Измена: Ты сказал любовнице, что я умерла?..

Глава 1. Собственный некролог

К девяти утра редакция уже пахла перегретым кофе, бумагой из старого принтера и тем особенным пыльным теплом, которое появлялось в их небольшом помещении всякий раз, когда за ночь батареи успевали прогреть его сильнее, чем требовалось. Ольга Воронцова сняла лёгкое пальто, повесила его на спинку своего стула, потому что в узком шкафу у входа снова заедала дверца, и привычно оглядела стол, на котором за вчерашний вечер каким-то образом успели вырасти две новые стопки распечаток. Одна относилась к городским новостям, другая — к полосе объявлений, поздравлений и некрологов; поверх лежала жёлтая записка от Лены из рекламного отдела с аккуратным: «Ольга Викторовна, проверьте, пожалуйста, фамилии, очень просили не ошибиться». Ольга усмехнулась, поставила сумку под стол и потянулась к компьютеру. Просили не ошибиться здесь все и всегда, особенно люди, которые приносили текст за двадцать минут до закрытия номера и обнаруживали в собственном имени три разных варианта написания.

До сдачи оставалось чуть больше четырёх часов, и это было как раз то время, когда окружающий мир начинал для Ольги постепенно сужаться до колонок, заголовков, висячих строк и фотографий, которые почему-то неизменно оказывались либо слишком тёмными, либо слишком маленькими, либо сделанными человеком, уверенным, что горизонт обязан заваливаться к правому краю. Она любила эти несколько часов почти физически. В обычной жизни люди могли передумать, соврать, не договорить или сегодня назвать правильным то, что вчера считали неприемлемым, а газетная полоса хотя бы подчинялась понятным правилам: здесь можно было увидеть ошибку, найти её и исправить до того, как бумага уедет в типографию. Наверное, именно поэтому после операции она вернулась на работу раньше, чем советовала Валерия и чем хотелось Сергею. Дома слишком хорошо слышалось собственное дыхание, слишком легко было вспомнить палату, белый потолок и ту первую секунду после наркоза, когда Ольга открыла глаза и не поняла, получилось ли у неё вообще проснуться.

Она включила рабочую программу, пробежала глазами первую полосу и почти сразу нашла лишнюю запятую в подзаголовке. Затем исправила дату в афише, отослала журналисту вопрос по фамилии директора школы и успела сделать два глотка уже остывающего кофе, когда в кабинет без стука заглянула Лена. Девочке было двадцать три, хотя иногда, глядя на её огромные серьги в виде звёзд и свитер цвета весенней травы, Ольге казалось, что рекламный отдел каким-то образом нанял на работу старшеклассницу и пока никому не признался.

— Ольга Викторовна, я вам памятные тоже скинула, — сказала Лена, придерживая одной рукой дверь, а другой поправляя сползшую с плеча сумку. — Там три штуки обычные, один год со дня смерти, один юбилей и ещё тот, который через сайт пришёл. Я фамилии проверила по заявкам, но лучше вы всё равно посмотрите, потому что вчера женщина два раза звонила и уточняла, точно ли фотография будет не маленькая.

— Если она прислала фотографию размером с почтовую марку, я ей человеческое лицо из воздуха не выращу, — отозвалась Ольга, не отрывая взгляда от монитора, и услышала тихий смешок Лены. — Ты ей это объяснила?

— Очень дипломатично, — заверила та и уже собиралась исчезнуть, но задержалась. — И она просила, чтобы объявление было обязательно в этом номере. Говорит, годовщина через два дня и для мужчины, которому она это делает, очень важно.

Ольга кивнула, машинально открывая папку с объявлениями. Памятные тексты она всегда проверяла особенно внимательно, потому что исправить опечатку в поздравлении можно было в следующем номере и даже превратить неловкость в шутку, а неверная дата смерти или искажённое имя оставались на бумаге совсем иначе. Иногда звонили пожилые женщины и диктовали ей по телефону каждое слово, плакали, сбивались, потом извинялись за слёзы; иногда дети приносили удивительно молодые фотографии умерших родителей, словно отказывались признавать, что человек, которого они запомнили седым, когда-то действительно носил густую чёлку, модную рубашку и смотрел в объектив с какой-то почти вызывающей уверенностью. Ольга давно научилась не задавать лишних вопросов и воспринимать чужое горе бережно, как чашку с трещиной, которую лучше не переставлять без необходимости.

