Алина Сон

Я схватил телефон и стал звонить ей. Набирал снова и снова. «Абонент недоступен...» По телу пробежали ледяные мурашки, и меня охватил тихий, всепоглощающий ужас. Не истерика, а полное онемение.

Я медленно смотрел, как ветер шевелит белую занавеску на моём окне, и думал о том, что это движение — очень красиво. И в тот же миг с абсолютной, беспощадной ясностью понял, что, наверное, больше никогда не смогу видеть красоту.

Потому что красота — умерла.

Dr.Sleep:Мой разум, отказавшись верить в происходящее, выдал единственную чёткую мысль: «Это всё чья-то злая шутка. Ты должен пойти к её родителям прямо сейчас и лично во всём убедиться. Они скажут, что всё в порядке, и этот кошмар рассеется».

Я почти побежал. Их дом был недалеко. Я шёл, а за мной, казалось, плыла чёрная туча, нависшая прямо над головой. По пути, на ходу, я написал Алисе, что мне срочно нужно с ней увидеться. Было уже поздно, но она, без колебаний, согласилась. Без лишних объяснений — она просто поняла по тону сообщения, что происходит что-то страшное.

Я влетел в знакомый подъезд, взбежал на этаж и резко нажал на звонок. Сердце колотилось так, что я слышал его в висках. Дверь открыла её мать — и я увидел её заплаканное, искажённое горем лицо. Всё стало реальностью в одно мгновение. Но я всё равно выдохнул, уже почти не надеясь, отчаянно цепляясь за призрачный шанс: «Это... всё правда? Она... погибла?»

Она лишь беззвучно кивнула, не в силах вымолвить слова: «Да...»

Я пробормотал: «Мне очень жаль...» — и почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Последняя, самая крошечная капля надежды на то, что это чудовищная ошибка, окончательно испарилась. Осталась только оглушающая пустота. Абсолютная.

Dr.Sleep:Я не пошёл домой. Мне было невыносимо оставаться одному в тишине. Я зашёл в соседний дом, поднялся на последний этаж, где было темно и пусто, и написал Алисе: «Я тут».

Она моментально выпорхнула из квартиры. А я просто посмотрел на неё и сказал: «Я только что был у её мамы. Это всё, к сожалению... правда. Она мертва».

Алиса посмотрела на меня — прямо, в упор — и её лицо исказилось от боли. Она принялась рыдать. Тихими, надрывными всхлипами. И я... я сделал то же самое. Не сдерживаясь, впервые за долгое время. Мы обняли друг друга и просто стояли посреди ночи, двое молодых и растерянных людей, и плакали. По ней, по её нелепой и страшной судьбе, по нашей общей, навсегда утраченной иллюзии, что в жизни есть что-то постоянное.

Dr.Sleep:Следующие дни прошли как в густом тумане. Я написал всем знакомым и принялся собирать деньги на её похороны. Мне казалось, это единственное, что я ещё могу для неё сделать. Никто не учит, как нужно себя вести, когда твой смысл жизни на скорости в девяносто километров в час разбивается о асфальт чужого мотоцикла.

Её колледж, надо отдать должное, взял все расходы по перевозке тела и похоронам на себя. Хотя она не успела проучиться там и дня. Мне звонили с телевидения — эта авария вызвала резонанс. Парень на мотоцикле не имел прав и ехал там, где это было запрещено. Спрашивали, какая она была. И кем я ей был. Я отвечал: «Не могу точно сказать, кем был для неё, но она была моим смыслом жизни». Звонили и из колледжа, опасаясь, что я мошенник, но, удостоверившись, просто выразили соболезнования.

Через несколько дней её привезли. А я... я успел увидеть видео с моментом аварии, которое уже разошлось по сети. Это было ужасно. Непостижимо ужасно. Она пролетела около восемнадцати метров. И при приземлении уже напоминала тряпичную куклу, а не человека. Рядом оказалась какая-то женщина-врач, она пыталась помочь... но травмы были несовместимы с жизнью.

Dr.Sleep:Через пару дней её привезли в родной город и назначили день похорон. Всё произошло очень быстро. Я смутно помню, как передал собранные деньги её матери — её голова была туго обёрнута в чёрный траурный платок.

