Измена: Ты встал с коляски ради неё

Глава 1. Ты же не мог

Дарья успела обрадоваться прежде, чем разглядела, кого обнимает её муж. В освещённом кухонном окне Глеб стоял спиной к саду, чуть шире обычного расставив ноги, и держал левую руку на краю стойки. Потом отпустил её, повернулся и прошёл к столу. Сам. Без её ладони под локтем, без настороженного ожидания, когда придётся подхватить его, без сердитого требования не отходить далеко. Дарья остановилась посреди дорожки с пакетом в руке и почувствовала, как горячо стало под пальто. Он идёт, подумала она, ещё не успев удивиться собственной радости. Не держится за мебель, не зовёт, не ждёт, пока она подвинет коляску, — просто идёт по их кухне.

До этого вечер складывался почти неправдоподобно удачно. Сменщица появилась в гостинице раньше, спокойно выслушала, кому понадобятся дополнительные полотенца, у кого утром ранний выезд, и, заметив, как Дарья растирает затылок, предложила уходить. Обычно нашлась бы ещё какая-нибудь просьба, звонок, гость, которому требовалось непременно поговорить со старшим администратором. Сегодня Дарья успела передать дела без задержки, застегнуть пальто и даже купить по дороге свежий хлеб. В автобусе нашлось свободное место; она сидела у запотевшего окна, прижимая тёплый пакет к коленям, и представляла, как успеет поужинать, принять душ, может быть, позвонить Вере. Глеб ещё утром сказал, что вечером заглянет приятель с работы. Можно было не считать остановки и не прислушиваться к каждому шороху телефона в сумке.

От остановки было ближе через садовую калитку. Дарья открыла её своим ключом, привычно придержала створку, чтобы не стукнула о столб, и пошла к крыльцу вдоль мокрых кустов смородины. В начале октября темнело уже рано, но кухонного света хватало на половину дорожки. Под яблоней пахло опавшей листвой и размокшей землёй; один лист прилип к носку её ботинка, и Дарья собиралась стряхнуть его, когда увидела Глеба. Теперь она стояла неподвижно, не чувствуя тяжести пакета, и следила, как он берёт со стола открытую бутылку. До стойки было всего несколько шагов. Дарья знала каждый из них по тому, сколько раз за последние месяцы проходила рядом с мужем, готовая помочь.

Женщина сидела на высоком табурете у дальней стороны стойки, и сперва Дарья увидела только её руку. Тонкие пальцы легли Глебу на запястье; он повернул голову и что-то сказал, улыбаясь той широкой, чуть насмешливой улыбкой, которую жена помнила гораздо лучше его недавних болезненных гримас. Женщина убрала руку, потянулась за стаканом, и свет упал на её лицо. Алина Седова. Та самая Алина, с которой они встречались у общих знакомых, обменивались поздравлениями, однажды долго обсуждали на чужой кухне, где лучше заказывать торт. Дарья хорошо помнила её манеру слушать: немного наклонив голову, словно собеседник сообщал что-то особенно интересное. Сейчас Алина смотрела так на Глеба.

Он налил вино в два низких стакана, стоявших перед ней, и поставил бутылку рядом. Высокие бокалы хранились в верхнем шкафу, а эти стаканы Дарья специально переставила на нижнюю полку, чтобы до них было проще добраться. Утром Глеб попросил достать такой же, хотя сидел рядом со стойкой. Она тогда уже застегнула кофту и держала в руке расчёску, но вернулась на кухню, налила воды, спросила, не принести ли ещё что-нибудь. Он ответил, что ничего, только не надо сегодня опять задерживаться. Дарья вспомнила это с такой ясностью, будто до сих пор ощущала зубцы расчёски в сжатой ладони.

