Древние среди нас

Сфинкс Северный

Древние среди нас

Роман является художественным произведением. Исторические источники, упомянутые в книге, — диалоги Платона, хроники ордена Храма, сведения об экспедициях начала прошлого века, данные океанологии и палеогенетики — существуют на самом деле; их толкование и всё, что с ними происходит на страницах романа, вымышлено. Все персонажи, учреждения, службы и организации вымышлены, любые совпадения с реальными людьми случайны.

Часть первая. Настоящее лицо

Fides data est in porta. Qui eam fregerit, ipse se in profundum dabit.

Клятва дана у ворот. Кто её нарушит, тот сам отдаст себя бездне.

Из Liber Occultus, лист 44

Глава 1. Голос в зале

Нижний Аталь. 1 января 2027 года

— Слава?

Голос был слабый, охрипший, как у человека, который долго кричал или долго молчал. Он шёл из глубины зала, из-за спин высоких бледных людей, из тени одной из двенадцати арок. И Вячеслав узнал его прежде, чем успел подумать.

Двадцать лет. Институтские коридоры. Столовая на втором этаже, где они спорили до хрипоты о новгородских посадниках. Кухня на Петроградской, где Тамара пекла пироги с рыбой. Синяя прихожая на Мойке, и бледное лицо, и «Ты можешь лишиться всего. Свободы, карьеры, жизни».

— Лёня, — сказал он.

Он шагнул вперёд, мимо Орвена, мимо оранжевого аппарата, через золотое солнце на полу. Высокие люди перед ним расступились беззвучно, как расступается вода перед носом лодки. Он шёл сквозь живой коридор из перламутровых лиц, из тёмных глаз с вертикальными зрачками, и не смотрел на них. Он смотрел туда, в арку.

Леонид стоял в проёме, держась рукой за колонну. Он был в той же одежде, в которой ушёл из санатория: свитер, куртка, брюки. Только всё это было чистым и сухим, будто его выстирали и выгладили. Волосы отросли и поседели. Лицо исхудало так, что скулы торчали под кожей. Но глаза... Глаза были странными. Широко открытыми. Светлыми. Рассеянными. Они смотрели на Вячеслава и как будто не совсем видели его. Как будто смотрели сквозь него, на что-то, что было дальше, глубже, за ним.

— Слава, — повторил Леонид. — Ты пришёл. А я думал, ты мне снишься. Здесь всё время снится. Я уже не знаю, где сон.

Вячеслав подошёл к нему вплотную. Взял за плечи. Плечи были худыми, острыми, как у подростка.

— Лёня. Это я. Я не снюсь.

Леонид смотрел на него. Медленно поднял руку. Коснулся пальцами его щеки. Пальцы были тёплыми.

— Тёплый, — сказал он. — Во сне не бывают тёплыми. — И вдруг лицо его исказилось, сморщилось, как у ребёнка, и он заплакал. Тихо, беззвучно, без всхлипов, просто слёзы потекли по щекам. — Слава, я испугался. Я всегда пугаюсь. Я тебя бросил.

— Не бросил.

— Бросил. Я уехал. А потом пошёл к воде. Они пели, и я пошёл. Я не хотел. Я хотел. Я не знаю. — Он вцепился в рукав Вячеслава. — Арсений держал меня. Он меня держал, Слава, а я рвался. И его тоже утянуло. Из-за меня.

— Я не из-за тебя, — сказал голос за спиной.

Вячеслав обернулся.

В соседней арке стоял высокий человек. Аталь. Бледный, длинноволосый, в серебристо-серой одежде, как у остальных. Но лицо у него было другим, не таким, как у тех, кто стоял вдоль стен. Усталым. Измождённым. С тёмными кругами под огромными глазами. Как у человека, который давно не спал.

— Аэрн, — сказал Орвен.

Он подошёл, пройдя через зал так же неторопливо, как ходил всегда. Остановился перед высоким. Они смотрели друг на друга долго. Потом Аэрн опустился на одно колено. Медленно. Склонив голову.

— Я не удержал его, Орвен. Я дал слово и не удержал. Я сам ушёл. Дом позвал меня, и я...

