Древние среди нас

— Машины? — спросил он.

— Лёгкие, — сказал Тэор. — Мы так называем. Они делают воздух. Из воды. Тепло горы разделяет воду на то, чем дышат, и то, что горит. Одно идёт в Дом. Другое назад, в гору. Так двенадцать тысяч лет. Если они остановятся, Дом задохнётся за три дня. Башни, которые вы видели снаружи, — это их трубы. Через них Дом дышит. И поёт.

Они шли дальше. Коридор сужался, понижался, становился всё темнее. Свет загорался впереди всё неохотнее. Потом коридор кончился. Перед ними была арка. Низкая, узкая, с тем же солнцем над входом.

Тэор остановился.

— Сердце Дома, — сказал он. — Туда входят только поющие. Ты поющий, седьмой. Ты можешь войти. Она, — он кивнул на Ларису, — не поёт. Но она держит. Восьмая может войти с седьмым. Так было записано, хоть Монбар этого и не написал.

Лариса взяла Вячеслава за руку.

Они вошли.

* * *

Это был купол. Огромный, круглый, высоченный, уходящий вверх, вверх, вверх, в темноту. Вячеслав понял, где он: в самом центре горы, под тем округлым возвышением, которое он видел на батиметрии, на экране ноутбука Ларисы в кабинете на Мойке. Купол над центром трёх колец.

Внутри было темно. Почти совсем. Только в самом центре, на полу, горел маленький огонёк. Голубой. Неподвижный.

А стены купола пели.

Не так, как пел Дом снаружи, тихо, на границе слуха. Здесь песня была внутри. Везде. В стенах, в полу, в воздухе. Вячеслав почувствовал, как она входит в него через ступни, поднимается по ногам, наполняет грудь, голову. Он сжал руку Ларисы так сильно, что она охнула.

— Слава, — прошептала она. — Слава, держись.

Он держался. Он стоял на берегу и смотрел на воду. Он не входил.

Стены купола, когда глаза привыкли к темноте, оказались не гладкими. Они были покрыты чем-то, что сначала показалось ему письменами. Потом он понял: не письмена. Трубы. Тысячи и тысячи узких каменных труб, от самого пола до самого верха, разной длины, разной толщины, плотно прижатых друг к другу. Как в органе. Как в огромном органе размером с собор.

— Через них дышит гора, — сказал Тэор тихо. Его голос в этом месте звучал совсем иначе: глубже, полнее, как будто стены подхватывали его и несли. — Тепло снизу. Вода снизу. Они идут через трубы. И трубы поют. Двенадцать тысяч лет. Каждая труба — одна нота. Каждая нота — один голос. Голоса тех, кто ушёл в песню. Когда аталь уходит, мы ставим ещё одну трубу. И его голос звучит здесь. Навсегда.

Вячеслав смотрел на тысячи труб, уходящих вверх, в темноту. Тысячи голосов. Двенадцать тысяч лет.

— Сколько их?

— Много, — сказал Тэор. — Я не считал. Когда мы пришли сюда, было сорок. Сорок труб. Сорок голосов тех, кто погиб на острове и кого мы помнили по имени. Я был молод тогда. Очень молод. Мне было восемнадцать по-вашему. Я пел в первую ночь здесь, когда поставили первые сорок труб. Я пел свою мать. Она осталась на острове. Её труба — вон та.

Он поднял посох и указал куда-то вверх, в темноту. Вячеслав не видел, на какую. Их были тысячи.

— Вы были на острове, — сказал Вячеслав медленно. — Когда он погиб. Вы это видели.

Тэор опустил посох.

— Я видел, — сказал он. — Я последний. Все остальные, кто видел, ушли в песню. Я остался. Я спал, просыпался, спал. Четыреста лет, двести, триста. Чтобы не уйти. Чтобы помнить. Чтобы кто-то, кто видел солнце над островом своими глазами, был жив, когда придёт седьмой.

Голубой огонёк в центре купола чуть дрогнул.

— Ты пришёл, — сказал Тэор. — Я жив. Значит, я могу рассказать.