Алина поставила стакан и скользнула с табурета. Глеб приблизился, положил руку ей на талию, притянул к себе; женщина подняла лицо с той спокойной уверенностью, с какой принимают давно знакомое прикосновение. Он поцеловал её, задержался, что-то произнёс почти у самых губ. Алина засмеялась и ответила новым поцелуем. Стекло не пропускало слов, зато Дарья видела, как двигается её ладонь по затылку Глеба, как он чуть запрокидывает голову, позволяя гладить себя. Это продолжалось всего несколько секунд, и за эти секунды Дарья успела заметить нелепо многое: расстёгнутую верхнюю пуговицу его рубашки, тонкий блеск Алининой серьги, собственное кухонное полотенце, скомканное возле бутылки.

Пальцы разжались сами, пакет сполз и ударился о дорожку. Дарья наклонилась за ним, хотя сейчас ей было совершенно безразлично, испачкался ли хлеб. Просто пришлось что-то сделать, согнуться, отвести глаза от окна. В горле стояла сухая боль; она попробовала сглотнуть и не смогла. Когда выпрямилась, Глеб уже снова держался одной рукой за стойку, а Алина поправляла ему воротник. Дарья видела его осторожные шаги во время занятий, знала, что он постепенно восстанавливается, и не могла по одному движению решить, что больше ему ничего не трудно. Но руку на чужой талии она видела тоже. Для этого не требовалось ни объяснений, ни нового приёма у врача.

У Алины засветился телефон. Она взглянула на экран, взяла лежавшую рядом сумочку и показала Глебу время. Он кивнул, нехотя выпустил её пальцы. Дарья отступила с дорожки под яблоню, задев плечом мокрую ветку, и ощутила, как холодная вода попала за воротник. Выходить им навстречу она не могла. Представить себя сейчас в ярко освещённой кухне, с испачканным пакетом, перед двумя людьми, которые только что целовались, оказалось страшнее, чем стоять в темноте. Она прижала ладонь ко рту и смотрела, как Алина берёт со спинки табурета пальто.

Дверь на террасу открылась с привычным скрипом. Алина вышла, на ходу продевая руку в рукав, обернулась и негромко произнесла: «Я напишу». Дарья узнала её голос сразу, и от этого стало хуже, чем от беззвучной картины за стеклом. Обычный живой голос, чуть охрипший после смеха; так можно было сказать о заказанном торте, о встрече в субботу, о чём угодно. Глеб остался внутри. Алина осторожно прошла по дорожке, глядя себе под ноги, возле яблони свернула к калитке и через несколько мгновений исчезла за ней. Щёлкнул замок, потом донёсся стук каблуков уже с улицы. Дарья не двигалась, пока он не затих.

Она вернулась на дорожку и посмотрела на свои руки. На светлом манжете пальто темнела вода, под ногтем большого пальца забилась земля: должно быть, задела край клумбы, когда поднимала пакет. Дарья потёрла ноготь о ткань, остановилась и достала ключи. Ей вдруг захотелось уйти обратно к остановке, сесть в первый автобус, позвонить Вере уже оттуда. При мысли об этом она сразу представила Глеба в доме и привычно начала прикидывать, что оставила ему на ужин. От собственной торопливой заботы стало тошно. Дарья стиснула ключи, обошла угол и поднялась на крыльцо, осторожно ступая по мокрой плитке.

В прихожей пахло тем же, чем всегда: деревом, тёплой обувью возле батареи, чем-то приготовленным утром. Дарья закрыла дверь и не сразу попала ключом в замок изнутри. С кухни донёсся шорох колёс, затем голос мужа, ещё не встревоженный, скорее недовольный тем, что знакомый порядок нарушили. «Даша, это ты? А почему так рано?» Она не ответила, повесила сумку на крючок и поставила хлеб на тумбу. Снимать пальто не хотелось. Под ним было жарко, спина намокла, но расстегнуть пуговицы, переобуться, войти в домашнее тепло как обычно казалось сейчас невозможным.