Первое объявление было о мужчине восьмидесяти двух лет, второе — о женщине, умершей десять лет назад. Ольга поправила перенос фамилии, увеличила межстрочный интервал, поставила пометку дизайнеру и открыла третий файл, одновременно протягивая руку к чашке. Фотография загрузилась не сразу, несколько секунд экран оставался серым, а затем перед ней появилось знакомое лицо, и Ольга сначала решила, что компьютер просто не переключил окно.

Женщина на снимке сидела за накрытым столом, чуть повернув голову к человеку с камерой. Каштановые волосы были короче, чем сейчас, возле виска блестела маленькая серебряная заколка, которую Ольга потеряла прошлой зимой, а на плечах лежала тёмно-синяя шаль. Она помнила этот вечер слишком хорошо, чтобы спутать его с чем-нибудь ещё. Сорокапятилетие они отмечали дома, без ресторана, потому что тогда Сергей только вернулся из длинной поездки и сказал, что хочет провести вечер втроём. Валерия привезла торт, настояла, чтобы мать села за стол до того, как уберёт последнюю тарелку, и, смеясь, сфотографировала её на телефон. На соседнем стуле, обрезанном сейчас по краю кадра, сидел Сергей.

Ольга перестала тянуться к чашке. Рука осталась над столом, пальцы несколько секунд висели в воздухе, прежде чем она медленно опустила ладонь на деревянную поверхность и перевела взгляд ниже, на текст под фотографией.

«Два года без тебя. Любящий муж Сергей и дочь Валерия помнят каждый день».

Она прочитала один раз, потом второй. Под строчками стояла дата, и здесь уже невозможно было объяснить происходящее одинаковой фамилией, глупой случайностью или неудачной фотографией. Число совпадало с днём операции, после которой Ольга очнулась вечером, с трудом подняла веки и увидела Сергея у кровати. Тогда он держал её за руку обеими ладонями, прижимал пальцы к губам и плакал так тихо, что она сначала решила, будто просто мерещится из-за лекарств. Потом пришла Валерия, ещё совсем растерянная, бледная, с красными глазами, и Ольга почти час слушала, как дочь сердится на неё за то, что та слишком долго не просыпалась.

Она прожила после этого дня два года.

Ольга поднялась так резко, что стул ударился спинкой о тумбу. Сердце сразу отозвалось тяжёлым толчком, и старый страх, который она давно считала почти побеждённым, мгновенно вернулся вместе с больничным запахом, белым светом и ощущением, что внутри тела есть что-то ненадёжное, способное однажды без предупреждения остановиться. Она положила ладонь на грудь, заставила себя медленно вдохнуть и только потом снова села. На экране всё осталось прежним: её лицо, её имя, её муж и дочь, которые будто бы уже два года жили без неё.

— Лена, — позвала Ольга и сама не узнала собственного голоса.

Девушка появилась почти сразу, с телефоном в руке и вопросительным выражением лица, но, увидев Ольгу, резко убрала улыбку. Она подошла к столу, наклонилась к экрану и сначала ничего не поняла. Потом её взгляд метнулся от фотографии к сидящей рядом женщине, вернулся к фотографии, и рот слегка приоткрылся.

— Ольга Викторовна… — начала она, но договорить не смогла и прижала телефон к груди. — Это же вы?

— Я тоже пока придерживаюсь этой версии, — ответила Ольга, стараясь говорить ровно, однако шутка получилась настолько сухой, что Лена даже не улыбнулась. — Кто прислал?

— Через форму на сайте. Я утром только проверила оплату и текст, а фотографию… Я вас здесь не узнала, правда, — торопливо объяснила девушка, словно уже представляла, каким образом всё случившееся станет её личной виной. — Здесь волосы другие, и снимок старый, и я вообще не подумала… Ольга Викторовна, это что, чья-то дурацкая шутка?

— Покажи заявку.

Лена тут же придвинула к себе клавиатуру, вошла в рекламную систему и нашла заказ. Ольга смотрела через её плечо на обыкновенные поля формы: текст, дата размещения, размер фотографии, номер телефона, способ оплаты. Ничего угрожающего, ничего похожего на издевательство. Заказчица заплатила обычной банковской картой и оставила настоящее, насколько можно было судить, имя — Вероника Савельева. Ни фамилия, ни номер телефона Ольге ничего не говорили.

