Майор Максимов в поисках древнего артефакта

Александр Сеземин

Майор Максимов в поисках древнего артефакта

Создание древнего артефакта. Первая часть

Урал место удивительное и было заселено издревле, задолго до современного летоисчисления. Люди жили разные и по разному. Каких только народностей здесь не было, как кочевых, так и оседлых. Но нас с вами интересует одна небольшая деревня, затерявшаяся веке в четырнадцатом на западном склоне древнего уральского хребта. Место для поселения было выбрано удачно, протекала река, по ней проходил путь на восток на ту сторону хребта, в Сибирь. По этому пути странствовали торговые караваны, как по реке, так и пешие.

Кто населял эту деревню не так и важно, так как мы уделим внимание лишь одному жителю, отличавшемуся от остальных. Звали его Райда, держался он особняком и слыл чужаком. В деревне поселились его родители, пришедшие с запада с одним из караванов, родили сына, вырастили и пропали в одну из летних ночей. Куда они ушли, никто не знал. Наверное отправились странствовать дальше по белу свету, а может и по какому другому.

Райда местный язык знал плохо, хотя и родился здесь, а на родительском языке говорить было не с кем. Вот Райда больше времени и молчал, и кличку за это получил - Молчун.

Деревянный сруб с земляной крышей, построенный родителями Райды, для тех мест жилищем был необычным. Местные удивлялись избе, так она называлась, но скоро начали строить похожие, оказалось удобно, особенно зимой в лютые морозы. Переняли и печку, складываемую из плитняка, промазанного глиной.

Жители занимались охотой, рыбалкой, торговали шкурками соболя, так что жили хорошо. В горах водилось и золотишко, только этим промыслом занимались особые люди, своих потаенных мест не открывали. А купцы скупали рыжье за бесценок. Но добытчикам и такого дохода хватало, быть бы сытым и одетым. Золотодобытчиков по современным меркам можно было назвать таежными романтиками.

Райда не стал охотником промысловиком, на золото в тайге натыкался, но относился к нему равнодушно. Зверя и рыбу добывал только для пропитания, соболя, попавшего в петлю, даже отпускал, зайчатины хватало.

За деревней в тайге возвышалась скала ТугАнка, местные обходили ее стороной, считали нехорошим местом. Когда-то давно на нее попытался взобраться ТугАн, сорвался и пoгиб. А Райда нашел путь, взбирался на самую вершину, где имелась ровная площадка, скала была как обрезана, и подолгу стоял в ожидании рассвета и ловил первый луч Солнца, показывающийся из-за Урал камня. Так издревле назывались Уральские горы.

Кто-то из местных охотников однажды увидел Райду, стоящим на Туганке, и рассказал об этом. С этого дня у Молчуна и появились первые проблемы, назовем их так, в отношениях с местными. Как можно было назвать человека, да еще родившегося от пришлых, забравшегося на проклятую и поэтому запретную скалу, конечно Колдун. Райде конечно ничего не сказали, но его избу начали обходить стороной, а встречая на улице, вообще убегать прочь.

Молчун не задумывался над этим, жил он в своем, одному ему известном мире. Только когда в деревне умер ребенок местного вождя, Колдуна выгнали, спокойно и тихо, а его дом сожгли. Райда ушел в чем был, да собственно ничего у него и не имелось. Жить Молчуну было где, потаенных мест в тайге хватало. А приспособы для рыбалки и охоты у него хранились в пещере недалеко от Туганки. Собственно в жизни Райды ничего и не поменялось.

Лаз в пещеру был узким, длинным. Мороз зимой в пещеру не проникал. В пещеры был очаг, дым поднимался вверх и уходил через трещины горного кряжа. В пещере гулко звучала капель, пополняя ручеек, журчащий у стены слева. И эта капель, и журчание ручья создавали музыку, проникающую в самую душу. Наверное обычный человек не смог бы долго находиться в подземелье, тем более жить. Только Райда не слышал этих звуков, они и так были внутри него всегда.