Орвен положил руку ему на голову. На мокрые тёмные волосы.

— Шестьсот лет, — сказал он тихо. — Шестьсот лет ты не слышал дома. Никто бы не удержался. Встань.

Аэрн поднялся. По его лицу, бледному, перламутровому, текли слёзы. Вячеслав смотрел на это и думал о том, что за последние десять минут увидел больше плачущих людей, чем за последние десять лет. Людей и не только.

* * *

Лариса стояла у аппарата, рядом с Аркадием Ильичом, держась за его перевязанную руку. Она не двигалась с места. Кулон Лириона на её шее светился слабым зеленовато-белым светом. Вячеслав видел её лицо: бледное, напряжённое, с широко раскрытыми глазами. Она смотрела не на Леонида и не на Орвена. Она смотрела на людей вдоль стен. На их глаза. На детей, держащихся за руки взрослых.

Песня, которую запели все разом, когда Орвен произнёс своё приветствие, всё ещё звучала. Тихо. На одной ноте. Низкой, ровной, бесконечной. Вячеслав слышал её всем телом. Но теперь, после того как Лариса вытащила его из звука там, у ворот, он слышал её иначе. Как слышат музыку, а не как тонут в ней. Он стоял на берегу и смотрел на воду. Он мог войти. Но мог и не входить.

Орвен поднял руку.

Песня смолкла. Разом. Будто её выключили.

В огромном зале стало так тихо, что слышно было, как падают капли с потолка. Сотни пар глаз смотрели на них. На Вячеслава. На Ларису. На Аркадия Ильича. На оранжевый шар посреди золотого солнца.

— Дом слышал седьмого, — сказал Орвен. Он говорил по-русски, но Вячеслав понимал, что его слышат все: так же, как Немиров рассказывал о Халлене. Каждый слышал на своём языке. — Дом открыл ворота. По клятве, данной у этих ворот девятьсот лет назад, седьмой — гость Дома. Его спутники — гости Дома. Никто не тронет их. Никто не позовёт их против воли. Никто не задержит их, если они захотят уйти. Так записано. Так будет.

Тишина. Потом из толпы вдоль стен, с левой стороны, раздался голос. Низкий, сильный, с металлом. Не напевный, как у остальных. Резкий.

— Так записано, Орвен из Рассеянных. Но не тобой.

Толпа слева расступилась. Из неё вышел аталь. Очень высокий, выше остальных, почти два с половиной метра. Широкоплечий, мощный, не тонкий, как большинство. Длинные чёрные волосы, заплетённые в одну толстую косу, перевитую серебряными нитями. Одежда тёмная, почти чёрная, с серебряными знаками на груди. Лицо резкое, суровое, с глубокими складками у рта. Глаза... У него были самые тёмные глаза из всех, кого Вячеслав здесь видел. Почти чёрные. И перламутр в их глубине вспыхивал не мягко, а остро, как блик на лезвии.

Рядом с ним, чуть позади, стоял другой. Вячеслав узнал его сразу. Мокрое тёмное одеяние. Длинные волосы. Он видел его в тумане над кормой «Курбатова», когда тот протянул руку Ханнесу Лехтинену.

Халлен.

— Кэдмар, — сказал Орвен ровно.

— Клятву давали Совет и девять храмовников, — сказал высокий. Кэдмар. — Совет давал. Не ты. Ты был только голосом. Посредником. Ты и сейчас только посредник, Орвен. Ты ушёл наверх восемьсот лет назад. Ты живёшь среди них. Ты пахнешь ими. Ты говоришь на их языке даже здесь, в Доме. Ты не вправе говорить от имени Совета.

— Я не говорю от имени Совета, — сказал Орвен. — Я говорю от имени клятвы. Клятва говорит сама.

— Клятва мертва семьсот лет.

— Тогда почему открылись ворота?

Тишина. Кэдмар смотрел на Орвена. Орвен — на Кэдмара. Вячеслав чувствовал между ними что-то, не звук, а напряжение, как перед грозой, когда воздух становится плотным и пахнет электричеством.

