же допустить то самое. Почему мне вдруг в портрете сходство с Ириной Николаевной показалось? Два раза по жизни мы с этой женщиной пересекаемся. Что ей от меня надо? Ночами ходит. Ну, тут никаких сомнений, зачем ходит. А может и не только ей меня как мужика надо? Бриллиантами в тот раз откупилась... А откупилась ли? Не все так просто, линейно. В этот раз блокнот оставила. Записи в нем на каком языке? Не на немецком точно, учил все же. На английском? - И тут Максимов опять остановился как вкопанный, только не от взгляда в спину, совсем от другого. - Стоп! Там же еще рисунки есть!

Майор остановился, сбросил рюкзак и достал блокнот в кожаной обложке. В лесу было еще светло. - Вот оно! Первый рисунок - замок, второй - зал, видимо в этом замке. И зал вроде как круглый, нет не круглый. Семь простенков с нишами! Непонятно только, в нишах есть что-то или пустые? Как рамки в этих нишах. Не для картин ли?! Не для тех ли самых семи картин? Тогда понятно, почему из церкви именно эту картину украли... А что будет, даже что случиться, если все семь картин в ниши повесить?!

Но это Максимов уже так, наверное фантазировал. Должно же было существовать хоть какое-то объяснение кражи картины из церкви в далеком, никому не известном селе. Может конечно это просто чья-то частная коллекция, и картины специально для нее рисовались. Мало ли какие любители есть, и собирать они могут разное.

О Паисии как-то не думалось. По какому-то, пусть и небольшому счету, монах свое дело уже сделал и предназначение выполнил - донес людям историю картины с невидимым изображением, вернее видимым только при каких-то особых обстоятельствах. Пропал человек и пропал. Сколько таких одиноких бродяг Максимов встречал в тайге. Причем далеко не все они были здоровы и даже живы.