Он медленно, с трудом, опустился на каменный пол. Скрестил ноги. Положил посох на колени. Посмотрел на них снизу вверх светлыми, почти белыми глазами, в которых вспыхивала голубизна.

— Садитесь, — сказал он. — Это долго. Я расскажу вам про солнце.

Глава 3. Исповедь чужого разума

Нижний Аталь, Сердце Дома. 2 января 2027 года

— Остров был зелёным, — сказал Тэор.

Голос его в куполе звучал так, будто говорили сами стены. Тысячи каменных труб подхватывали каждое слово и несли вверх, в темноту, и возвращали обратно, тихим многоголосым эхом. Вячеслав сидел на холодном полу, скрестив ноги, рядом с Ларисой. Голубой огонёк в центре купола горел ровно, неподвижно, и в его свете лицо старика казалось высеченным из старого льда.

— Это первое, что я помню. Зелёный. Вы, наверху, привыкли к зелёному. Вы не замечаете его. А я двенадцать тысяч лет живу в темноте, и иногда, во сне, мне снится только цвет. Зелёный. Трава на холмах над городом. Листья деревьев у каналов. Вода в лагуне у берега, зелёная, прозрачная, тёплая.

Он помолчал.

— Наверху тогда был холод. Большой холод. Лёд лежал на севере, на ваших землях, толстый, как гора. Вода в море стояла низко, ниже, чем сейчас, намного ниже, потому что вся вода была во льду. Многое, что сейчас под морем, было сушей. Наш остров был больше. Намного больше. Длинный, как рука, от севера к югу. С горами посередине. Горы были живые. Огненные. Они дышали дымом. Иногда трясли землю. Мы привыкли. Мы думали, это гора поёт.

— Где? — спросил Вячеслав. — Где он был?

— Там, где теперь острова, которые вы зовёте Азорами. То, что осталось над водой. Верхушки наших гор. Всё остальное под ними. Глубоко.

Вячеслав вспомнил доклад доктора Хорна из немецкой папки. Ступени, вырубленные в скале под водой у Терсейры. «Дорога мёртвых». Огни на глубине.

— Нас было мало, — продолжал Тэор. — Двести тысяч. Может, чуть больше. На всём острове. Мы жили долго, рожали редко. Как сейчас. Мы были другие, не такие, как ваши предки. Мы разошлись с вами очень давно. Так давно, что даже я не помню. Нам рассказывали в песнях. Однажды, в начале, люди шли из тёплой земли, где вы все родились, на север и на запад. Одни ушли дальше по земле. Другие ушли к морю. Жили у моря. Ныряли за едой. Глубже, дольше, чаще. Поколение за поколением. Пока не стали нами. Мы научились видеть в темноте воды. Слышать то, что звучит под водой. Терпеть холод. Задерживать дыхание надолго. Жить долго. Мы стали народом моря.

— Морская ветвь, — прошептала Лариса. — Вера говорила. Отделились двести тысяч лет назад.

— Может быть, — сказал Тэор. — Я не считал. Мы не считали время так, как вы. Мы считали его песнями.

* * *

Он рассказывал долго. Вячеслав слушал и забывал, где он. Забывал холодный камень под собой, забывал тысячи труб, уходящих в темноту. Он видел то, о чём говорил старик. Не глазами. Тем местом внутри, где жила колыбельная деда.

Город на холме, окружённый кольцами каналов. Три кольца воды, два кольца земли, как писал Платон. Мосты над каналами. Белые стены из камня, добытого в горах. Медь, которую плавили в огненных горах и которой обшивали стены, чтобы они звенели, когда в них ударит ветер. Золото, которое находили в ручьях и вплавляли в камень, чтобы писать на стенах песни.

Корабли. Лёгкие, быстрые, из дерева и кожи, которые уходили на восток, к берегам, где жили другие люди. Ваши предки. Охотники в шкурах, с каменными копьями, жившие в пещерах и шалашах. Они не умели строить городов. Не умели плавить металл. Не умели писать. Но они умели рисовать. На стенах своих пещер. Быков, лошадей, оленей. Красками из глины и угля.