Потом Кэдмар перевёл взгляд на Вячеслава. Долго смотрел. Сверху вниз, с высоты двух с половиной метров. Изучающе. Без злобы. Как смотрят на интересную задачу.

— Седьмой, — сказал он. — Ты пришёл не нашим путём. Не с нашими людьми. Не с нашими словами. Это было глупо. Но смело. Дом это оценил. Я тоже.

Он чуть наклонил голову.

— Ты гость. Так записано, и я не стану спорить с записанным. Отдыхай. Ешь. Смотри. Задавай вопросы. Через двенадцать дней, по нашему счёту, Дом соберётся. Весь. Большой Сход. Ты будешь говорить. И Дом будет слушать. До тех пор у нас будет время поговорить. Ты и я. — Он чуть улыбнулся. Улыбка была узкой, без тепла. — Я расскажу тебе то, чего не расскажет Орвен. А ты решишь сам, кому верить.

Он повернулся и пошёл прочь, к арке, из которой вышел. Халлен последовал за ним. На пороге Халлен оглянулся. Посмотрел на Вячеслава. Тем же долгим, любопытным взглядом, что и с поверхности, из тумана.

Потом они ушли.

Толпа вдоль стен зашевелилась. Начала расходиться. Медленно, тихо, по одному, по двое. Кто-то оглядывался. Дети тянули шеи, чтобы ещё раз посмотреть на чужаков. Одна маленькая девочка, совсем крошечная, по человеческим меркам лет пяти, вырвала руку из руки матери и подбежала к Ларисе. Остановилась перед ней. Задрала голову. Огромные тёмные глаза, перламутровые искры в глубине. Протянула тонкую бледную руку и коснулась кулона на шее Ларисы.

Сказала что-то. Тонким, звонким, как колокольчик, голосом. На языке, которого никто не знал.

Лариса посмотрела на Вячеслава.

— Что она говорит?

— Она говорит, — сказал Орвен, подходя, — что ты пахнешь солнцем. Она никогда его не видела. Только слышала в песнях.

Мать девочки, высокая, тонкая, в зеленоватом одеянии, подбежала, подхватила дочь на руки, поклонилась Ларисе, торопливо, смущённо, совсем по-человечески, и унесла её прочь.

Лариса смотрела им вслед. По её щекам текли слёзы.

* * *

Их отвели в покои.

Так это назвал Орвен: покои. Вячеслав ожидал чего угодно — пещеры, камеры, кельи. Это была квартира. Анфилада из пяти комнат, вырезанных в камне, круглых, сводчатых, перетекающих одна в другую через низкие арки. Стены из того же чёрного гладкого камня, что и всё в Доме, но здесь они были покрыты не письменами, а узорами. Тонкими, изящными, золотыми и серебряными: волны, водоросли, рыбы, спирали, звёзды. Свет шёл из потолка, мягкий, тёплый, тот же золотисто-белый, и становился ярче, когда входишь, и тусклее, когда выходишь.

Мебель была низкой, плавной, словно выросшей из камня: ложа, покрытые чем-то мягким, серебристым, похожим на мох; столы из полупрозрачного материала, вроде толстого стекла или хрусталя; ниши в стенах с какими-то предметами, которые Вячеслав не мог опознать. В одной из комнат был бассейн. Небольшой, круглый, наполненный тёплой водой, от которой поднимался пар и пахло солью и чем-то цветочным.

— Это для вас, — сказал Орвен. — Для всех троих. И для Штерна. Здесь безопасно. Сюда никто не войдёт без вашего разрешения.

Аркадий Ильич стоял посреди первой комнаты, оглядываясь, с открытым ртом. Потом сел на ближайшее ложе. Потрогал серебристый мох рукой.

— Мягкий, — сказал он. — Как пух. — Помолчал. — Дмитрий Сергеевич. Мне нужно назад. К аппарату. Он в зале один. Если что-то сломается, если батареи сядут на холоде... Нам же потом наверх.

— Аппарату ничего не будет, — сказал Орвен. — Зал теперь сухой. Тёплый. И его стерегут.

— Кто?

— Те, кому я доверяю. Их немного, но они есть.

Аркадий Ильич посмотрел на него долгим взглядом из-под опалённых бровей.

