Измена: Ты встал с коляски ради неё

Когда они вышли из кафе, дождь почти закончился. Вера застегнула плащ, достала телефон, проверила время и предложила проводить Дарью до гостиницы. По дороге они несколько минут говорили об обыкновенных вещах: о перекопанном тротуаре, о магазине, где опять переставили всё с привычных мест, о том, что Вера никак не заберёт из мастерской свои осенние сапоги. Дарья слушала и понемногу переставала чувствовать, что должна немедленно продолжать рассказ. У входа подруга обняла её, крепко и недолго, чтобы не заставить снова расплакаться. «Вечером напиши, как ты, — попросила Вера, убирая с Дарьиного плеча прилипшую нитку. — Если захочешь поговорить, позвони. Я сегодня дома».

Антон стоял у стойки, когда Дарья вернулась в холл. Он поставил рядом плоскую коробку из плотного картона и, придерживая крышку большим пальцем, что-то объяснял молодой администраторше. Девушка смеялась, а Антон с серьёзным видом показывал ей на содержимое коробки, будто обсуждал вещь, не допускавшую легкомысленного отношения. Дарья знала его несколько лет. Он владел пекарней, откуда в гостиницу привозили хлеб и выпечку, иногда заезжал сам, чтобы обсудить замечания к заказу или предложить что-нибудь новое. У него была привычка слишком увлекаться придуманным рецептом и искренне удивляться, если остальные не разделяли восторга с первого кусочка. Дарья давно научилась не уступать ему только за уверенный голос.

— Вот кто нам нужен, — сказал Антон, заметив её. Он снял крышку целиком и подвинул коробку так, чтобы Дарья могла заглянуть внутрь. — Даша, рассуди. Я привёз новое, а мне говорят, что название странное. Попробовать ещё никто не успел, но уже всё не нравится. — Дарья увидела небольшие прямоугольные слойки с румяными краями и тонко нарезанной грушей. От коробки пахло сливочным маслом и тёплым тестом. Она прочитала прикреплённую записку, потом посмотрела на Антона. На воротнике его куртки блестели капли, волосы возле висков потемнели от дождя; он ждал её ответа с преувеличенно терпеливым выражением лица.

— «Нежное облако»? — переспросила Дарья, снова взглянув на записку. Голос ещё звучал немного глухо, но знакомая нелепость названия помогла сосредоточиться. — Антон, у нас гости утром спрашивают, что внутри. Мне им отвечать, что преимущественно облако? — Девушка за стойкой прыснула, прикрыв рот ладонью. Антон покосился на неё, потом вынул из коробки бумажную тарелку и положил на неё слойку. «Внутри груша, — объяснил он, протягивая тарелку Дарье. — А название должно вызывать желание попробовать. Ты сначала попробуй, потом будешь издеваться. Я к тебе именно за честным мнением пришёл».

Дарья взяла слойку, придерживая снизу салфеткой. Тесто чуть крошилось под пальцами, груша оказалась мягкой, с тонкой кислинкой. Антон следил за её лицом, не скрывая интереса, и Дарья вспомнила, как однажды он почти десять минут спорил с ней из-за слишком толстой сахарной корочки. Тогда замечание повторили несколько гостей, и в следующей партии корочка стала тоньше, хотя сам Антон ещё долго уверял, что прежняя была вполне хороша. Сейчас она сказала, что вкусно, но слойка с грушей всё равно остаётся самым понятным названием. Мужчина вздохнул, покачал головой и попросил хотя бы не писать слово «обычная». Дарья неожиданно улыбнулась; улыбка вышла короткой, но её не пришлось удерживать усилием.

Она поставила тарелку на край стойки и потянулась за листком, чтобы записать замечание. Ручка оказалась без колпачка, вторая не писала; Дарья несколько раз провела ею по бумаге, прежде чем поняла, что взяла ту, которую сама же отложила утром. Антон заметил заминку, однако не спросил при коллеге, что с ней. Просто передал лежавшую возле него ручку, закрыл коробку и уточнил, можно ли оставить образцы для остальных. Дарья кивнула. Ей понравилось, что он не стал превращать её рассеянность в отдельное событие, но раздумывать об этом было некогда: к стойке подошли гости, и пришлось вернуться к работе.