Если первый луч Солнца Райда встречал стоя на скале, то провожал дневное светило у стены, рядом со входом в пещеру. Стена была вертикальной и ровной, быть может в древности ее специально сделали такой. Только кто и зачем? Райда использовал стену по своему. Солнце заходило на западе и когда касалось зеленого таежного моря, его последние лучи прорывались через вершины елей великанов. И тени могучих исполинов ложились на гладкую стену.

Каждый раз рисунок получался новым, неповторимым. Райда сначала просто наблюдал за движением теней по стене, а потом начал обводить их угольком из очага. Изображения дополнялись, плыли, становилось объемными и пропадали. Шли дожди, рисунки смывались, и все начиналась сначала. Зачем рисовал Райда, он не знал, да и слова такого не знал. Ему просто нравилось обводить тени, медленно двигающиеся по гладкой поверхности скалы.

Ручей, протекавший через пещеру, пробивался наружу и проложил себе путь вниз по склону оврага. Райда выкопал яму, выложил ее камнем, получился колодец. Теперь вода отстаивалась здесь, дно казалось близким, что было совсем не так. Ручей не замерзал зимой, скрываясь под снегом, цвет воды иногда менялся, примешивались породы, вымываемые в толще горы. В жаркие летние дни отшельник раздевался, опускался в колодец и подолгу стоял в ледяной воде. Вода не обдавала холодом и даже согревала. По крайней мере так казалось.

Время шло не быстро и не медленно, одному ему ведомым порядком. События двигались своим чередом, не зависимым от времени. И в их нестройном ряду оказалось одно, примечательное. Хотя очень долго Райда не замечал изменений в своей жизни. Для отшельника событие оказалось вполне обыденным.

Рано утром в солнечное зимнее утро Райда вылез из пещеры и увидел женщину, опустившуюся в колодец. Она стояла тихо, прикрыв глаза, и только ее губы беззвучно шевелились. Отшельник подошел к колодцу, разделся и стал ждать своей очереди. Так прошел час, а может и два. Наконец женщина вылезла, сделала это грациозно, и встала нагая перед хозяином пещеры. Длинные русые волосы опускались ниже пояса, между ними угадывались глаза, цвет которых было не угадать, быть может из-за того, что он менялся.

- Миролюба, - женщина произнесла свое имя.

- Райда, - ответил отшельник.

- Можно я останусь? - Женщина говорила почти не открывая рта, только ее полные губы еле заметно приоткрывались. Сама она была ни худой, ни полной, очень женственной и наверное красивой.

- Живи, - разрешил Райда. - У тебя есть одежда?

- Есть, - ответила Миролюба.

- Я буду звать тебя МИрой.

- Так меня еще никто не называл.

- Ты не обидишься?

- Нет, мне нравится - МИра... необычно и странно. Ты понимаешь меня?

- Да, чувствую о чем говоришь. А ты, понимаешь меня?

- Это просто, я научу.

- Где твоя одежда?

- У дерева, страж охраняет ее.

- Он будет жить с нами?

- Ты боишься его?

- Нет. Мне пора в колодец.

- Иди.

Так и начали жить вместе Райда и Миролюба, не как соседи, а как муж и жена. Страж был похожим на крупного волка, глаза его мерцали не только ночью, но и днем.

Первое изображение Миры отшельник нарисовал примерно через неделю после ее появления. Получилось это случайно. Лучи заходящего солнца пронизывали Миру насквозь, и на стене отобразилась не ее тень, а изображение, переливающееся разными цветами. Райда начал обводить его углем, но получалось плохо.

- Тебе нужны краски, - прошептала Мира. - Я научу их делать.

Первую картину, портрет Миры, Райда нарисовал через год, красками, нарисовал все на той же стене. Для изготовления красок использовалась вода из пещерного источника и минералы разных цветов. Процесс изготовления красок можно было сравнить с алхимией, и пусть это останется тайной. Портрет не смывался дождями, мерцал в лунном свете, искрился в солнечном сиянии. А глаза Миры на портрете тоже меняли цвет, как и у живого оригинала.