Но потом случилось нечто омерзительное. На её открытой стене «ВКонтакте», среди соболезнований, стали появляться комментарии от нескольких аккаунтов из Благовещенска. Они глумились. Оскорбляли её. Издевались. Это были дружки того парня, что сбил её. Что у них было в голове — мне до сих пор непонятно.

Тогда я решил прийти к убитой горем матери и под мнимым предлогом попросил удалить её аккаунт. Та, не задавая лишних вопросов, дала мне доступ к её ноутбуку. Я зашёл в ВК Алины. У меня не было права читать её переписки, и я не стал. Но одно я себе позволил. Я зашёл в её «Спрашивай.ру». Мне нужно было убедиться. От неё ли был тот вопрос: «Как думаешь, возможны ли отношения на расстоянии?»

И да. Он оказался от неё.

По моему лицу снова предательски потекли слёзы. Я удалил её профиль, остановив это осквернение, и её «Спрашивай». Извинился перед матерью за вторжение и ушёл.

А потом много друзей, цветы, похороны... Она была прекрасна. Даже после аварии. Лишь слегка распухшая губа выглядела необычно...

Dr.Sleep:Перед самым погребением я склонился над ней и оставил прощальный поцелуй на ленточке у неё на лбу. Лёгкий, как дуновение. А потом всё пошло своим чередом, как это всегда бывает на похоронах. Но я стоял неподвижно, словно время вокруг меня застыло. Внутри бурлила целая стихия — ураган из боли, гнева и отрицания. Но снаружи — лишь лёд и пустота.

Я медленно опустил глаза на её неживое тело. Сердце сжалось так, что казалось, вот-вот разорвётся на части. Но моё лицо оставалось бесстрастным, почти маской. Горькая, всепоглощающая пустота медленно заполняла каждую клетку моего тела. Не осталось места ни для гнева, ни для мольб — лишь безграничное, оглушающее чувство утраты и полной, абсолютной бессмысленности всего происходящего.

И в какой-то момент я просто опустился на землю. Без звука, без рыданий. Просто потому, что больше не было сил стоять. Не было сил вообще ни на что.

Dr.Sleep:Ну, а дальше... Дальше я выплеснул всю свою депрессию, всё своё отчаяние в работу. Я поставил себе одну-единственную цель — стать тем самым Доктором, которым она меня пророчила. Это стало моим наваждением, моим искуплением, смыслом, который должен был заполнить зияющую пустоту. Каждая сданная сессия, каждая прочитанная лекция, каждая научная статья — это был мой долг. Перед её памятью. Перед тем парнем, которым я был когда-то и который умер вместе с ней.

Я стал Доктором Сон. Но эта цель, которую я достиг, так и не принесла того облегчения, на которое я наивно надеялся. Пустота осталась. Просто я научился жить с ней. И носить её в себе, как носят шрам…

Ян застыл перед экраном, отправив последнее сообщение, и время расползлось по швам. Секунда растянулась в тягучую, прозрачную смолу, где плавали пылинки, видимые с невыносимой чёткостью. Рассказав всё, он невольно погрузился в события давно минувших лет, но не чувствовал ни боли, ни горя — лишь абсолютную, леденящую тишину внутри. Будто в его грудной клетке образовалась пустота, вымороженная до абсолютного нуля.

Звуки мира — завывание ветра за окном, отдалённый гул машин — доносились до него как из-за толстого стекла, искажённые и бессмысленные. Его пальцы, обычно такие цепкие и уверенные, бессильно разжались. Если бы он что-то держал, оно бы упало, и он не заметил бы этого. Взгляд, острый и пронзительный, утратил фокус, упёршись в одну точку, но не видя ничего, кроме нарастающей пустоты.

Внешне он был спокоен. Слишком спокоен. Это было спокойствие катастрофы, которая уже давно произошла, оставив после себя след, который никогда не исчезнет. На его лице не было ни гримасы отчаяния, ни следов слёз. Черты заострились и окаменели, словно высеченные из мрамора маской вечного, безмолвного вопроса.

И в глубине этих ясных, ставших вдруг бездонными глаз, лишь для самого себя, он видел одно: тихий, бесповоротный закат. Ему вновь показалось, что нет у него будущего. Было только «до» — и всепоглощающее «после»…

— Не могли бы вы на минутку освободить свой рабочий стол? Всего на минутку. Я быстренько пройдусь пылесосом.