— Мы приходили к ним, — сказал Тэор. — Не часто. Мы не хотели их пугать. Мы приходили торговать. Мы давали им соль, раковины, медь. Они давали нам шкуры, мёд, кремень. Иногда мы учили их. Не многому. Как разводить огонь, который не гаснет на ветру. Как считать по звёздам. Как петь, чтобы помнить.

— Вы им помогали.

— Мы смотрели на них, — сказал Тэор, — и видели себя. Какими мы были когда-то, в начале. Мы думали: однажды они станут, как мы. Может быть, лучше. Их было много. Больше, чем нас. Они рожали часто. Они были сильные, упрямые, любопытные. Мы любили их, как любят младших.

Он замолчал. Голубой огонёк в центре купола чуть дрогнул.

— А потом пришло тепло.

* * *

— Это было быстро, — сказал Тэор. Голос его стал тише. Трубы вокруг подхватили эту тишину, и она стала огромной. — Вы, наверху, сейчас знаете. Ваши учёные нашли. Лёд в старых слоях, в ваших скважинах, рассказал им. Тепло пришло внезапно. Не за тысячу лет, не за сто. За несколько лет. Как будто кто-то открыл дверь в тёплую комнату. Лёд на севере начал таять. Реки из талой воды текли в море. Огромные реки. Море поднималось. Каждый год выше. Мы видели, как уходят под воду наши берега. Наши поля у моря. Наши причалы.

Лариса тихо сказала:

— Конец позднего дриаса. Около одиннадцати тысяч шестисот лет назад. Потепление за несколько десятилетий. Импульс таяния ледников.

Тэор посмотрел на неё. Кивнул.

— Ты знаешь. Хорошо. Мы не знали тогда, почему. Мы думали, море гневается. Наши певцы пели морю. Просили. Море не слышало. А потом заговорили горы.

Он закрыл глаза.

— Земля под островом треснула. Там, где проходит шов, длинный шов по дну океана, от севера к югу. Он и раньше дрожал. А теперь, когда море поднялось и легло на него новой тяжестью, он треснул. Горы на острове проснулись все сразу. Огонь из вершин. Пепел в небе, такой густой, что днём стало темно, как ночью. Камни падали с неба. Земля тряслась три дня. А на четвёртый...

Голос его оборвался.

Вячеслав ждал. Лариса держала его за руку. Её пальцы были холодными.

— На четвёртый день море ушло, — сказал Тэор очень тихо.

* * *

— Я стоял на холме над городом, — сказал он. — С матерью. Ей было триста лет. Она была певицей прилива. Это значит, что она пела морю каждое утро и каждый вечер, когда оно приходило и уходило. Всю жизнь. Она знала море лучше, чем свои руки.

Он замолчал на мгновение.

— Утром четвёртого дня море ушло. Не так, как уходит в отлив, медленно, по ладони в час. Сразу. Вдруг. Как будто кто-то выдернул его из-под берега. Мы увидели дно. Лагуну, которая всегда была зелёной, прозрачной, полной рыб, — без воды. Камни. Ил. Водоросли, лежащие на камнях. Рыбы, бьющиеся в лужах. Наши затонувшие лодки, которые лежали на дне много лет. Кости. Всё, что было скрыто, стало видно.

Он открыл глаза. Светлые, почти белые. В них стояли слёзы.

— Люди побежали вниз. С холмов. К берегу. Смотреть. Многие. Сотни. Тысячи. Они никогда не видели дна. Им было интересно. Они ходили по мокрому илу, подбирали раковины, кричали друг другу, смеялись. Дети бегали между камней, ловили рыб в лужах.

— А ваша мать?

— Моя мать знала море, — сказал Тэор. — Она стояла на холме и смотрела на горизонт. Там, вдали, где море ушло, поднималась стена. Серая. Длинная. От края до края. Она сказала мне: «Беги. Наверх. К кораблям, в верхнюю гавань. Не оглядывайся». Я спросил: «А ты?» Она сказала: «Я буду петь. Кто-то должен петь им, чтобы они знали, что пора бежать». И пошла. Вниз. К берегу. Навстречу тем, кто смеялся на дне.