— Она звонила вчера? — спросила Ольга, чувствуя, как Лена осторожно отодвигается, освобождая ей место возле монитора.

— Два раза. Первый раз уточняла, получили ли мы фотографию, второй — можно ли сделать объявление чуть крупнее. Голос нормальный, взрослая женщина, не пьяная, ничего такого. Она ещё сказала, что это сюрприз для… — Лена запнулась и быстро посмотрела на Ольгу. — Для мужчины, который потерял жену.

Слово «потерял» неприятно застряло где-то под рёбрами. Ольга снова посмотрела на фотографию и неожиданно вспомнила, как Сергей в тот вечер ворчал, что Валерия снимает мать слишком близко, потому что телефон подчёркивает морщины. Потом всё-таки встал за дочерью, заглянул ей через плечо и сказал, что снимок хороший, живой. Ольга тогда рассмеялась именно из-за этого слова и велела прислать фотографию ей тоже, но так и не сохранила в отдельную папку. Значит, снимок оставался у Валерии, у неё самой в переписке и, вероятно, у Сергея.

— Макет никому не отправляй и в номер не ставь, — сказала она, закрывая окно с фотографией, хотя через секунду снова открыла его, словно боялась, что изображение исчезнет и вместе с ним исчезнет возможность доказать самой себе, что всё действительно произошло. — И пока никому об этом не рассказывай, хорошо?

— Конечно. Я вообще… Я ничего не буду, — Лена кивнула так энергично, что серьги качнулись. — Может, мне самой ей позвонить и сказать, что заказ не принимаем?

Ольга несколько секунд смотрела на номер. Первым желанием было позвонить Сергею. Он находился в соседнем городе уже третий день и должен был вернуться только послезавтра, потому что у них там, как он выражался, «закрывался тяжёлый вопрос по филиалу». Накануне вечером они разговаривали меньше десяти минут. Сергей спросил, как она спала, напомнил забрать его рубашки из химчистки и пожаловался на гостиничный завтрак, после чего сказал, что устал и рано утром снова ехать на встречу. Всё было настолько привычно, что Ольга даже не вспомнила об этом разговоре, пока не увидела под собственной фотографией слова «любящий муж».

Она могла позвонить сейчас и спросить прямо. Но если Сергей ничего не знал, звонок лишь заставил бы его испугаться вместе с ней, а если знал… Ольга не закончила мысль, потому что пока сама не могла представить, что именно должен знать муж о женщине, заказавшей объявление о смерти его живой жены.

— Нет, — сказала она наконец, забирая у Лены листок и переписывая номер на лежавший рядом блокнот. — Я сама.

Лена ещё немного постояла рядом, явно не желая оставлять её одну, но и не понимая, чем может помочь. Потом тихо спросила, принести ли воды, и Ольга кивнула, хотя стакан уже стоял возле монитора. Когда девушка вышла, в кабинете снова стало слышно гудение компьютеров за тонкой стеной, кашель корректора в соседнем помещении и принтер, методично выплёвывавший страницы. Обычное рабочее утро продолжалось, люди спорили о заголовке к заметке о школьной ярмарке, кто-то искал номер районной администрации, а Ольга сидела перед объявлением, в котором для кого-то уже два года была мертва.

Она набрала номер не сразу. Сначала открыла фотографию на весь экран, затем закрыла её, зачем-то проверила дату файла и только после этого нажала вызов. Гудки шли долго, и на третьем Ольга поймала себя на почти детском желании, чтобы никто не ответил. Тогда можно было бы отложить происходящее хотя бы на десять минут, закончить полосу, выпить кофе, потом решить, что делать дальше.

— Алло? — ответил наконец женский голос, спокойный и немного торопливый. На заднем плане что-то звякнуло, словно собеседница только что поставила чашку. — Слушаю.

— Вероника Савельева?

— Да. А кто говорит?

Ольга сжала ручку так сильно, что пластиковый корпус впился в пальцы. Она собиралась спросить о заказе нейтрально, почти редакционно, но собственное имя уже стояло перед глазами, и от этой вежливой подготовки вдруг стало тошно.

— Меня зовут Ольга Воронцова, — произнесла она. — Вы вчера заказывали у нас памятное объявление.

На другом конце ничего не изменилось. Вероника даже облегчённо выдохнула, будто ждала обычного звонка из редакции.