— Я сорок лет назад, на четырёх километрах, у Курил, видел за иллюминатором человека, — сказал он. — Высокого. Бледного. Он стоял и смотрел на меня. Пять минут. Это были вы?

Орвен чуть улыбнулся.

— Нет, Аркадий Ильич. Это был не я. Но я знаю, кто это был. Хотите, я вас с ним познакомлю?

Старик открыл рот. Закрыл. Потом медленно кивнул. И отвернулся к стене. Плечи у него дрожали.

* * *

Леонид уснул почти сразу. Лёг на ложе в дальней комнате, свернулся калачиком, как ребёнок, и уснул, держа Вячеслава за руку. Вячеслав сидел рядом, пока его пальцы не разжались.

— Что с ним? — спросил он Орвена шёпотом, выйдя в соседнюю комнату.

Орвен стоял у стены, разглядывая узор: золотую рыбу, плывущую среди серебряных водорослей.

— Он в звуке, — сказал Орвен. — Шесть недель. Его не держали. Его просто впустили. Он вошёл в песню Дома и потерялся в ней. Так бывает с людьми, которые слышат, но не умеют слушать. Он не страдал. Ему было хорошо. Это самое страшное. Ему было слишком хорошо, чтобы хотеть вернуться.

— А сейчас?

— Сейчас он услышал тебя. Твой голос в зале. Знакомый. Это его вытащило наполовину. Остальное время.

— Сколько?

— Не знаю. Несколько дней. Может быть, недель. Ему нужны люди. Человеческие голоса. Простые слова. Еда. Сон. Разговоры о том, что было наверху. — Орвен повернулся к нему. — Его жена. Ты говорил с ней?

— Она передала записку.

— Прочитай ему. Когда проснётся. Это поможет больше, чем всё остальное.

Вячеслав достал из оранжевого мешка записку Тамары. Одна строчка. «Лёня. Я жду. Т.».

Он держал её в руке и думал о Тамаре, стоящей в дверях их квартиры на Петроградской. «Слава. Привези его. Хоть каким».

— Дмитрий Сергеевич, — сказал он. — Нет. Орвен. Как мне вас теперь называть?

— Как хочешь. Здесь меня зовут Орвен. Наверху — Орлов. И то, и другое — я.

— Орвен. Кэдмар сказал: двенадцать дней. Большой Сход. Я буду говорить. Что я должен сказать?

Орвен долго молчал. Смотрел на золотую рыбу на стене.

— Правду, — сказал он наконец.

— Какую?

— Ту, которую узнаешь за эти двенадцать дней. — Орвен повернулся к нему. Глаза Дома, тёмные, бездонные, с вертикальными зрачками, смотрели на него без маски. Колодцы. — Кэдмар прав в одном. Я расскажу тебе одно. Он расскажет другое. Тэор расскажет третье. Лирион, когда придёт, четвёртое. Доставленные расскажут пятое. Ты будешь слушать всех. А потом решишь сам. Это и есть седьмой, Вячеслав. Не ключ. Не голос. Судья. Тот, кто слушает всех и говорит за тех, кто не может сказать сам.

— За кого?

— За людей, — просто сказал Орвен. — За восемь миллиардов людей наверху, которые не знают, что о них сейчас будут говорить на дне Тихого океана. И что от того, что ты скажешь, зависит, будут ли их держать дальше или отпустят. Тебе одному решать, что им сказать за них.

Вячеслав смотрел на него.

— Это слишком много для одного человека.

— Да, — согласился Орвен. — Поэтому их было трое. Трое седьмых за восемьсот лет. И все трое не смогли. Все трое ушли в звук. Потому что не выдержали.

Он подошёл к нему, положил руку ему на плечо.

— Ты не один. В этом разница. У тебя есть восьмой. — Он кивнул в сторону соседней комнаты, где Лариса сидела на краю бассейна, опустив руку в тёплую воду, и смотрела на свет в потолке. — Береги её. Здесь не только Дом может позвать. Здесь и Кэдмар может.

Он ушёл. Вячеслав остался стоять посреди круглой комнаты с золотой рыбой на стене, с запиской Тамары в руке.