Тишина в куполе была такой полной, что Вячеслав слышал, как бьётся его сердце.

— Я побежал, — сказал Тэор. — Я не оглядывался. Я слышал за спиной, как она поёт. Громко. Так громко, как никогда. Песню прилива. Песню, которую пели, когда море приходит. Люди на дне услышали. Побежали назад, к холмам. Многие. Не все. А потом я перестал её слышать. Потому что пришла вода.

Он снова закрыл глаза.

— Я добежал до верхней гавани. Там были корабли. Сорок. Те, кто успел, грузились на них. Мы ушли в море. Не от волны — сквозь неё. Наши корабли умели. Мы встали к волне носом и прошли её. Потом ещё одну. И ещё. Три дня. Когда я оглянулся в первый раз, острова не было. Только дым над водой. Там, где были горы. И вода. Серая. Пустая.

— Сорок кораблей, — сказал Вячеслав. — Сорок труб.

— Сорок кораблей ушли, — кивнул Тэор. — Двести тысяч жили на острове. Из них спаслись девять тысяч. Остальные ушли в песню. Мы поставили сорок труб в первую ночь здесь, в Доме, когда пришли. По одной на каждый корабль. По одной на каждого певца, который пел на берегу, чтобы люди бежали. Моя мать — первая труба. Вон та.

Он снова поднял посох. На этот раз Вячеслав увидел. Маленькая труба, у самого основания купола, у пола, тонкая, тёмная, почти чёрная от времени. Первая.

Он прислушался. Из тысяч голосов, звучавших в куполе, он вдруг выделил один. Тонкий. Высокий. Чистый. Как звон колокольчика над водой.

Певица прилива. Двенадцать тысяч лет.

* * *

— Нас было девять тысяч, — продолжал Тэор после долгого молчания. — На сорока кораблях. Мы долго плыли. Потом разошлись. Одни сказали: море предало нас. Мы уйдём на землю. К людям. Будем жить с ними, среди них. Научим их тому, что знаем. Чтобы, когда море придёт за ними, они знали, что делать. Они ушли на восток. К берегам, которые вы зовёте Африкой и Европой. Это были Рассеянные. Орвен из них, из их потомков. Он родился позже. Много позже. Но он их.

— Египет, — сказала Лариса. — Саис. Жрецы, которые рассказали Солону.

— Саис, — кивнул Тэор. — Одни ушли туда. Жили у реки. Учили. Жрецы записывали. На камне, на свитках. Девять тысяч лет до вашего Солона. Он пришёл, спросил, жрецы рассказали. Он записал. Его потомок, Платон, написал книгу. Неточно. Многое перепутал. Но главное сохранил. Мы читали. Нам приносили. Мы смеялись и плакали.

Вячеслав думал о другом.

— Гёбекли-Тепе, — сказал он. — В Анатолии. Каменные столбы с резьбой. Звери, птицы, знаки. Самое древнее святилище на земле. Построено одиннадцать с половиной тысяч лет назад. Охотниками, которые не умели ни земледелия, ни гончарства. Учёные до сих пор не понимают, как они это сделали.

Тэор долго смотрел на него.

— Школа, — сказал он. — Рассеянные назвали это школой. Они собрали там людей, охотников, со всех земель вокруг. И учили. Строить из камня. Считать. Сеять зерно. Петь, чтобы помнить. Потом, когда научили, засыпали её землёй. Чтобы люди дальше сами. Без нас. Через несколько сотен лет люди посеяли первое зерно. Недалеко оттуда.

Вячеслав почувствовал, как по коже бегут мурашки. Всё сходилось. Всё, что он знал, всё, что читал, всё, что считал загадками истории. Как будто кто-то показал ему обратную сторону гобелена, и он увидел нити, которые держали узор.

— А другие? — спросила Лариса. — Те, кто не ушёл к людям?