Глеб сидел в коляске возле стола. На нём была тёмная рубашка, которую Дарья гладила в воскресенье: он тогда попросил приготовить что-нибудь приличное, потому что надоело целыми днями ходить в растянутом. Она обрадовалась этой просьбе, выбрала две рубашки, повесила рядом с его вещами. Сейчас воротник лежал ровно, волосы у виска ещё сохраняли след чужих пальцев. Один стакан стоял перед ним, другой — возле раковины. Бутылка вина исчезла со стойки, но Дарья заметила её на полу рядом с тумбой: убрать дальше он, видимо, не успел.

— Ты хоть сообщение могла написать, — сказал Глеб, глядя на её застёгнутое пальто. Он провёл ладонью по колесу, немного отодвинулся от стола и нахмурился. — Я думал, ты позже будешь. Что случилось у вас? Дай воды, пожалуйста, что-то во рту пересохло. — Последнюю просьбу он произнёс уже без вопросительной интонации, переводя взгляд на столешницу, где обычно стояла бутылка. Дарья по привычке посмотрела туда же и даже почувствовала, как напряглась нога, готовая сделать шаг. Потом увидела возле раковины стакан с бледным следом помады и осталась на месте.

— Я видела тебя с Алиной, — произнесла она. Голос получился низким, чужим после долгого молчания на холоде; Дарья кашлянула и упёрлась пальцами в край стола, чтобы они не дрожали так заметно. — Я пришла через сад. Ты наливал ей вино. Потом вы целовались. — Она смотрела на мужа и ждала, что он хотя бы изменится в лице сильнее, чем менялся, когда она забывала купить нужный хлеб. Глеб опустил глаза на её руку, задержался взглядом на грязном манжете и только потом снова посмотрел ей в лицо. Несколько секунд он молчал, и Дарья слышала, как гудит холодильник, давно требовавший отодвинуть его от стены.

— Ты стояла под окнами? — наконец спросил Глеб. Он произнёс это с таким неподдельным раздражением, что Дарья на мгновение растерялась. Муж покачал головой, словно она рассказала о собственной неприятной выходке, и поправил лежавший на коленях плед. — Даша, ну можно было просто войти. Зачем вот это всё? Смотреть из сада, прятаться… Ты сама себя доводишь, а потом с тобой невозможно разговаривать. Сядь хотя бы, что ты стоишь надо мной.

Дарья выдвинула стул, но села не сразу. На сиденье лежало маленькое полотенце, которым она утром вытирала ему руки; она взяла его и медленно сложила вдвое. Раньше Глеб не терпел беспорядка на кухне, особенно оставленных на столе вещей. За последние месяцы здесь появились упаковки, бутылки, подушки на стульях, табурет у стены, который нельзя было отодвигать без предупреждения. Она привыкла обходить всё это, подстраивать свои движения под его нужды и сердиться на себя, если забывала. Сейчас на фоне этого устроенного для него быта стоял недопитый стакан вина, и Глеб объяснял ей, как следовало правильно обнаружить его с другой женщиной.

— Я шла домой, — сказала Дарья, положив полотенце на свободный край стола. Она наконец села, потому что колени начали подрагивать, и расстегнула две верхние пуговицы пальто. — Меня отпустили раньше. Я увидела тебя в окне и остановилась. Ты же не мог утром сам дойти до стойки, когда просил меня принести тебе воду. Ты сказал, что ноги не держат, помнишь? А сейчас я увидела, как ты ходишь, и обрадовалась. — На последнем слове голос подвёл её; Дарья прикусила щёку изнутри и посмотрела на настенные часы, чтобы не заплакать раньше, чем сможет договорить.

— Вот именно, увидела один раз, — быстро ответил Глеб, немного подавшись вперёд. Он будто ждал возможности заговорить об этом и теперь произносил слова увереннее. — Утром не держали, вечером стало легче. Или ты думаешь, так не бывает? Я, по-твоему, должен весь день сидеть и не шевелиться, чтобы ты мне верила? Ты же знаешь, как это идёт. Сегодня получилось, завтра опять не получится. Посмотри, что ты делаешь: человек начал понемногу восстанавливаться, а ему уже предъявляют, что он недостаточно больной.