Люба резко обернулась, сердце болезненно ёкнуло от неожиданности. За её стулом стояла молодая уборщица. Люба сидела спиной к двери и не слышала, как та вошла. Та самая киргизка с платком на голове, работавшая тут всего несколько недель, кого-то подменяла. Женщина держала трубку пылесоса и улыбалась натянутой, белоснежной улыбкой. Но, увидев застывшее, бледное заплаканное лицо Любы с глазами, полными невысказанной боли, она тут же отступила к двери, и улыбка мгновенно сползла с её лица, сменившись на испуг и смущение.

— Извините, похоже я невовремя... — прошептала уборщица и поспешно ретировалась, оставив Любу наедине с оглушительной тишиной, которая стала ещё громче после этого вмешательства.

У неё не было сил пошевелить ни рукой, ни ногой. Казалось, кости превратились в свинец, а кожа впитала в себя всю чёрную тяжесть той истории, словно промокательная бумага. Каждый мускул отказывался подчиняться, требуя одного — остаться в этом оцепенении, слиться с тишиной.

Но где-то из глубины, сквозь вату апатии, пробился инстинкт — спрятаться. Собрав волю в комок, она с трудом оторвала ладони от стола и достала гигиеническую салфетку. Механическое движение: провести по лицу. И только тогда она увидела на столе чёрные разводы и размазанные пятна туши — уродливый абстрактный экспонат, нарисованный её болью.

Она поднялась, и мир накренился. Низко склонив голову, словно прячась от невидимых ударов, она почти побежала к уборной, мысленно выцарапывая одну-единственную мольбу: «Только не встретить никого. Только бы никто не увидел».

Коридоры офиса оказались пустынными — неестественно, призрачно безлюдными, будто сама реальность на мгновение сжалилась над ней, выключив всех второстепенных персонажей.

Она ворвалась внутрь, щёлкнул замок — звук, отсекающий её от внешнего мира. Прислонилась спиной к прохладной двери, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл. Потом, словно лунатик, подошла к раковине. Ледяная вода, резкий запах мыла. Она принялась смывать с опухшего лица следы боли, глядя в зеркало на незнакомку с мокрыми прядями волос и глазами, в которых отражалась чужая смерть.

И тут её осенила мысль, пронзительная и несправедливая до слёз: «Когда это случилось с ним, рядом была Алиса. Подруга, с которой можно было разрыдаться, на чьё плечо можно было упасть и разделить боль. А у меня... У меня сейчас никого нет».

Эта мысль, такая простая и такая беспощадная, обрушилась на неё всей своей тяжестью. Она осталась одна наедине с этой чужой, но такой всепоглощающей трагедией. В стерильной тишине уборной, под безжалостным светом люминесцентных ламп, негде было спрятаться и некому было издать звук.

И снова, уже не сдерживаясь, её тело содрогнулось от рыданий. Навзрыд. Тихих, но таких отчаянных, что, казалось, они выворачивают душу наизнанку. Она плакала не только о нём и его Алине. Она плакала о себе, которую никто и никогда так не любил.

Проснувшись утром, он почувствовал странную лёгкость, будто камень, годами лежавший на сердце, наконец-то сдвинули. Пусть не убрали, но сдвинули. Впервые за долгие годы он смог этим с кем-то поделиться. С ней.

Со светлой, почти непривычной ясностью в голове он открыл ноутбук, проверил расписание. До первой лекции — ещё полтора часа. Этого хватило, чтобы неспешно сварить себе кашу и кофе и поджарить тосты на сковородке — он всегда считал тостер бесполезным приобретением, когда простая чугунная сковорода справлялась ничуть не хуже, и помимо тостов была пригодна и для множества других задач.

Кофе он, как всегда, щедро разбавил сливками, сел за стол и в предвкушении, с лёгким замиранием, решился открыть чат с Любой.

Сообщения были прочитаны. Ещё вчера. Но ответа не было.

Лёгкое сердце вдруг сжалось. В груди кольнуло — коротко, но отчётливо. Предвкушение сменилось тихим, глухим беспокойством. Он остался один наедине со своей обнажённой душой, и тишина с той стороны экрана стала вдруг оглушительной.