— Другие сказали: море забрало у нас дом. Мы возьмём дом у моря. Уйдём туда, куда оно не достанет. В глубину. Где не бывает волн. Где тепло идёт снизу, из земли, а не сверху, от солнца, которое может согреть и может растопить. Где никакой лёд никогда не растает и никакая вода не поднимется, потому что мы уже будем на дне. — Тэор помолчал. — Я был с ними. Мне было восемнадцать. Я потерял мать. Я ненавидел море. Я ненавидел солнце, которое растопило лёд. Я хотел туда, где их нет. Я ушёл в глубину.

— Как? — спросила Лариса. — Как вы спустились? Без аппаратов, без...

— Это долгая дорога, — сказал Тэор. — Двести лет. Мы искали место. Сначала у себя, у острова, на склоне, но там земля тряслась всё время. Потом шли на юг. Потом на восток, вокруг большой земли. Потом через тёплое море. Много поколений. Много песен. Я расскажу в другой раз. Если будет другой раз. — Он посмотрел на Вячеслава. — Здесь, у великой щели, мы нашли гору. Зелёную, тёплую, живую. Гору из змеиного камня, которая дышит водой и водородом. Мы построили Дом. Три кольца, как наверху. Тридцать шесть башен. Сердце. Сорок труб. Мы начали петь.

— Зачем петь? — спросил Вячеслав. — Почему Дом поёт?

Тэор улыбнулся. Медленной, долгой улыбкой.

— Чтобы помнить, — сказал он. — Мы не пишем книг, как вы. Мы пишем на стенах, но стены молчат. А песня живёт. Каждый, кто поёт, несёт в себе всех, кто пел до него. Моя мать пела прилив. Я пою её. Мой внук будет петь меня. Пока Дом поёт, никто не уходит совсем.

Он помолчал.

— И ещё, — сказал он тише. — Мы пели вам. Вам, наверху. Двенадцать тысяч лет. Чтобы вы знали, что вы не одни. Что под вами есть кто-то, кто помнит, как море уходит. И как возвращается. Мы надеялись, что однажды кто-то из вас услышит. И ответит.

Он посмотрел на Вячеслава. Светлые глаза, почти белые, с голубыми искрами в глубине.

— Ты ответил, — сказал он. — Ты первый, кто ответил так, что ворота открылись, и не ушёл в песню. Потому что она держала тебя. — Он перевёл взгляд на Ларису. — Ты пела ему. Плохо пела. Я слышал. Весь Дом слышал. Никто в Доме никогда не слышал, чтобы так плохо пели. Мы смеялись. Двенадцать тысяч лет никто в Доме не смеялся над песней. А вчера смеялись все.

Лариса покраснела. А потом вдруг засмеялась сама. Сквозь слёзы. Тихо. И трубы купола подхватили её смех, понесли вверх, в темноту, и вернули обратно, многоголосым, тысячеголосым эхом.

* * *

Тэор поднялся не сразу. Сначала опёрся на посох. Потом на руку Вячеслава. Он был лёгким, как сухой лист.

— Я устал, — сказал он. — Я долго не говорил. Четыреста лет. Голос отвык.

— Тэор, — сказал Вячеслав. — Одна вещь. Последняя.

Старик посмотрел на него.

— Кэдмар. Совет. Они готовят что-то. Халлен говорил людям из линий. Слово. «Отлив». Что это?

Тэор долго молчал. Голубой огонёк в центре купола дрогнул, затрепетал и снова замер.

— Ты слышал, что я рассказал, — сказал он наконец. — Про море, которое ушло. Про дно, которое стало видно. Про людей, которые побежали смотреть.

— Слышал.

— Кэдмар родился через восемь тысяч лет после того дня. Он не видел. Он только пел. Он поёт мою мать каждый день, как все. Но он услышал в этой песне не то, что слышу я. — Тэор опёрся на посох. — Я слышу в ней: она пошла вниз, чтобы спасти. Он слышит: море ушло, и все увидели дно. И те, кто был внизу, на дне, погибли. А те, кто был наверху, спаслись.

Он медленно пошёл к арке. Обернулся на пороге.

— Спроси у Кэдмара, — сказал он, — кого он считает теми, кто наверху. А кого — теми, кто на дне. Он тебе скажет. Он честный. Это самое страшное в нём.

И ушёл, постукивая посохом по чёрному камню.