Следующий портрет Райда нарисовал на холсте, натянутом на раму. Холст конечно был никакой не холст, а его грубая рубаха, покрытая грунтом, обретшая прочность. Особенностью портрета оказалась его невидимость. Лицо Миры можно было разглядеть лишь при свете Луны и глядя на холст под определенным углом. Дневной, солнечный свет, проявлял на картине лик старца, проявлявшийся совсем под другим углом. Причем старец показывался не всегда, даже редко, быть может когда сам хотел этого. Пытаться разглядеть картину, стоя прямо перед ней, было бесполезно. Вне зависимости от времени суток и освещения холст представлялся темно серым с примесью больного цвета, местами просто черным.

В портрет была заложена великая тайна. Разгадать ее, значило прикоснуться к одному из секретов мироздания.

Преступить черту и покинуть бренный мир

Райда и Миролюба жили очень просто, а питались тем более. Мира не признавала мяса, сушила травы, ягоды и грибы на зиму и ела очень мало. А летом ей вообще было проще. Пройдет по округе, пощиплет малины и сыта. Ее страж, похожий на громадного волка, добывал себе пропитание сам и был очень доволен такой самостоятельностью.

Если Мира существо, как говорится, не от мира сего, то Страж, так она и называла лохматого зверя, улавливал малейшие изменения в окружающем лесу и в случае опасности прижимал уши и топорщил шерсть. Опасность могла исходить только от крупного зверя, медведя например, стаи волков или секача, охраняющего кабаний выводок. Страж еще издавал грозное утробное рычание, большей частью не слышимое для человека, и непрошенный гость тут же уходил.

Люди из деревни не ходили к Туганке, боялись, и наверное даже не знали, что около проклятой скалы поселился изгнанник, да еще с пришлось женщиной, взявшейся неизвестно откуда. Вообще судьба Райды, так и оставшегося чужаком, их нисколько не волновала. Не стало человека – и ладно.

Мира не только научила Райду изготавливать краски и рисовать, она дарила отшельнику всю себя. И это не ограничивалось только ночным соединением в единое существо с одной душой. Райда ощущал себя вне пространства и времени, он даже лишался собственного тела и растворялся в чем-то мягком, податливом, теплом. Так наверное ощущает себя младенец в утробе матери.

Райда и Мира не разговаривали, им не о чем было говорить, все было сказано в первый день появления странной девушки. Да и девушкой ли она была, человеческим ли существом. О таких высоких материях Райда просто не задумывался, просто не знал, можно ли думать о таком. Ему было хорошо, впрочем как и раньше без Миры. Существовала конечно разница между прежней жизнью и настоящей, только не для отшельника.

Изображение Миры оставалось на стене. Со временем краски не выцветали, а даже приобретали новую глубину и яркость. Райда и этого не замечал. А холст, растянутый на неровной деревянной раме, хранился в пещере, в самом дальнем углу. Туда его убрала Мира ничего не объясняя, да собственно и объяснять-то было некому. Казалось, что Райда нарисовал свои шедевры и как бы забыл о своих единственных портретных творениях.

Утром жители пещеры поднимались на проклятую скалу, теперь вдвоем, держась за руки, встречали первый луч Солнца. При его появлении Мира становилась прозрачной, как бы таяла и растворялась в пространстве, но Райда по прежнему ощущал ее ее руку в своей. Солнце поднималась выше, Райда вновь обретала плоть, и начинался новый день с забот, не трудных, но важных.

Лето сменялось зимой, зной холодом, а день ночью. Сколько лет прошло с появления Миролюбы, трудно сказать, их никто не считал. Но однажды морозным зимним днем Мира растаяла в солнечных лучах в очередной раз. Райда по-прежнему ощущал ее руку в своей, но когда Солнце поднялось выше, Мира исчезла, а вместо нее на скале оказалась маленькая девочка. Ее ладошка была крохотной и мягкой, одежда Миры была ей велика. И девочка оказалась черноволосой и кареглазой, похожей на Райду.

- Люба ты моя, - прошептал Райда, назвав девочку второй частью от Миролюбы. - Мира, твоя мать, а я Райда, твой отец. Будем жить вместе?

- Мира ушла дальше, я буду с тобой, - девочка говорила как мама, только шевеля губами, слова сами возникали в голове у Райды.