Дарья смотрела на его руки. Большие, хорошо знакомые, с коротко подстриженными ногтями; на правом указательном пальце сохранился тонкий шрам от пореза, полученного ещё тогда, когда они жили в съёмной квартире. Она помнила и тот вечер, и его раздражённое «не суетись», и собственный смех, пока заклеивала палец. Глеб говорил, а Дарья с мучительной ясностью видела, как эти же руки только что держали Алину. Ей не хотелось спорить о том, сколько шагов ему разрешено сделать и какой из них должен её убедить. Она наклонилась вперёд, положила обе ладони на стол и дождалась, когда он замолчит.

— Я не спрашиваю, почему ты ходил, Глеб. Я спрашиваю, почему ты целовал Алину в нашей кухне. — Дарья выговорила это медленно, стараясь не повышать голос, хотя лицо уже жгло. — И почему утром ты сказал, что придёт приятель с работы. Он тоже здесь был? Или ты просто хотел, чтобы я не звонила и не беспокоилась, как ты тут один? — Глеб отвёл глаза к окну, за которым теперь виднелась только темнота. Дарья впервые подумала, что с его места человек в саду, наверное, был совсем неразличим.

— Я не собирался тебя специально… — Он остановился, потёр ладонью лоб и вздохнул с привычной тяжестью. — Давай без этих допросов. Ты сейчас услышишь только то, что захочешь, а мне потом всю ночь успокаивать тебя. Алина заехала, мы посидели. Не всё было так продумано, как ты себе уже нарисовала. — Он потянул край пледа на себя, и Дарья увидела, что тот зацепился за подлокотник. Её рука машинально двинулась помочь, но остановилась на середине стола. Глеб заметил движение, подождал, потом освободил ткань сам, дёрнув её заметно резче, чем требовалось.

— Как давно? — спросила Дарья, когда он снова устроился. Ей хотелось получить хотя бы один ответ, который не заставит её додумывать всё остальное ночью. — Я знаю Алину. Ты тоже знаешь, что я её знаю. Поэтому не надо объяснять мне, будто случайно зашедшая знакомая вдруг оказалась у тебя на руках. Сколько времени это продолжается? — Глеб плотно сжал губы и посмотрел на часы. Это короткое движение задело её неожиданно сильно: она помнила, как он точно так же поглядывал на время, когда чужой рассказ становился слишком длинным.

В первые недели дома он смотрел на часы иначе. Дарья особенно хорошо помнила одну мартовскую ночь: дождь стучал в подоконник, на полу возле кровати стоял таз, а она никак не могла расправить мокрое полотенце, потому что пальцы сводило от усталости. Глеб тогда побелел от боли и ярости на собственную неловкость, не позволял позвать помощницу, сердился, когда она пыталась поддержать его. Дарья села рядом, дала ему отдышаться и потом ещё долго держала за плечи, пока он не перестал дрожать. Всё это было настоящим. Она не могла сейчас заставить себя считать выдумкой его боль, ту ночь, тяжёлое дыхание возле своей щеки. От этого происходящее за кухонным столом становилось только непонятнее: человек, которого она помнила таким, теперь отказывался сказать ей несколько простых слов.

— Ты хоть представляешь, каково мне все эти месяцы? — произнёс Глеб, не ответив на вопрос. Он расправил плед на коленях, разгладил его ладонью и посмотрел прямо на неё. — Просыпаться и думать, что сегодня опять без тебя не обойдусь. Ждать, пока ты освободишься, пока придёшь, пока у тебя будет время. Я не жалуюсь, ты много делала, я понимаю. Но я всё равно мужчина, Даша. Мне сорок семь, а не восемьдесят. Иногда хочется, чтобы рядом со мной видели хоть что-нибудь, кроме всех этих трудностей.