Глава 4. Доставленные

Нижний Аталь, Нижний квартал. 3 января 2027 года

Нижний квартал находился в самом низу внешнего кольца, там, где оно ближе всего подходило к склону горы. Чтобы попасть туда, нужно было спуститься по длинной винтовой лестнице, вырезанной в камне, с широкими низкими ступенями, отполированными тысячами ног. Орвен шёл впереди. Вячеслав и Лариса за ним. Оранжевый мешок с письмами висел у Вячеслава на плече, и он чувствовал его вес с каждой ступенькой.

Аркадий Ильич остался с Леонидом. Леониду стало лучше. Он поел дважды, поспал, побрился бритвой, которую нашёл в аварийном комплекте аппарата, и теперь сидел с Аркадием Ильичом у бассейна и спорил о том, кто первым открыл Антарктиду. Спорил вяло, но спорил. Это был хороший знак.

— Здесь теплее, — сказал Орвен, не оборачиваясь. — Мы сделали теплее. Для них. Люди мёрзнут там, где нам хорошо. Здесь вода из горы идёт ближе. И воздух суше. И свет ярче. Мы старались.

— Сколько их? — спросил Вячеслав.

— Сто девять. Самому старому сто четыре года по вашему счёту. Самому молодому тридцать один. Он японец, пришёл семь лет назад.

— Сато? — спросила Лариса. — Хироси Сато? Который написал заметку о сигнале в две тысячи девятнадцатом?

Орвен обернулся. Посмотрел на неё.

— Ты знаешь его?

— Я читала его заметку. Мне сказали, он утонул. У Окинавы.

— Он не утонул, — сказал Орвен. — Он здесь.

* * *

Лестница кончилась перед аркой. За аркой был коридор, а за коридором — то, от чего Вячеслав остановился как вкопанный.

Это была улица.

Узкая, изогнутая, вымощенная тем же чёрным камнем, что и всё в Доме. С двух сторон — арки, двери, окна, вырезанные в стене. Но не такие, как наверху, в покоях аталь. Здесь на окнах висели занавески. Сшитые из чего-то серебристого, переливающегося, явно здешнего, но сшитые по-человечески, с оборками, с подхватами. У одной двери стоял горшок с каким-то растением, светящимся голубым. У другой — грубо сколоченная из чего-то лавка. Над третьей висела вывеска, вырезанная в камне по-английски: «School». Над четвёртой — по-русски, неровными буквами: «Библиотека».

Пахло едой. Человеческой едой. Чем-то жареным. Чем-то вроде хлеба, только кислее. Чем-то вроде чая.

Где-то играла музыка. Скрипка. Самодельная, звучащая странно, с металлическим призвуком, но скрипка. Мелодия была знакомой, ирландской или шотландской.

И были люди. Обычные люди, обычного роста, с обычными глазами. Они выходили из дверей, выглядывали из окон, останавливались на улице. Мужчины и женщины, старые и не очень, в одежде, сшитой из той же серебристой ткани, но скроенной так, как кроят наверху: рубашки, брюки, юбки, куртки. Кто-то в очках. Кто-то с бородой. Кто-то держал в руках книгу. Кто-то кружку.

Они смотрели на Вячеслава и Ларису. И молчали.

Потом из толпы, расталкивая людей, вырвался человек.

Невысокий, плотный, с седой бородой, взъерошенной, как у старого дворового пса. В очках с толстыми стёклами, одна дужка которых была примотана чем-то серебристым. В серебристой рубашке, расстёгнутой на груди, и в старых, явно наверху купленных, протёртых до дыр джинсах. Он бежал, тяжело, неуклюже, размахивая руками, и кричал по-русски:

— Ковальчук! Ковальчук! Лариса Андреевна! Господи! Это вы! Вы!

Он налетел на Ларису и обнял её так, что она охнула. Отпустил. Схватил за плечи. Смотрел на неё сквозь толстые стёкла очков, и по щекам его, прячась в седой бороде, текли слёзы.

— Евгений Павлович, — сказала Лариса растерянно.