В последние несколько месяцев она стала главной в его жизни. Тихо и незаметно, как рассвет, это желание делиться с ней каждым существенным событием вкралось в его рутину и полностью завладело им. Оно изменяло его, вызывая странные, почти забытые чувства. Например, одно лишь утреннее открытие Телеграма вызывало у него щемящее ощущение, будто в животе порхает бабочка.

Именно поэтому нынешняя тишина с её стороны отзывалась такой пронзительной болью. Он привык, что его мир теперь замыкается на ней, и её молчание разрывало эту только что возникшую связь, оставляя его в пустоте, куда больше не долетал даже шелест крыльев.

Он знал с самого начала, что должен будет поделиться этой историей с кем-то. Но теперь, когда он это сделал, внутри поселился червь сомнения. Гложущий, настойчивый. А не поспешил ли он? Не выложил ли свою самую уязвимую часть слишком рано, не выждав?

После смерти Алины он, казалось, начал жить в черно-белом мире, где все краски померкли. Его преследовали кошмары: он снова и снова оказывался на том роковом перекрёстке, видел, как она ступает на злосчастный переход, кричал ей, пытался предупредить, протягивал руку... но она не слышала и не видела, будто его и не существовало вовсе.

Ирония была в том, что сейчас ему снилась уже не погибшая Алина, а таинственная незнакомка с никнеймом марсианской принцессы. Во сне он ясно чувствовал её присутствие, её тепло, но никак не мог разглядеть лица, хотя и почему-то был уверен, что знает, как она выглядит. А ещё когда она снилась ему, он чувствовал запах. Едва уловимый, холодный и сложный. Не сладкая волна парфюмерного магазина, а скорее отголосок. Свежесть ягод, припудренная лесными цветами.

Наяву же ему отчаянно хотелось увидеть, как она выглядит, но он не решался попросить фото у замужней женщины. Это было бы нарушением негласных правил их хрупкого мира — шагом, за которым мог последовать обрыв.

И теперь, глядя на её молчание в чате, он боялся, что этот шаг он уже сделал — обнажив перед ней свою душу, он нечаянно сорвал их хрупкие, почти невесомые отношения в суровую реальность его личной трагедии.

Она ушла с работы раньше, отпросившись по неотложным делам. Директору, человеку бывалому, хватило одного взгляда на её бледное, с опухшими веками лицо, чтобы всё понять. Он знал не понаслышке, как выглядят люди, переживающие чужую смерть как свою собственную.

— Надолго? — только и спросил он, уже готовый подписать заявление на отгул.

— Только на сегодня, — выдохнула она.

Он удивился, но расспрашивать не стал.

И как и обещала, на следующее утро она была на работе раньше всех. Нетерпение заставляло её прибавлять шаг, почти бежать по пустующим коридорам. На ходу она допивала банку «Ред Булла» и мысленно корила себя за глупость: вчера, в смятении, она забыла телефон в ящике рабочего стола.

Ей нестерпимо хотелось скорее вернуть его. Включить. И наконец написать ему. Слово «скорее» отдавалось в висках навязчивым, лихорадочным стуком.

Она ввалилась в кабинет, дверь с силой захлопнулась за её спиной. Механическими движениями: открыла шкафчик, достала тяжёлый хрустальный стакан под виски. Четыре банки «Ред Булла» отправила в морозилку, пятую — вскрыла с шипением.

Опустилась в кресло, налила виски — добрых две трети стакана, до краёв дополнила ледяным энергетиком. Только тогда взяла в руки телефон. Палец сам потянулся к иконке Телеграма. Она ждала этого момента ещё на подступах к офису, представляя себе этот ритуал: стакан, напиток, одиночество и право наконец ответить.

Она залпом осушила половину стакана. Ощутила, как по венам разливается ледяной жар. Затем резко, почти срывая заколки, распустила волосы, словно сбрасывая последние условности. И, наконец, обретя нужную степень отчаянной ясности, принялась писать.

Deya:Привет, Ян. Не думай, что я прочитала и сбежала. Я была настолько ошеломлена, что вчера попросту забыла телефон на работе.

Deya:У меня просто... нет слов. То, что ты сделал со мной вчера... это невозможно описать. У меня до сих пор пробегают мурашки по коже, когда я перечитываю. Я была полностью уничтожена.

Deya:Вся ночь. Я слушала самые грустные песни из своего плейлиста и просто рыдала. Благо, муж был в командировке, и я могла позволить себе это — полностью отдаться этой чужой, но такой всепоглощающей печали.