— Да, конечно. Я дважды уточняла. Там всё нормально с фотографией? Мне девушка сказала, что если немного увеличить размер, лицо будет лучше видно. Я доплатила, если нужно ещё…

— С фотографией всё нормально, — перебила Ольга и сразу заставила себя смягчить голос. — Я звоню не из-за качества. Мне нужно уточнить несколько вещей по тексту.

— Конечно. Я сама переживаю, чтобы ничего не напутать, потому что Серёжа увидит уже в газете. Он не знает, что я решила это сделать.

Серёжа.

Ольга закрыла глаза. Так мужа называла его мать, иногда Валерия, когда хотела поддразнить, и она сама — когда они были совсем молодыми, ещё до свадьбы. Потом Сергей окончательно стал Сергеем, изредка Серёжкой во время редких домашних шуток. Услышать это имя в голосе чужой женщины оказалось почему-то тяжелее, чем увидеть собственный некролог.

— А зачем вы решили сделать это без него? — спросила Ольга.

Вероника немного помолчала, очевидно удивлённая вопросом, но потом ответила без раздражения:

— Он каждый год делает сам. Вместе с дочерью. Сергей рассказывал, что они обязательно дают объявление в вашей газете, потому что Ольга родилась и жила в этом городе, у неё здесь знакомые. В этом году ему особенно тяжело. Два года, наверное… Не знаю, почему именно сейчас так накрыло. Может быть, потому что мы решили наконец двигаться дальше.

Ольга смотрела на стену напротив, где висел календарь с фотографией осенней набережной. Два года назад Сергей ничего не размещал в их газете. Она знала это точно, потому что сама проверяла памятные страницы и потому что в первую годовщину операции он привёз ей утром огромный букет хризантем, а вечером они ходили ужинать вместе с Валерией. Сергей тогда поднял бокал и сказал, что считает этот день их вторым семейным днём рождения. Ольга ещё смеялась, что один день рождения ей обходится достаточно дорого и второго подарка требовать не станет.

— Что значит «двигаться дальше»? — спросила она, хотя ответ уже начинал складываться сам и потому особенно не хотелось его слышать.

— Простите, а зачем вам такие подробности? — впервые насторожилась Вероника. — Вы родственница Ольги? Сергей предупреждал, что часть семьи может… непросто отнестись.

— К чему?

— Ко мне.

Ольга медленно сняла очки и положила на стол. Без них фотография на экране расплылась, зато стало легче смотреть перед собой.

— Я не родственница, — сказала она. — Расскажите, пожалуйста, что именно Сергей вам говорил.

Вероника теперь замолчала надолго. Ольга слышала только слабое движение воздуха в трубке и далёкий женский голос где-то рядом с собеседницей, потом щёлкнула дверь.

— Извините, я вышла в коридор, — сказала Вероника уже тише. — Я не понимаю, что происходит. Вы из газеты или всё-таки знаете Сергея?

— Знаю.

— Откуда?

Ольга провела пальцем по обручальному кольцу. Оно сидело чуть свободнее, чем два года назад: после операции она сильно похудела, потом вес вернулся не полностью. Сергей однажды предлагал отнести кольцо ювелиру и уменьшить, но Ольга отказалась, потому что не хотела отдавать его даже на несколько дней.

— Двадцать семь лет замужества дают человеку некоторое представление о собственном муже, — ответила она.

На другом конце стало настолько тихо, что Ольга решила: связь оборвалась. Она посмотрела на экран телефона и увидела продолжающийся отсчёт времени.

— Что вы сказали? — наконец спросила Вероника, и прежней мягкой уверенности в её голосе уже не было.

— Я сказала, что Сергей Воронцов — мой муж.

— Нет.

Это прозвучало быстро, почти автоматически. Потом Вероника вздохнула и уже другим, более жёстким тоном продолжила:

— Нет, подождите. Если вы какая-то родственница и решили таким образом… Я понимаю, что вам может быть неприятно, но это очень плохая шутка.

— Мне тоже не нравится.

— Ольга умерла.

— Как видите, пока нет.

— Я ничего не вижу, — резко произнесла Вероника, и за её раздражением Ольга впервые услышала настоящий страх. — Я разговариваю с женщиной по телефону, которая назвала имя умершей жены моего мужчины. Вы вообще понимаете, как это выглядит?