— Котов! Я Котов! Вы меня помните? Мы переписывались! Про рыбу! Я вам про гуанчей писал, про стелу, вы мне записи прислали! Вы меня помните?

— Помню, — сказала Лариса. — Я вас помню.

— Вы здесь! — Котов повернулся к Вячеславу. Посмотрел. Нахмурился. Потом лицо его просветлело. — А вы... подождите... Корнилов? Вы Корнилов? Ученик Глеба? Карты, рукописи? Я читал вашу книгу про генуэзские портоланы! Хорошая книга! Скучная, но хорошая!

— Это он, — сказал Орвен. — Седьмой.

Котов замер. Посмотрел на Орвена. Потом снова на Вячеслава. Очень долго.

— Седьмой, — повторил он тихо. — Это вы пели у ворот. Позавчера. Мы все слышали. Весь квартал. Мы стояли на улице и слушали. А потом кто-то так ужасно пел, что мы...

— Это была я, — сказала Лариса.

Котов посмотрел на неё. А потом захохотал. Громко, раскатисто, на всю улицу, запрокинув голову, и люди вокруг тоже начали смеяться. Сначала тихо, неуверенно, потом громче. Смех покатился по улице, отразился от каменных стен, ушёл вверх.

Вячеслав стоял посреди смеющихся людей на дне Тихого океана и понимал, что это первый человеческий смех, который он слышит за три дня.

* * *

Он раздавал письма.

Котов взял письмо Галины, толстое, на четырёх листах, «Женечке. Если жив», и отошёл в сторону, к стене. Открыл. Читал. Вячеслав видел, как он стоит, прислонившись спиной к чёрному камню, и читает, и плечи его вздрагивают, и он снимает очки, вытирает глаза рукавом, надевает очки снова, читает дальше. Он читал полчаса. Потом сложил письмо, прижал к груди и долго стоял так, с закрытыми глазами.

Потом подошёл к Вячеславу.

— Она ждёт, — сказал он хрипло. — Она пишет, что ждёт. Что не поверила, когда сказали, что я утонул. Что та женщина со светлыми глазами приходила, предлагала деньги. Что она не отдала. Мою тетрадь. За Брокгаузом. — Он засмеялся, всхлипнув. — Она нашла её за Брокгаузом. Сорок лет я прятал за Брокгаузом, а она всё знала.

— Я её читал, — сказал Вячеслав. — Тетрадь. Она привела меня сюда. Без неё я бы не нашёл.

Котов смотрел на него.

— Вы её читали. Значит, вы знаете, что я не послушал. Тот человек в Лиссабоне. — Он перевёл взгляд на Орвена, стоявшего у стены. — Он сказал: «Не ходите вечером к воде». А я пошёл. Портолан с островами, которых нет. Мне было важнее. Дурак. Старый дурак.

Орвен ничего не сказал.

— Вы можете вернуться? — спросил Вячеслав.

Котов медленно покачал головой.

— Нас не отпускают. Никого. Доставленные не возвращаются. Так сказал Совет. Мы здесь живём, работаем, учим, учимся. С нами хорошо обращаются. Кормят. Лечат. Здесь медленно стареют, вы заметите. Холод, еда, песня, не знаю что. Но наверх нельзя. Ни письма, ни голоса, ничего. Пока Совет не решит.

— Что решит?

Котов снова посмотрел на Орвена. Потом наклонился к Вячеславу и сказал тихо, почти шёпотом:

— Зачем мы им нужны.

* * *

Александр Ильинский был высоким, худым, сутулым человеком с аккуратной седой бородкой и в очках, сделанных, видимо, здесь, в Доме: оправа из чего-то тёмного, похожего на камень, стёкла чуть голубоватые. Ему было шестьдесят семь лет. Он выглядел на сорок пять.

Вячеслав протянул ему фотографию. «Нина и Саша. Лето 1984».

Ильинский взял её. Долго смотрел. На девушку с косой, смеющуюся на фоне Невы. На худого парня в очках, обнимающего её за плечи.

— Ниночка, — сказал он. Голос у него был тихим, интеллигентным, ленинградским, таким, каким говорили на кафедрах сорок лет назад. — Она жива?