— Я видела, — ответила она прежде, чем успела сдержаться. Дарья чуть раздвинула ворот пальто: шерсть тёрла шею, стало трудно дышать. — Я сегодня увидела тебя у окна и первое, что подумала, — как хорошо. Мне даже в голову сначала не пришло, что там женщина. Я просто обрадовалась за тебя. Ты понимаешь? — Он выслушал её с выражением усталого терпения, от которого хотелось встать и опрокинуть стол. Дарья крепче сцепила пальцы на коленях, спрятав руки под полами пальто. — Не говори мне, что я перестала видеть в тебе человека.

Глеб отвёл взгляд, потом снова поднял его на жену, словно решившись на неприятную откровенность. «А я рядом с тобой уже не чувствую себя мужем», — сказал он тише и от этого страшнее. Дарья ждала продолжения, не двигаясь. «Ты спрашиваешь, поел ли я, как у меня ноги, не надо ли помочь. Ты всё время за мной ухаживаешь. Я понимаю, что без этого было нельзя, но у нас ничего другого и не осталось. Алина смотрит на меня по-другому. Она меня хочет, Даша. Мне нужно было хотя бы ненадолго почувствовать это». Он говорил без грубости, почти доверительно, и Дарье пришлось несколько раз вдохнуть, чтобы тошнота не поднялась к горлу.

Она вспомнила крем, который втирала ему в сухую кожу на голенях. Запах тёплой воды, влажный край рукава, его раздражение, когда она слишком долго возилась с застёжкой одежды. Вспомнила, как старалась отвернуться в те минуты, когда ему было стыдно, как придумывала пустяковые разговоры, чтобы не стоять возле него молча. Ей казалось, что она помогает мужу пережить унизительную для него зависимость. Теперь оказалось, что и эта её осторожность, и необходимая близость тела, с которым случилась беда, могли быть предъявлены ей как причина, по которой он предпочёл другую. Дарья посмотрела на свои ногти, коротко срезанные ещё весной, когда длинными стало неудобно помогать ему с одеждой. На большом пальце всё ещё темнела садовая земля.

— Когда тебе было нужно, чтобы я помогла помыться, ты звал меня, — сказала она. Глеб дёрнул плечом, но Дарья продолжила, прежде чем он успел перебить. — Когда тебе было больно ночью, ты тоже звал меня. Я приходила. Я не знала, что потом ты будешь объяснять этим, почему спишь с другой женщиной. — Она почувствовала влагу на щекеи сердито стёрла её ладонью. — Ты мог говорить со мной о чём угодно. Ты столько раз говорил, что я делаю неправильно. Почему об этом надо было говорить с Алиной?

— Не надо выставлять меня таким мерзавцем, — произнёс Глеб, повысив голос. Он выпрямился в коляске и поставил ладони на подлокотники, словно собирался подняться, но остался сидеть. — И не надо сейчас перечислять, сколько ты для меня сделала. Я всё это знаю. Ты сама согласилась, я тебя не заставлял. А теперь получается, что мне каждое твоё усилие будут припоминать? Я не хотел, чтобы ты узнала вот так. Не хотел делать тебе больно, но ты уже даже слушать не можешь.

Дарья медленно сняла пальто. Один рукав вывернулся, застёжка зацепилась за тонкий браслет на запястье; пришлось освобождать её обеими руками, пока Глеб ждал и тяжело дышал. Под пальто была простая светлая блузка, к вечеру примятая на спине. Дарья весь день сидела, вставала, наклонялась к гостям, доставала чужие забытые вещи, улыбалась, когда хотелось молчать. Она посмотрела на своё отражение в тёмном оконном стекле и вдруг вспомнила, что утром собиралась сменить эту блузку на другую, но не успела. Глеб позвал из комнаты, потом понадобилась вода, потом он попросил найти зарядку, и Дарья выбежала к автобусу в том, что уже надела.