Ольга понимала. Даже слишком хорошо. Если бы ей позвонил неизвестный человек и заявил, что Сергей, которого она вчера провожала на поезд, умер два года назад, Ольга тоже решила бы, что разговаривает с сумасшедшим.

— У вас есть мессенджер на этом номере? — спросила она.

— Есть.

— Не отключайтесь.

Ольга открыла приложение, нашла контакт по номеру и нажала видеовызов. Несколько секунд экран показывал собственное лицо снизу, слишком бледное под холодным офисным светом. Она поправила телефон, дождалась, когда Вероника примет вызов, и увидела женщину примерно сорока лет в светлом жакете, стоящую в каком-то узком коридоре. За её спиной была серая дверь с табличкой, волосы собраны в низкий хвост, на шее тонкая цепочка. Ничего вызывающего, ничего похожего на образ, который за несколько минут успело нарисовать воображение Ольги.

Вероника посмотрела в экран и застыла. Её губы слегка разошлись, потом закрылись, а рука, державшая телефон, дрогнула настолько заметно, что изображение качнулось.

Ольга не сказала ничего. Она просто подняла перед собой распечатанное объявление, поставила рядом с лицом фотографию и позволила другой женщине смотреть.

— Нет, — повторила Вероника уже почти беззвучно. — Нет… Господи.

Она отвела телефон, словно пыталась увеличить расстояние между собой и изображением. Потом снова приблизила экран к лицу и долго рассматривала Ольгу, особенно линию бровей, нос, маленькую родинку возле левого виска, едва заметную на старой фотографии.

— Это вы, — прошептала она и сглотнула. — Это правда вы.

— Да.

— Но Сергей сказал…

Вероника оборвала фразу и вдруг опустила взгляд. Ольга заметила, как женщина машинально коснулась пальцами правой руки, и только теперь увидела кольцо. Не слишком крупное, с небольшим светлым камнем, оно сидело на безымянном пальце именно так, как носят не случайное украшение.

— Он вам сделал предложение? — спросила Ольга, хотя уже знала ответ.

Вероника прижала ладонь к груди. На её лице появилось выражение, которое Ольге было трудно вынести не из-за сочувствия, а потому что слишком легко оказалось узнать в нём себя — человека, внезапно увидевшего перед собой то, чего не должно существовать.

— Три недели назад, — сказала она. — Но мы ещё ничего не назначали. Он сказал, что сначала должен поговорить с Лерой. После годовщины.

— С Валерией.

— Да. Он всегда называет её Лерой.

Ольга невольно усмехнулась, и эта короткая, почти болезненная улыбка испугала её саму. Сергей действительно часто называл дочь Лерой. Он говорил это, когда хотел о чём-то попросить, когда сердился чуть меньше обычного или когда звонил ей поздно вечером. Значит, не всё во второй жизни было выдумано. Он щедро носил туда настоящие мелочи из первой.

— А почему именно после годовщины? — спросила Ольга.

Вероника вытерла ладонью щёку и только тогда, кажется, поняла, что плачет.

— Потому что он обещал Ольге… — Она запнулась, посмотрела на женщину в экране и поправилась: — Вам. Он сказал, что обещал вам не приводить никого к дочери, пока не пройдёт два года. Что вы просили его не торопить Валерию и дать ей пережить смерть матери.

Ольга почувствовала, как холод медленно поднимается от живота к груди. Перед операцией она действительно говорила с Сергеем о Валерии. Ночью, когда не могла уснуть и боялась даже произнести вслух, что может не проснуться, попросила его только об одном: если случится худшее, не оставлять дочь одну со своим страхом. Валерии было двадцать два, она жила отдельно и считала себя взрослой, но в ту ночь Ольга видела перед собой не двадцатидвухлетнюю женщину, а девочку с двумя косичками, которая когда-то прибегала к родителям после плохого сна.

— Я просила его не бросать дочь, если умру, — сказала Ольга. — Я не просила два года изображать вдовца перед другой женщиной.

Вероника закрыла глаза. Несколько секунд обе молчали, и в эту паузу из коридора редакции донёсся смех, кто-то прошёл мимо кабинета, громко обсуждая подпись под фотографией. Ольге показалось почти оскорбительным, что за дверью люди продолжают заниматься своими делами, пока здесь кто-то только что потерял два года собственной жизни, а кто-то другой обнаружил, что был мёртв всё это время.