Люба была еще маленькой, беспомощной девочкой, только не простой. Райда острожно спустил ее со скалы, Люба тут же сбросила одежду и прыгнула в колодец, погрузившись в ледяную и согревающую воду. Девочка умела плавать, не дышала под водой и забавлялась в прозрачной субстанции. Райда смотрел на нее радостно, теперь и это чувство стало для него доступно, с Мирой было все не так, по другому. С Мирой отшельник испытал нежность, а Любу он любил как отец.

Страж остался с отцом и дочерью. Долго обнюхивал Любу, ворчал по своему, но видимо смирился с тем, что его прежней хозяйки больше нет.

Отец и дочь сидели у костра в пещере. Райда закутал девочку в шкуру и перешивал для нее одежду матери. Люба смотрела на огонь, ее глаза, черные в свете пламени, мерцали яркими сполохами. Что видело в огне это неземное создание, могла знать только она одна.

Изображение Миры располагалось вверху ровной стены. На оставшейся части Райда снова начал обводить вечерние тени, теперь уже не углем, краской. Его умение снова потребовалось. Люба всегда стояла рядом и смотрела за работой отца. Стена постепенно покрывалась разноцветным узором. Он получался объемным, глубоким, стена как бы терялась и растворялась за ним. Это уже был и не узор, а целый мир. Казалось, сделай шаг и окажешься в другой вселенной. Портрет Миры с меняющимися глазами тоже перестал быть плоским и погрузился вглубь разноцветного узора.

- Мама придет за мной? - Как-то спросила Люба.

- Ты сама догонишь ее, - ответил отец.

- А ты, ты пойдешь с нами?

- Не знаю...

- Пойдем вместе.

Попробую.

Напрасная помощь

В какой-то день Райда занемог и не смог встать утром. Его бросало то в жар, то в холод. "Колотит," - как он сам сказал дочери Любе. Наверное он заболел первый раз в своей жизни. Если бы заболел раньше, вряд ли дожил бы до рождения дочери.

- Прыгни в колодец, поможет, - посоветовала маленькая Люба.

- Не доползти мне, помру, - еле прошептал Райда пересохшим ртом с потрескавшимися губами. - Поспешай за матерью без меня...

- Что ты! - Возразила дочь. - Ты встанешь, я сейчас.

Люба взяла деревянную плошку, сходила до каменного колодца и принесла воды. Потом развела пожарче очаг, долго водила пальцем в плошке с водой и шептала. А когда закончила шептать, брызнула каплями воды на огонь. Огонь не зашипел недовольно, наоборот, треснул искрами, и пламя взметнулось выше, чуть не до каменного закопченного свода.

- Пей, - девочка приподняла голову отца и поднесла плошку к сухим губам, - только все, иначе худо будет.

Райда глотал воду с трудом, она была ледяная, но обжигала сильнее чем кипяток. Останавливался, чтобы отдышаться и продолжал. Сначала наступило бессилие, потом отшельник провалился в черный омут и забылся. Пришел не сон и не я явь, наступила не чернота и не свет, а серые сумерки без времени, без низа и верха, без ничего. Глаза Райды закрылись, дыхание сделалось не таким горячим и ровным.

Люба оставшимися каплями из плошки брызнула на лицо отца и долго еще шептала слова, или не слова, может и ей самой непонятное...

Отшельник проснулся, открыл глаза и понял, что как прежде полон сил. В пещере горел очаг, только рядом с ним сидела не девочка, а девушка.

- Ты Люба? - Спросил он, не вполне владея собой, и добавил. - Я долго спал?

- Столько, сколько надо, - ответила девушка голосом его дочери.

- Ты стала похожа на мать.

- Я есть и Мира, и Люба, так наверное...

- Сейчас лето или зима?

- Лето, травы колосятся, ягода поспела.

- Скоро осень.

- А потом опять зима... вставай, Страж заскучал без тебя.

- Пойду на охоту, - Райда легко поднялся со своего ложа, оделся, как и не было ничего, никакой болезни, и лег спать только вчера.

А Люба посмотрела на свое отражение в колодце и поняла, что время рядом с отцом сократилось. Девушка любила бродить одна, собирала грибы, ягоды, травы, готовила запасы на зиму. Все делала также, как ее мать. Только солнечные лучи не пронизывали ее, и предназначение этого существа было иное. Люба больше ходила в сторону деревни, ее тянуло к людям. Иногда девушка даже доходила до опушки леса и смотрела на деревянные домики. Из труб шел дым, селяне занимались обычными делами.

