Древние среди нас

— Жива. Семьдесят один год. Сорок лет хранила архив, в котором было ваше дело. Она вас ждала.

— Сорок лет. — Ильинский провёл пальцем по фотографии. — А я ей даже не успел сказать. В восемьдесят пятом. Перед экспедицией. Хотел сказать, когда вернусь. Кольцо купил. В «Яхонте» на Невском. Оно в кармане было, когда я пошёл к озеру.

Он полез во внутренний карман серебристой куртки. Достал маленькую коробочку. Красную, бархатную, вытертую до дыр. Открыл. Внутри лежало тонкое золотое кольцо с крошечным камешком.

— Сорок один год, — сказал он. — Ношу с собой. Глупо, да?

— Нет, — сказал Вячеслав. Горло у него сжалось. — Не глупо.

Он протянул записку от Вяземского. «Саша, я выбрал. Прости. Г. А.».

Ильинский прочёл. Улыбнулся. Грустно, но тепло.

— Глеб Аристархович. Как он?

— Восемьдесят восемь. Перенёс инсульт. Живёт на даче в Комарове.

— Передайте ему... — Ильинский помолчал. — Передайте, что я не сержусь. Что он правильно выбрал. У него была семья. А я был один. Мне было проще.

* * *

Петра Сазонова Вячеслав нашёл в маленькой мастерской в конце улицы. Здесь пахло деревом. Настоящим деревом, хотя откуда здесь дерево, Вячеслав не понимал. На стене висели иконы. Маленькие, написанные на тонких каменных пластинах красками, которые светились в полумраке: золотом, голубым, красным. Николай Чудотворец. Богородица. Спас. Неумелые, наивные, но удивительно живые.

Сазонов сидел за столом и писал ещё одну. Крепкий, широкоплечий, с короткой седой стрижкой и морщинистым обветренным лицом моряка. Ему было шестьдесят три. Он выглядел на сорок.

Вячеслав протянул ему письмо Маргариты Павловны. И маленькую иконку Николая Чудотворца в жестяном окладе.

Сазонов взял иконку. Посмотрел. Его большие, загрубевшие руки задрожали.

— Это мамина, — сказал он. — Мамина иконка. Она на мне висела, когда я в первый рейс уходил. Я Рите оставил, когда уходил в восемьдесят девятом. Сказал: сохрани, вернусь, заберу.

Он не мог читать письмо. Держал его в руках, смотрел на конверт с её почерком, и слёзы капали на бумагу.

— Она замуж вышла? — спросил он наконец.

— Нет, — сказал Вячеслав. — Тридцать семь лет. Каждый четверг ходит в клуб ветеранов на Лиговском. Потому что там единственные люди, которые знают, что с вами было.

Сазонов закрыл лицо руками.

Вячеслав положил рядом с ним на стол ещё одну вещь. Толстую тетрадь в клеёнчатой обложке, потрёпанную, разбухшую от времени.

— От Бориса Ефимовича Левина. Акустика. Который нажимал кнопку в восемьдесят девятом. Он просил передать. Он каждую ночь слушал. Тридцать семь лет. В полночь и в полдень. Записывал. Чтобы вы знали, что он не забыл.

Сазонов отнял руки от лица. Взял тетрадь. Открыл наугад. Прочёл вслух, хрипло:

— «Четырнадцатое марта девяносто восьмого. Полночь. Слышал. Двенадцать. Как всегда. Петя, ты там?»

Он перевернул страницу.

— «Третье сентября две тысячи одиннадцатого. Полдень. Слышал. Двенадцать. Как всегда. Петя, Коля, Валентин Степанович. Простите меня».

Он перелистывал страницы, и на каждой было одно и то же. Дата. Время. «Слышал. Двенадцать. Как всегда». И имена. Тридцать семь лет. Тысячи страниц.

— Он здесь? — спросил Сазонов. — Борис?

— Наверху. На судне. Он ждёт.

Сазонов прижал тетрадь к груди.

— Скажите ему, — сказал он, — что мы тоже слышали. Каждую ночь. Как он там, наверху, сидит в наушниках. Мы его слышали. Дом нам говорил. «Наверху кто-то слушает. Наверху кто-то помнит». Мы знали, что это он.