Перед уходом Антон поднял ладонь, прощаясь, и напомнил, что ждёт мнение о выпечке от тех, кто не имеет личной неприязни к хорошим названиям. Дарья ответила, что обязательно проведёт отбор беспристрастных людей, если найдёт таких среди голодных сотрудников. Он усмехнулся и вышел под уже посветлевшее небо. Она проводила его взглядом до двери, затем убрала коробку, чтобы освободить стойку. Никаких особенных слов он ей не сказал, ни о чём не расспросил, но несколько минут Дарья говорила и отвечала без привычного ожидания, что её возражение испортит кому-то настроение. Когда позже она дописала записку, то оставила первоначальное название в кавычках и рядом указала, что выпечка с грушей понравилась. Спорить с удачным вкусом ей и в самом деле не хотелось.

Перед уходом со смены Дарья позвонила Полине. Дочь ответила быстро, но по голосу было слышно, что разговаривает на ходу: закрыла за собой какую-то дверь, попросила подождать, затем со смехом объяснила, что вчерашний пирог всё-таки удалось допечь. Дарья слушала подробности, задавала вопросы и смотрела в окно небольшого служебного помещения, где наконец можно было побыть одной. Полина спросила, почему у неё такой усталый голос. Дарья ответила, что плохо спала и у них с отцом был тяжёлый разговор. Дочь сразу перестала смеяться; пришлось сказать, что сейчас мать на работе, всё спокойно и о домашнем они поговорят отдельно, когда обе смогут не торопиться. Дарья не уверяла её, будто ничего не случилось, но и начинать рассказ об Алине между чужими шагами и хлопающими дверями не хотела.

Домой она ехала с небольшой головной болью и непривычным нежеланием заранее угадывать, в каком настроении встретит её муж. Обычно ещё в автобусе Дарья проверяла сообщения, считала, успеет ли зайти за продуктами, мысленно перебирала то, что надо сделать вечером. Теперь она достала телефон и написала Вере, что закончила смену и едет домой. Потом открыла календарь. Ближайший приём Глеба был назначен через три дня, время она записала ещё тогда, когда они выбирали удобный час. Дарья посмотрела на эту короткую запись, проверила свой рабочий график и поняла, с кем сможет поменяться утром. Она убрала телефон, не дожидаясь очередного звонка мужа.

Глеб разговаривал по работе, когда она вошла. Из кабинета доносился его ровный, уверенный голос; он задавал короткие вопросы, ждал ответа, объяснял, что нужно сделать к следующему дню. Дарья разулась, повесила пальто и прошла на кухню. На столе стояла тарелка с остатками обеда, возле неё лежал сложенный лист бумаги. Она убрала собственную сумку, налила воды и села, позволяя себе несколько минут ничего не делать. По окончании разговора Глеб выехал в коридор и спросил, давно ли она дома. Дарья ответила, что недавно, и подождала, пока он приблизится, чтобы не переговариваться через комнаты.

— На приём через три дня я поеду с тобой, — сказала она. Дарья положила телефон рядом с чашкой, оставив на экране открытый календарь. — Утром поменяюсь на работе, мы успеем без спешки. В одиннадцать, всё правильно? — Глеб посмотрел на экран, потом на жену. Он не ответил сразу, провёл ладонью по подлокотнику и уточнил, зачем ей снова отпрашиваться. Водитель уже предупреждён, время согласовано, всё можно сделать как в прошлый раз. Дарья сказала, что ей нужно самой поговорить о том, какая помощь необходима ему сейчас. Глеб нахмурился и отодвинулся от стола, хотя только что собирался поставить на него телефон.

— Даша, я тебе всё рассказываю, — произнёс он с усталой досадой. — Что там нового ты хочешь услышать? Мы ходим к одному человеку, он меня знает, знает, как идёт восстановление. Не надо теперь и это превращать в проверку. — Он посмотрел на дверь кабинета, словно там оставалось срочное дело, от которого его отвлекли. — Я потому и предложил ездить без тебя, что ты постоянно жаловалась на эти отлучки. Сейчас опять начнёшь менять смены, договариваться, потом устанешь и будешь сердиться. Зачем устраивать себе лишние трудности?