— Ты сказал, что не хотел делать мне больно, — повторила она, аккуратно повесив пальто на спинку соседнего стула. Голос наконец перестал дрожать; от слёз только неприятно стягивало лицо. — Хорошо. Я сейчас сижу перед тобой. Мне очень больно. И за всё это время ты успел сказать, что я пришла неправильно, смотрела неправильно, ухаживала за тобой не так и теперь ещё неправильно разговариваю. — Глеб начал возражать, но Дарья подняла ладонь, удерживая его на расстоянии ширины стола. — Подожди. Я тебя выслушала. Дай мне договорить хотя бы сейчас.

Он откинулся на спинку коляски, но продолжал смотреть на её поднятую руку с таким выражением, будто сам этот жест был оскорбительным. Дарья опустила ладонь и несколько мгновений собиралась с мыслями. Раньше в ссорах она торопилась объяснить всё сразу, боясь, что Глеб не поймёт, не дослушает, уйдёт посреди разговора. Теперь он сидел напротив и никуда не уходил, а нужные слова всё равно не находились. Дарья посмотрела на стакан возле раковины и поняла, что не хочет больше спрашивать, в какой момент он решил поцеловать Алину. По крайней мере, не сегодня. Она уже задала вопрос, и Глеб предпочёл говорить о том, что ему трудно жить рядом с женой.

— Я сегодня буду спать наверху, — сказала Дарья, отодвигая стул. Ей удалось встать без помощи стола, хотя ноги оставались неприятно ватными. — Сейчас заберу свои вещи из комнаты. А утром мы поговорим, как разъехаться. — Она потянулась за пальто, сняла его со спинки и перекинула через руку. Глеб смотрел на неё снизу вверх, сначала недоверчиво, затем с той снисходительной досадой, которая появлялась у него, когда она, по его мнению, начинала слишком далеко заходить. Он несколько раз провёл большим пальцем по шву подлокотника.

— Даш, прекрати, — произнёс он наконец. — Ты сейчас вся на нервах. Иди умойся, переоденься, поешь хоть что-нибудь. Куда мы будем разъезжаться? Ты понимаешь вообще, о чём говоришь? — Он оглянулся в сторону коридора, ведущего в переоборудованный кабинет, и снова посмотрел на неё. — У меня здесь всё устроено. Мне сейчас что, собираться и ехать куда-то ночью? Ты потом сама пожалеешь, что наговорила. Давай до утра хотя бы ничего не решать.

Дарья вспомнила, как они освобождали кабинет после его возвращения домой. Стол передвинули к стене, лишние стулья унесли, возле кровати оставили достаточно места, чтобы она могла подойти с любой стороны. Рядом был душ и туалет, через широкий коридор — кухня. Наверх подниматься не требовалось, и первое время она радовалась каждой вещи, которая делала его день легче. Потом в углу появился небольшой раскладной диван для неё; Глеб тревожился по ночам, просил не уходить далеко, и Дарья решила, что так будет удобнее. Она уже не помнила, когда перестала мысленно называть это временным устройством. Только спина по утрам по-прежнему ныла в одном и том же месте.

— Сегодня ночью тебе никуда ехать не нужно, — ответила она, остановившись у двери. Дарья держала пальто слишком крепко и заставила себя разжать пальцы. — Я сказала, что буду спать наверху. Ты остаёшься здесь. Завтра будем разговаривать о дальнейшем. — Глеб начал было произносить её имя тем особенным усталым тоном, которым обычно заканчивал спор, но она не стала ждать продолжения. В прихожей Дарья повесила пальто, сняла мокрые ботинки и впервые заметила, как замёрзли ступни. Прилипший лист отвалился на коврик; она нагнулась убрать его, подержала в ладони и бросила в стоявший рядом пакет для мусора.