Только жизнь человеческого поселения никак не укладывалась в голове девушки. Ей было все равно, смотреть на муравейник, или на людей. На ее взгляд, совершалось слишком много ненужных и напрасных действий, движений, иногда жестоких. Люба увидела, как двое подрались. Причина драки была пустячной, но два мужика плохо понимали, что делают, с трудом не падая от выпитого ядовитого напитка.

Зато женщины ходили в лес за грибами и ягодами совсем также, как и Люба. Вот только трав они не собирали, видимо не знали их целебных свойств. Удивляло и то, что в лес ходили женщины, носящие под сердцем еще не родившихся детей. Им было тяжело, но видимо в поселении не существовало разницы между беременными и квелыми.

Как-то раз женщина, срок вынашивания ребенка которой был недалек от завершения, почувствовала себя плохо, отстала от остальных и села у дерева. Позвать подружек у ней не хватило сил. Люба осторожно подошла к ней, та вздрогнула, даже хотела закричать, испугалась, сил подняться у ней конечно не было.

- Тшшш, - прошептала Люба и приложила ладонь ко лбу женщины. Та сразу успокоилась, глаза ее закрылись, и женщина сползла на мягкую пожухлую хвою. Держа левую руку на голове, правую Люба приложила к животу женщины.

- Рано, погоди, не торопись, - девушка даже не шептала, только губы ее еле заметно шевелились. - Набегаешься еще, мальчонка. Мамку не пинай, четыре седмицы осталось. Там тебе покойно, хорошо, а тут кто знает, как жизнь сложится. Всякое может случиться, спи пока...

И мальчонка затих. А когда мамка его проснулась, то подумала, что сон ей привиделся - пришла ведунья, сняла боль и дальше можно жить до назначенного срока. Женщина пролежала у ели недолго, подружки не спохватились. "Грибов набрала мало," - не успела подумать, как увидела, что корзинка ее полная, да заполнена все больше боровиками. Но тут уж делать было нечего, не выбрасывать же. Так и пошла дальше, догнала своих, а они еще и похвалили - вот какая, хоть в тягости, а набрала больше всех.

Уже пересекая луг между лесом и деревней, Каля, так звали женщину, поотстала от своих, все же идти ей было труднее квелых, и обернулась, как почувствовала что. Лес стоял, как лес, тихий - день выдался ясный и безветренный. И вдруг между деревнями как тень промелькнула и тут же пропала.

- И не сон это вовсе был, - шепотом рассказывала Каля свекрови, они вместе перебирали принесенные грибы. - Смотри боровики какие, на подбор. Где мы ходим, таких и нет.

- А это что? - Свекровь нашла между грибами веточку не веточку, травинку не травинку. - Цветы на ней мелкие, желтые.

- Не пахнет, - Каля понюхала. - Так наверное попала, случайно.

- А не твоя ведьма подложила? - Насторожилась свекровь.

- Да ей-то зачем? Никакая она не ведьма, ведунья если. - Каля вроде как случайно отложила веточку в сторону, с глаз долой.

- Не прожить одной в лесу, - ворчала свекровь, - вот и ведьма, если одна. Ты пока больше в лес не ходи. Если она тебя приметила, заворожит, обратно дороги не найдешь, сгинешь в болотине. А говорят еще, у Туганки лешак живет, ночью воет. Отведет к нему, а там поминай как звали...

Каля спорить со свекровью не стала, а веточку с желтыми цветочками положила себе под подушку. Спала она одна, так как была на сносях. И с той ночи снились ей все больше хорошие сны - цветущие луга, да утки на реке. А сынок притих, ножками пинался осторожно, ждал своего срока. И Каля уже знала - сын у ней будет, даже имя придумала, но никому не говорила, даже мужу.

Не удержалась Каля, рассказала подружке про сон, не сон, про корзинку, полную боровиков, про ведунью. Только про заветную веточку не помянула. Веточка засохла, так и лежала под подушкой, хранила покой. Свекровь тоже пустила слух, только другой, про ведьму, поселившуюся с лешаком у Туганки. Кто-то перестал ходить по грибы в ту сторону, испугались селяне. А другие втихаря, все больше девки незамужние, повадились в одиночку бегать к ведунье. Так называли теперь Любу. Каля показала место, где сон ей привиделся.