Где-то далеко, за стенами, за коридорами, за кольцами города, на самой границе слуха, Дом пел. Тихо. Мирно. Как поют на ночь.

Только Вячеслав не знал, ночь ли сейчас. Здесь, на дне, не было ни ночи, ни дня. Был только свет, который становился ярче, когда входишь, и тусклее, когда выходишь.

И было двенадцать дней.

Глава 2. Тэор

Нижний Аталь. 2 января 2027 года

Вячеслав проснулся от того, что свет в потолке стал ярче.

Сначала он не понял, где он. Круглая комната. Чёрный камень. Золотые волны на стенах. Ложе из серебристого мха под ним, мягкое, тёплое, пахнущее чем-то свежим, как трава после дождя. Тишина. Не та тишина, к которой он привык в Петербурге, с далёким гулом машин, с каплями из крана на кухне, с бормотанием соседского телевизора. Другая. Полная. Глубокая. И в самой глубине её, на границе слуха, тихая, мерная песня. Будто огромное существо дышало во сне.

Потом он вспомнил. И сел так резко, что закружилась голова.

Лариса спала рядом, на соседнем ложе, свернувшись, укрывшись своей курткой, хотя в комнате было тепло. Кулон Лириона светился у неё на шее слабым зеленоватым светом. Лицо было спокойным. Впервые за много дней спокойным.

Он посмотрел на часы. Его наручные часы, механические, отцовские, которые он взял с собой в последний момент. Они показывали половину девятого. Утра? Вечера? Он не знал. Здесь это не имело значения.

В соседней комнате кто-то тихо разговаривал. Он узнал голос Аркадия Ильича. И второй, слабый, хрипловатый. Леонид.

Он встал и пошёл туда.

* * *

Они сидели у бассейна. Аркадий Ильич, в своей лётной куртке, с перевязанными руками, на краю бортика. Леонид рядом, на полу, на сером мху, обхватив колени руками. Перед ними на низком хрустальном столике стояли чаши. Тоже хрустальные, тонкие, наполненные чем-то тёмно-зелёным, густым, и рядом плоские хлебцы, серо-коричневые, на вид как сухари.

— Еду принесли, — сказал Аркадий Ильич, увидев Вячеслава. — Час назад. Двое. Высокие, молчаливые, поставили и ушли. Я попробовал. — Он поморщился. — Водоросли. Варёные. С чем-то солёным. Хлеб из чего-то. Не знаю из чего. Похоже на ржаной, только кислее. Есть можно. Но борща бы я сейчас...

Леонид поднял голову. Глаза у него сегодня были яснее, чем вчера. Не совсем. Но яснее.

— Слава, — сказал он. — Аркадий Ильич мне рассказывает про подводные лодки. Ты знал, что он в восемьдесят шестом году на четырёх километрах у Курил видел человека?

— Знал.

— А я не знал. — Леонид улыбнулся, слабо. — Я тут шесть недель, а ничего не знаю. Всё как во сне. Пел, слушал, опять пел. Не помню, ел ли. Не помню, спал ли. А сейчас Аркадий Ильич мне про лодки рассказывает, и я вдруг понимаю, что хочу есть. И что у меня борода. — Он потрогал щёку, заросшую седой щетиной. — Тома меня убьёт.

Вячеслав сел рядом с ним на мох. Достал из кармана записку. Протянул.

Леонид взял её. Развернул. Прочёл. Одну строчку.

Он долго смотрел на неё. Потом сложил. Аккуратно, вчетверо, как складывают письма, которые будут перечитывать. Положил в нагрудный карман свитера. Прижал ладонью.

И ничего не сказал.

Вячеслав взял хрустальную чашу с зелёным варевом, протянул ему.

— Ешь, Лёня.

Леонид взял. Ел медленно, по ложке. Вячеслав смотрел, как он ест, и думал, что ещё вчера не надеялся увидеть его живым. А сейчас он сидит рядом, с бородой, и жалуется, что Тома его убьёт.

* * *

Тэор пришёл, когда они доедали.