Из сумки выскользнул телефон. Дарья подхватила его раньше, чем он ударился об пол, и на загоревшемся экране увидела сообщение от Полины: та прислала фотографию смешно перекошенного пирога, который пыталась испечь у себя дома. Сообщение пришло ещё днём, пока Дарья занималась гостями, и так и осталось без ответа. Дочь написала, что на вкус должно быть лучше, чем на вид, а следом отправила смеющееся лицо. Дарья смотрела на фотографию и вдруг так остро захотела услышать её голос, что большой палец уже лёг на значок звонка. Но рот дрожал, и приходилось всё время сглатывать. Она написала, что доехала домой и завтра обязательно позвонит, добавила несколько тёплых слов о пироге и убрала телефон в карман.

Недели две назад Полина рассказывала ей что-то по дороге с работы. Дарья помнила шум машин на дочернем конце разговора, быстрый взволнованный голос и собственное желание сесть, чтобы спокойно послушать. Глеб позвал из комнаты; она сказала Полине подождать, вошла к нему и выяснила, что он не может найти зарядку. Та лежала в ящике тумбы, куда он сам попросил её убрать. Дарья достала провод, включила в розетку, потом поправила подушку, ответила на вопрос об ужине. Когда вернулась к телефону, Полина уже добралась до магазина и торопилась закончить разговор. Дарья собиралась перезвонить позже, но вечером забыла. Теперь она вспомнила всё это вплоть до белого провода у себя в руке и не могла вспомнить, чем закончилась дочерняя история.

В кабинете горел торшер. На диване лежала её кофта, на маленьком столике — книга, которую она читала по нескольку страниц, прежде чем начинали слипаться глаза. Дарья взяла книгу, зарядное устройство и очки, потом открыла нижний ящик, куда складывала ночные вещи. Она действовала медленно, стараясь ничего не уронить. Из кухни донёсся скрип колёс, и вскоре Глеб появился в дверях. Он задержался на пороге, посмотрел на собранные вещи у неё на сгибе руки, затем на раскрытый ящик. Дарья достала пижаму и аккуратно задвинула его коленом.

— Ты из-за одного вечера готова всё перечеркнуть? — спросил Глеб. В комнате его голос звучал громче, чем на кухне, и Дарья невольно подняла голову. — Всё, что у нас было? Ты же взрослая женщина, Даша. Мы двадцать лет женаты. Неужели нельзя сначала спокойно поговорить, а потом уже устраивать переезды по этажам? — Он оглядел диван и её оставшуюся на нём кофту, будто проверял, достаточно ли вещей она унесла, чтобы считать происходящее серьёзным. Дарья сложила кофту поверх пижамы и прижала всё к груди.

На столике под книгой остался конверт с распечатанными билетами. Вера любила иметь бумажные копии на случай, если телефон разрядится, и Дарья тогда тоже распечатала свои, улыбаясь подружьей предусмотрительности. Они собирались уехать на выходные, всего на две ночи, гулять, выспаться, позавтракать не дома. Билеты пришлось вернуть; конверт Дарья забыла выбросить. Глеб тогда не запретил ей ехать прямо. Он спрашивал, что будет, если ему станет плохо, зачем оставлять его надолго именно сейчас и как она собирается отдыхать, зная, что он дома один. На предложение пригласить помощницу он обиделся: разве ему нужны чужие люди, когда жена может побыть рядом? Дарья слушала, подсчитывала дни, пыталась подобрать слова и в конце концов сама позвонила Вере.

— Мы уже разговариваем, — сказала она мужу, глядя на уголок билета, выступавший из конверта. Дарья взяла его свободной рукой и положила к книге. — Ты объяснил, что хотел почувствовать себя желанным. Сказал, что я неправильно тебя поняла и слишком много вспоминаю про помощь. Я услышала. Сегодня я больше не могу. — Она подняла на него глаза и впервые за вечер позволила себе не следить, достаточно ли спокойно выглядит. — Мне нужно уйти из этой комнаты и побыть одной. Пожалуйста, отодвинься, я хочу пройти.