И помогала им ведунья, от хвородьбы избавляла. А кому надо было, понесли. Ну и прочее исправляла, как могла конечно. Беда была в другом - не знала Люба человеческих обычаев. И скорее рано, чем поздно, такая помощь могла боком выйти.

Люди, не помнящие добра

После болезни Райды прошел наверное год, это по нашим меркам. А жители села отмерили лютую зиму, бурную весну, дождливое неурожайное лето и встретили опять осень, длинную, тихую в этот раз. Надо отметить, что зимой тропинку через луг к Туганке не успевало переметать, да и летом она оставалась натоптана. О ведунье в селе, а оно постепенно разрасталось, место было не столь хорошее, а выгодное для торговли, знали все. Отношение к ней оставалось разное. И нельзя сказать, кого было больше, тех, кто считал Любу ведьмой, или ведуньей. Кстати замечу, два этих понятия однокоренные. Наверное силы, данные сверху, можно использовать по разному, во благо, или во зло.

Каля разрешилась от бремени благополучно, в срок, и мальчонка родился крепенький, глазастый. Что-то было в его глазах, только люди не знали как сказать об этом. Придуманное заранее имя пришлось кстати, как раз к глазам - Пересвет. Имя для тех мест оказалось необычным, но мать настояла, муж согласился, а свекровь насупилась. И кто его знает, может и злобу затаила на внука. Пересветом конечно мальчика не звали, длинно и непонятно, а говорили просто - Светоч. Из глаз мальчонки так и струился свет, а сам он не плакал, а все больше улыбался.

Светоч родился в начале лета, а в разгар осени рано поутру Каля понесла мальчика к ведунье, захотелось показать парня и спасибо сказать. Место, где женщина первый раз встретила Любу, стало другим, не диким, деревенские часто здесь бывали. А ведунья как и ждала, только сделалась совсем другой, старше стала. Встретилась со Светочем глазами, сказала матери, - иди за мной, - и не оборачиваясь пошла в лес. Каля сначала испугалась, но сынок зашевелился и прогулил что-то свое с улыбкой.

К Туганке тропинок не было, никто из села не ходил в проклятое, как считали жители, место. Каля старалась не отстать, ведунья шла быстро, ей не нужны были тропинки в густом ельнике. От движения Любы не дрогнула ни одна веточка, не осыпалась ни одна иголочка. Матери приходилось сложнее, еловые лапы хлестали по лицу, да и Светоча надо было прикрывать, держа на руках, подставляя плечи и локти.

У скалы ведунья остановилась, не спрашивая взяла у матери ребенка. Та безропотно отдала, верила, ничего дурного лесная жительница с ним не сделает, раз уж помогла появиться мальчонке на свет. Люба привязала Светоча себе за спину, тот притих, не роптал, и полезла с ним на скалу по одной ей, да еще Райде, известной каменной тропке.

- Жди, - услышала Каля и присела у замшелого камня в ожидании, не зная, надо ли было нести Светоча к ведунье. Сколько так прошло времени, неизвестно, наверное женщина задремала, а когда проснулась, то почувствовала в своих руках сына. Ведуньи уже не было, смеркалось, надо было как-то выбираться обратно. Только в какую сторону идти, Каля не знала и заплакала в бессилии, ругая себя за то, что пошла в лес.

Но тут зашевелился Светоч, загулил, и женщина вроде как поняла, куда идти. Ельник вокруг Туганки разросся густой, сумрачный, определить где находилась деревня по обычному было нельзя. Но Каля шла и шла, веря, что ведунья опять же не могла ее вот так просто бросить. Место, где ведунья встречала жителей села, по пути не попалось, да и луга не было. Женщина вышла к реке ниже села километра на два по течению, здесь деревья подступали к краю обрывистого высокого берега, и пошла домой.

Только тут Каля обратила внимание, что день еще только начинается, сначала опять испугалась, подумала, день уже следующий, ее потеряли, но успокоилась, решила будь, что будет.