Сначала Вячеслав почувствовал. Не услышал, не увидел. Почувствовал. Как будто в комнате стало теснее. Как будто воздух сгустился. Песня Дома, мерная, тихая, на границе слуха, на мгновение изменилась. Сбилась. И потом зазвучала снова, но иначе. Глубже. Почтительнее.

Он обернулся.

В арке, ведущей в коридор, стоял старик.

Он был невысоким, для аталь. Чуть выше человека. Очень худым. Сгорбленным. Одетым в простое серое одеяние без всяких знаков, похожее на монашескую рясу. Волосы у него были белые, совершенно белые, длинные, до пояса, тонкие, как паутина. Кожа не перламутровая, как у остальных, а почти прозрачная, восковая, с тонкими голубоватыми прожилками сосудов. Лицо изрезано морщинами так густо, что казалось сделанным из смятого пергамента. Одна рука опиралась на посох. Тёмный, гладкий, из какого-то камня.

А глаза...

Глаза были светлыми. Не тёмными, как у всех в Доме. Светлыми, бледно-серыми, почти белыми. Как глаза слепого. Но он не был слепым. Он смотрел прямо на Вячеслава. И в глубине этих светлых глаз, когда на них падал свет, вспыхивал не перламутр, а что-то другое. Голубое. Как небо.

— Седьмой, — сказал старик.

Голос был тихим. Сухим. Шелестящим, как переворачиваемые страницы. Он говорил по-русски, но не так, как Орвен. Совсем по-другому. Каждое слово он произносил так, будто вынимал его откуда-то издалека, из глубины памяти, и рассматривал, прежде чем сказать.

— Я Тэор. Меня разбудили, когда ты запел у ворот. Я спал четыреста лет. Это был хороший сон. Ты его прервал. Я не сержусь.

Вячеслав встал.

— Четыреста лет?

— Четыреста двенадцать. — Старик медленно вошёл в комнату, опираясь на посох. Аркадий Ильич вскочил с бортика бассейна. Леонид смотрел на старика открыв рот. — Мы спим, когда устаём жить. В холодных залах, в глубине горы, где вода ледяная. Сердце бьётся раз в час. Дыхание раз в день. Время не идёт. Потом просыпаемся. Я спал много раз. Я старый. Очень старый. Я помню.

— Что вы помните?

Тэор остановился посреди комнаты. Посмотрел вверх, на золотые волны на потолке.

— Солнце, — сказал он.

* * *

Он повёл их показывать Дом.

Ларису разбудили. Она вышла, сонная, растрёпанная, увидела старика и замерла в арке. Тэор посмотрел на неё долгим взглядом. Подошёл. Медленно поднял высохшую руку и коснулся кулона у неё на шее. Как вчера девочка.

— Лирион, — сказал он. — Он всегда был добрым мальчиком. Хорошо. Носи.

Леонид остался в покоях. Он был ещё слишком слаб. Аркадий Ильич остался с ним: «Я лучше тут. Посижу. Порасскажу ему ещё что-нибудь. Про Курилы. Ему полезно». Вячеслав видел, что старик тоже устал. И что ему страшно. Он сорок лет мечтал попасть сюда. Теперь, когда попал, ему нужно было время. Привыкнуть.

Они шли по коридорам. Широким, высоким, сводчатым, из того же чёрного камня, со светом, который загорался впереди и гас позади. Стены были покрыты письменами. Где-то золотыми, где-то серебряными, где-то просто вырезанными в камне без всякой отделки. Иногда коридор расширялся, и они проходили через залы: маленькие, круглые, с бассейнами или с колоннами, или с какими-то сооружениями, назначения которых Вячеслав не понимал. Иногда навстречу им попадались аталь. Высокие, бледные, в переливающихся одеждах. Они останавливались, прижимались к стенам, пропуская Тэора. Кланялись ему. Низко. Почтительно. На Вячеслава и Ларису смотрели с любопытством. Иногда со страхом. Иногда с чем-то ещё, чего Вячеслав не мог прочесть.