Deya:Ты же мог не рассказывать мне все эти подробности? Ведь мог? Мог просто описать всё в общих чертах... «была первая любовь, она трагически погибла». И точка. Зачем ты заставил меня это увидеть? Заставил пройти весь этот путь рядом с тем парнем, которым ты был? Я сейчас чувствую себя так, будто это меня сбили на том переходе.

Она открыла Телеграм на компьютере и продолжила писать. Бормотала себе под нос обрывки фраз, которые не решалась отправить, и снова погружалась в клавиатуру. Время от времени её рука тянулась к хрустальному стакану, стоявшему прямо за клавиатурой, и она делала глубокий, обжигающий глоток, пытаясь смыть ком, стоявший в горле.

Наконец, она откинулась на спинку кресла. Палец дрогнул и нажал «Отправить».

Тишина. Только гул компьютера и прерывистое дыхание. И тогда, уже ничто не сдерживая, по её лицу потекли слёзы. Тихие, беззвучные, но такие облегчающие. Она и не пыталась их смахнуть.

Deya:Ну как... как такое вообще могло случиться? Она ведь была так молода. И только-только начинала по-настоящему жить...

Deya:Я не могу понять. Почему мне так больно от её смерти? Она была совсем чужим для меня человеком, но мне больно, Ян. До физической боли.

Deya:Я даже не могу представить... Я даже не могу представить себе, как ты смог это пережить и не сойти с ума. Как можно было остаться в этом мире, когда в нём больше нет её света?

Она допила второй стакан до дна, поставила его с глухим стуком, подошла к дивану и рухнула на него лицом в подушку.

И сразу стало легче. Гравитация взяла своё, приняв вес её горя. В тишине, вдавившись в ткань, она поймала себя на мысли, чистой и ясной, как тот самый хрусталь: «Вот бы и он сейчас был рядом. Вот бы лежать вот так, ощутить его тепло и... просто порыдать на его плече. Выплакать всё. И его боль, и свою».

Это была уже не переписка. Это была жажда физического присутствия. Того самого моста, который никакие слова построить не в силах.

Остаток дня она провела в своём кабинете, разослав коллегам сухое уведомление, что плохо себя чувствует и работает без контактов. Впрочем, в этот день к ней особо никто и не рвался — вся работа благополучно делалась через компьютер. Да здравствует двадцать первый век.

К середине работы тяжёлый туман в голове окончательно рассеялся, и она с головой окунулась в накопившиеся задачи, находя странное утешение в их чёткой, предсказуемой логике. К вечеру она была уже абсолютно трезва и ясна мыслью. Пришлось немного задержаться, чтобы сделать работу на опережение, но зато она смогла выйти из офиса, не встречая ничьих вопросительных взглядов — вряд ли лёгкий запах алкоголя и вчерашних переживаний выветрился полностью.

Она вызвала такси и, устроившись на заднем сиденье, с удивлением узнала мелодию, льющуюся из динамиков — что-то тёплое и ностальгическое. Не думая, она тихо начала подпевать. Спустя пару тактов к ней негромко присоединился водитель. Они ехали до дома, создав прекрасный дуэт, и это было смешно, нелепо и по-человечески прекрасно.

Домой она вернулась в таком светлом, ровном расположении духа, как будто прошла через некий очищающий ритуал, и все скопившиеся тревоги и боль остались где-то далеко позади. Она не помнила, когда в последний раз чувствовала себя так... легко.

Ян с утра чувствовал лёгкое напряжение. Взяв в привычку чашку чёрного кофе, он сел в кресло, поставил её на стол и медленно, почти неохотно, провёл пальцем по экрану телефона. Вчерашний диалог с Любой всплыл перед глазами. Он снова перечитал её ночной монолог, оборвавшийся на полуслове, и в груди снова сжалось. Он боялся, что после его исповеди что-то сломалось.

И вот, среди новых сообщений, его взгляд упал на длинный текст, отправленный ею всего час назад. Он начал читать — сначала бегло, затем медленнее, снова возвращаясь к началу, впитывая каждое слово. Чашка с кофе осталась нетронутой, постепенно остывая.

Deya:У меня был план, Ян. Глупый, наивный женский план.