— Потому что мне нужны точные ответы, — сказала Дарья. Она положила ладонь возле телефона, удерживаясь от желания снова взять его и проверить запись. — Я слышу от тебя, что нельзя надолго уходить и что без меня ты не справишься. Мне нужно понять, в чём именно ты не справляешься, сколько времени можешь оставаться один, какую помощь можно устроить по-другому. Я сама задам эти вопросы. — Глеб помолчал, потом с неприятной усмешкой спросил, собирается ли она рассказать врачу и про Алину. Дарья почувствовала, как напряглись плечи, но ответила только, что речь идёт о его состоянии и необходимых условиях жизни. Объяснять постороннему человеку свой брак она не собиралась.

Он немного помолчал, затем спросил, куда, по её мнению, ему вообще можно уехать. Слова были произнесены с таким вызовом, будто отсутствие готового адреса должно было закончить весь разговор. Дарья посмотрела на окно, за которым мокрые ветви касались стекла. Дом достался ей от родителей ещё до свадьбы; она помнила, как мать привезла первые занавески, а отец долго возился с заедающей калиткой, не желая отдавать дочери ключи, пока та не начнёт закрываться нормально. Позже здесь росла Полина, появились их с Глебом вещи и привычки. Дарья не собиралась отрицать его годы в этом доме. Но и уходить самой, оставляя ему весь привычный быт, не хотела.

— Общая квартира пока занята, — сказала она, возвращаясь к разговору. — Сразу туда переехать не получится. Можно снять жильё, в котором тебе будет удобно, и договориться о помощи, если она понадобится. У тебя есть доход, Глеб. Ты работаешь, получаешь деньги, это можно устроить. — Он посмотрел на неё с откровенным недовольством и спросил, почему именно ему предлагается куда-то ехать. Дарья ответила, что дом родители подарили ей до их свадьбы и сама она хочет остаться здесь. Она не повышала голос, но от каждого произнесённого слова горло становилось суше. Глеб ждал, не добавит ли она чего-нибудь, что позволит назвать весь разговор минутной злостью.

— Значит, ты уже всё продумала, — сказал он наконец. Муж отодвинул чашку, стоявшую между ними, и положил обе руки на стол. — И дом вспомнила, и мою зарплату посчитала. А то, что я сейчас не могу просто взять сумку и жить как раньше, тебя уже не интересует? — Дарья посмотрела на его пальцы возле своей чашки. Она знала, как легко сейчас будет начать оправдываться, объяснять, что ничего не считала заранее, что боится сделать ему хуже, что ей самой тяжело. Вместо этого она напомнила о предстоящем приёме. Именно там она и хочет узнать, какие условия ему нужны, прежде чем они начнут выбирать конкретное жильё и договариваться о сроках.

Глеб долго смотрел на жену, затем отвёл глаза и провёл ладонью по лицу. «Хорошо, — произнёс он. — Поедем вместе. Послушаешь сама, может быть, хоть тогда поймёшь, почему мне нельзя сейчас всё менять». В его голосе появилось прежнее облегчение человека, нашедшего довод, который должен сработать. Он начал говорить об утомлении, о том, как плохо переносит тревогу, о трудностях, которых Дарья не замечает, когда уходит на работу. Она выслушала, не пытаясь опровергать то, о чём действительно знала меньше него, и повторила, что хочет обсудить конкретный объём помощи. Глеб больше не спорил с её участием в приёме, только попросил не торопить его утром и не заставлять нервничать перед выходом.

Позже, поднявшись наверх, Дарья написала коллеге с просьбой поменяться несколькими утренними часами. Пока ждала ответа, переоделась, отнесла платье в шкаф и вспомнила, что надо почистить манжет пальто. Внизу Глеб включил телевизор. Телефон коротко завибрировал: коллега соглашалась, просила лишь подтвердить, когда Дарья сможет подменить её в ответ. Она сверилась с графиком, предложила время и поблагодарила. Потом положила рядом с очками листок и записала вопросы, которые хотела задать на приёме. Прочитав их, Дарья добавила ещё один — о том, что Глеб уже может делать без посторонней помощи, — и убрала листок в сумку, с которой собиралась ехать.

Глава 3. Пять недель

В коридоре перед кабинетом Глеб попр