— Вы знали обо мне? — внезапно спросила Вероника.

Ольга покачала головой.

— Нет.

— Совсем?

— До сегодняшнего утра я не знала, что вы существуете.

Вероника несколько раз кивнула, хотя отвечала, скорее, себе.

— Он говорил, что вы были очень закрытой. Что почти не пользовались соцсетями. Что Лера после вашей смерти вообще всё удалила, потому что ей писали незнакомые люди и жалели… Я пыталась найти. Один раз. Потом Сергей так разозлился. Сказал, что я не имею права лезть к его дочери, пока она сама не будет готова.

Ольга снова посмотрела на кольцо на пальце женщины.

— А могила? — спросила она. — Вы никогда не хотели прийти на могилу женщины, которую он якобы так любил?

Вероника вздрогнула.

— Он сказал, что вас кремировали. Что урну отвезли к вашей матери. Я… — Она замолчала и вдруг с силой зажмурилась. — Господи, ваша мать жива?

— Жива. И живёт в сорока минутах отсюда.

— Он сказал, она умерла раньше вас.

Теперь Ольга уже не почувствовала нового удара. Наверное, у человеческого тела действительно существовал предел, после которого следующая ложь переставала ощущаться отдельной болью и просто ложилась рядом с предыдущими. Она подумала о матери, которая вчера звонила и жаловалась, что соседка опять переставила цветы на общей площадке. В другой версии семьи её давно не было. Как удобно, подумалось Ольге, мёртвые родственники никому не задают вопросов.

— Вероника, — произнесла она, стараясь не повышать голос. — Скажите мне одну вещь. Сергей сейчас где?

Женщина открыла глаза.

— Здесь.

— Что значит здесь?

— В нашем городе. Он приехал позавчера. Сказал, что у них встречи в филиале до пятницы.

У Ольги неприятно занемели пальцы.

— Он живёт у вас?

Вероника посмотрела в сторону.

— Да.

Слово оказалось совсем маленьким и оттого особенно тяжёлым. Ольга медленно отодвинулась от стола. Ещё вчера вечером Сергей жаловался на гостиничный завтрак, говорил, что омлет был холодный и кофе невозможно пить. Она даже посоветовала ему купить утром что-нибудь нормальное в булочной возле офиса, где он однажды брал пирожки и потом хвалил их всю дорогу домой.

— Вчера он ночевал у вас? — спросила Ольга.

— Да.

— А утром ел дома?

Вероника смотрела на неё, не понимая смысла вопроса.

— Я готовила омлет.

Ольга прикрыла рот ладонью. Смешок вырвался сам, короткий, неприятный, почти болезненный. Вероника вздрогнула.

— Простите, — сказала Ольга, опуская руку. — Он вчера пожаловался мне на холодный гостиничный омлет.

Вероника стала ещё бледнее. Потом вдруг резко повернула голову, будто услышала что-то за дверью, и сказала:

— Мне нужно идти.

— Подождите.

— Я не могу сейчас. Правда не могу.

— Сергей вам звонил после нашего разговора?

— Ещё нет.

— Позвонит.

Вероника посмотрела на неё очень внимательно. За последние десять минут в её лице что-то изменилось: исчезла та осторожная вежливость, с которой она объясняла редактору размер объявления, но ещё не появилось понимание того, что делать дальше.

— Вы собираетесь ему звонить? — спросила она.

— Пока нет.

— Почему?

Ольга перевела взгляд на собственную фотографию в макете.

— Потому что впервые за двадцать семь лет мне интересно услышать, что он скажет, когда не успеет заранее договориться со мной о правильной версии.

Вероника вздрогнула, словно эти слова относились и к ней. Потом сняла кольцо не полностью, только подтянула к суставу, остановилась и вернула на место.

— Я вам перезвоню, — сказала она, тяжело дыша. — Не знаю когда, но перезвоню.

— Хорошо.

— И объявление…

— Оно не выйдет.

Вероника кивнула и отключилась.

Ольга ещё несколько секунд держала телефон перед собой, глядя на собственное отражение в потемневшем экране. Потом положила аппарат на стол и поняла, что в дверях стоит Лена со стаканом воды, который, судя по её лицу, она принесла уже давно, но так и не решилась войти. Девушка осторожно поставила стакан рядом с клавиатурой и молча ждала.