* * *

Игорь Ковалёв был самым старым. Сто четыре года. Он сидел в кресле у окна своей комнаты, в серебристом халате, с пледом на коленях, маленький, сухой, почти прозрачный, похожий на старого Тэора. Глаза у него были ясными. Слишком ясными для ста четырёх лет.

Вячеслав протянул ему записку.

«Папа. Мне шестьдесят семь. У тебя двое внуков. Мама умерла в две тысячи десятом. Она тебя ждала. Я тоже. О.».

Старик прочёл. Медленно, водя по строчкам пальцем. Потом прочёл ещё раз. Потом ещё.

— Олежка, — сказал он. — Ему было два года. Он сидел у меня на коленях за день до того, как я уехал на Курилы. Он учился говорить. Говорил «папа» и «лодка». Больше ничего. «Папа» и «лодка».

Он поднял глаза на Вячеслава.

— Шестьдесят семь. Он старше, чем я был, когда пропал. Я ему в отцы не гожусь. Я ему в деды гожусь. Как он выглядит?

— Высокий. С бородой. Океанолог. Как вы.

Старик закрыл глаза. Губы его дрожали.

— Как я, — повторил он. — Океанолог. Господи. Как я.

* * *

Они сидели в библиотеке Нижнего квартала до вечера, если это был вечер. Вячеслав, Лариса, Котов, Ильинский, Сазонов, ещё человек двадцать. Американец Дэниел Харпер, акустик с Гуама, сорок шестого года рождения: в семьдесят четвёртом ему было двадцать восемь, теперь восемьдесят, а выглядел он на шестьдесят. Хироси Сато, худой молчаливый японец, тридцати одного года, который смотрел на Ларису с благоговением и всё время повторял по-английски: «Вы услышали. Вы тоже услышали». Хавьер Ферран, испанский генетик, весёлый, черноволосый, с огромными руками, который первым делом спросил про Веру Матвееву и, услышав, что лабораторию закрыли, выругался по-испански так, что все рассмеялись.

Библиотека была длинной комнатой, вдоль стен которой стояли полки, вырезанные в камне. На полках лежали книги. Не напечатанные. Написанные от руки, на тонких листах чего-то полупрозрачного, похожего на пергамент, сделанного, как объяснил Котов, из водорослей. Сотни книг. Тысячи. На всех языках.

— Мы пишем всё, что помним, — сказал Котов. — Всё, что знали наверху. Физику, химию, историю, медицину, математику. Всё. Чтобы не забыть. И чтобы учить.

— Кого учить?

Котов посмотрел на Ильинского. Ильинский посмотрел на Харпера. Харпер, самый старый из присутствующих, после Ковалёва, кашлянул.

— Их, — сказал он по-английски. — Детей Дома. Совет требует. Каждый из нас должен учить. Свою науку. Свою историю. Всё, что знает. Детей, взрослых, всех, кто приходит. Мы учим их пятьдесят лет. Вернее, я пятьдесят. Другие меньше. Они очень быстро учатся. Очень. Они уже знают про электричество, про спутники, про интернет, про атомную энергию. Всё, чему их научили мы.

Он помолчал.

— Мы долго думали, что это просто любопытство. Им скучно на дне, они хотят знать, что наверху. Потом я начал замечать. Какие вопросы задаёт Совет. Не дети, нет. Совет. Кэдмар. Они спрашивают не про науку. Про то, как это работает у вас. Как устроены ваши сети. Ваши банки. Где лежат ваши кабели. Как управляются ваши города. Что будет, если отключить одно, другое, третье.

В библиотеке стало тихо.

— Нас собирают, как семена, — сказал Харпер. — Семьсот лет. Лучших. Самых умных, самых любопытных, самых упрямых. Тех, кто подошёл близко. Нас не убивают. Нас берегут. Как берегут семена. До весны. — Он посмотрел на Вячеслава старыми усталыми глазами. — Мы не знаем, для какой весны. Но мы боимся, что скоро узнаем.

Глава 5. Пакт