— Здесь живёт тридцать одна тысяча, — говорил Тэор, медленно идя впереди, постукивая посохом по полу. — Было больше. Когда пришли сюда, было сто двадцать тысяч. Это давно. Потом меньше. Дети рождаются редко. Мы живём долго, а рождаем мало. Так устроено. Иначе Дом бы не вместил. И ещё уходят. Наверх. Рассеянные. Как Орвен. Как Аэрн. Как Лирион. Их немного. Но они уходят и не возвращаются.

— Почему уходят?

Тэор остановился. Обернулся. Посмотрел на Вячеслава своими светлыми глазами.

— Потому что наверху солнце, — сказал он просто. — Здесь его нет. Мы его помним. Мы о нём поём. Но здесь его нет. Некоторые не могут жить без солнца. Они уходят.

* * *

Первым кольцом, внешним, были жилища. Вячеслав понял это не сразу. Длинный коридор, изгибающийся плавной дугой, а по обе стороны от него — арки, арки, арки. Сотни арок. За каждой — покои, такие же, как те, где они ночевали. Иногда в проёмах стояли аталь, смотрели на них. Иногда из-за арок доносились голоса, тихое пение, смех детей.

Вторым кольцом, средним, были сады.

Тэор вывел их в зал, и Лариса ахнула.

Зал был огромным. Длинным, изогнутым, уходящим за поворот, с высоким сводом, на котором горел тот же золотой свет. И весь он, от стены до стены, от пола до потолка, был заполнен светом другого рода. Живым. Зелёным, синим, голубым, бирюзовым, иногда красным, иногда фиолетовым. Мерцающим. Пульсирующим. Дышащим.

Водоросли. Огромные, длинные, колышущиеся, как от ветра, хотя ветра здесь не было. Они росли из воды. Зал был наполнен водой до половины высоты: длинные бассейны, разделённые узкими каменными дорожками. В воде росло всё. Высокие, как деревья, ленты водорослей, светящиеся изнутри зелёным. Пушистые кусты, похожие на кораллы, мерцающие голубым. Плоские круглые листья на поверхности, как кувшинки, с красными огоньками по краям. Ковры чего-то мягкого, бархатного, на дне, светящиеся ровным белым светом.

— Свет сверху мы не видим, — сказал Тэор. — Свет мы делаем сами. Из тепла горы. Из того, что приносит вода. Мы научили это расти. Двенадцать тысяч лет учили. Это наш хлеб. Наш воздух. Наша красота.

Лариса подошла к краю бассейна. Наклонилась. Смотрела на светящиеся водоросли, на мелких рыбок, снующих между ними, на прозрачных креветок с голубыми огоньками на спинках.

— Хемосинтез, — прошептала она. — Бактерии, которые питаются водородом и метаном из источников. Вы их... вы их культивируете. Вы сделали из них сельское хозяйство.

Тэор посмотрел на неё. Улыбнулся. Улыбка на его пергаментном лице была медленной, долгой, как рассвет.

— Ты понимаешь, — сказал он. — Хорошо. Мало кто из поверхностных понимает. Доставленные — некоторые. Твой Котов понимает. Он здесь всё время ходит. Записывает. Всё записывает. Смешной.

Вячеслав замер.

— Котов здесь?

— Здесь, — сказал Тэор. — Все здесь. В Нижнем квартале. Сто девять. Живые. Остальные восемь ушли. Умерли. Вы называете это — умерли. Мы называем — ушли в песню. Они похоронены в Доме. В стенах. Их голоса в песне.

Сто девять. Вячеслав помнил цифры из тёмно-синей папки. Сто семнадцать имён. Сто девять «доставлен». Восемь «утрачен».

— Я хочу их видеть.

— Увидишь, — сказал Тэор. — Не сегодня. Сегодня я покажу тебе Сердце. Ты должен сначала понять Дом. Потом людей в нём.

* * *

Третье кольцо, внутреннее, было тише. Здесь не было жилищ, не было садов. Здесь были залы. Большие, пустые, высокие, с колоннами. Некоторые были наполнены водой. Некоторые сухими. В одних стояли странные сооружения: каменные, металлические, хрустальные, с трубами, уходящими в пол и в потолок. Вячеслав чувствовал, как от них идёт тепло. И гудение. Низкое, ровное.