Я хотела знать о женщинах из твоего прошлого всего лишь самую малость. Всего лишь факт их существования. Что у одной были карие глаза, у другой — светлые волосы, у третьей — докторская степень. И что все они — окончательно и бесповоротно в прошлом.

Он замер, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он понял её стратегию, её попытку обезвредить его прошлое, рассредоточить его по множеству лиц. Это было так умно и так по-женски.

Deya:Их должно было быть много. И они должны были быть разными, чтобы их значение распределилось, растворилось. Чтобы ты не предпочитал ни одну из них. Чтобы ни у кого из них не было монополии на твоё сердце.

И тут он дочитал до конца. До главного. До того, чего она боялась больше всего. И его собственное сердце упало. Потому что он вдруг с ужасающей ясностью осознал её правоту.

Deya:Но то, что рассказал мне ты...

Как я теперь могу конкурировать? О Боже, какое ужасное, низменное слово. Конкурировать. С кем? С идеальной, мёртвой, юной девушкой? С той, с которой у тебя не было ничего плохого, ничего посредственного, ничего, что могло бы стереть этот образ? Чью смерть ты носишь в себе как последний, незаживающий знак любви?

Deya:Я не могу соревноваться с тенью, Ян. Она безупречна, потому что её жизнь оборвалась на самой красивой ноте. А я... я живая. Со всеми своими недостатками, скомканными днями и правом на ошибку. Как я могу тягаться с вечностью?

Он отложил телефон и закрыл глаза. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене. Он должен был найти ответ. Не отмахнуться, не утешить. А найти слова, которые снимут с неё этот груз, этот невыносимый груз соревнования с призраком.

Соревноваться?Ян уцепился за это слово, мысленно повторив его, как ключ к замку. А в чём, собственно, соревнование? И главное — кто он для неё, и кто она для него, чтобы вообще возникали такие категории?

Да, она ему определённо нравится. В этом он себе не врал. Её ум, её чувственность, та ранимая сила, что проглядывала в каждом сообщении — всё это притягивало его с необъяснимой силой. Но вот чего она хочет от него? Утешения? Спасения от скучного брака? Опасной интриги? Или чего-то настоящего, того, во что он сам уже почти перестал верить?

Никогда раньше у него не было романов с женщинами в отношениях, а тут она ещё и замужем. Всё это было определённо неправильно. Против всех его принципов, против его же собственных правил игры.

«Но тем не менее, — с кристальной, обескураживающей ясностью подумал он, — я определённо хочу с ней увидеться».

Не в виртуальном пространстве, где всё можно обдумать и отредактировать. А вживую. Увидеть её глаза, услышать интонацию, поймать то, что никогда не передать в тексте. Этот импульс был сильнее всех внутренних запретов.

Тишину его раздумий прервала короткая вибрация — новое сообщение от Любы. Он вздохнул, ожидая продолжения её тяжёлых размышлений, но вместо этого прочёл нечто совершенно иное.

Deya:Вот как раз вчера я поняла, что у меня на тебя есть планы.

Deya:По крайней мере, к такому заключению я пришла вчера, когда часть моей крови состояла из «Виски-Редбул». И что очень важно — этих планов быть не должно.

Он почувствовал, как в воздухе повисла пауза, будто она набирала следующее сообщение, собираясь с духом.

Deya:Потому что это неправильно. Я нарушаю этим минимум две заповеди. Номер семь и номер десять. То есть, 107. А это, как ты уже мог догадаться, моя любимая поза в сексе.

Текст ударил его с неожиданной силой. Он отчётливо почувствовал, как по шее и щекам разливается горячая волна смущения. Это был прямой, откровенный и по-своему циничный намёк. Намёк на физиологию, на запретную близость, на то, о чём они вслух не говорили.

Ему стало неловко. Неловко от этой внезапной обнажённости, от того, как легко она перешагнула грань виртуального флирта, обозначив свои «планы» с такой вызывающей конкретикой. Он потёр ладонь о лоб, пытаясь собраться с мыслями. Воздух в комнате словно сгустился, а её слова продолжали висеть в тишине, лишая его привычной аналитической дистанции. Она говорила на языке желания, а он всё ещё пытался мыслить категориями морали и психологии.

Их переписка обрела новое, тактильное измерение. Из каждой своей поездки Ян теперь привозил не только впечатления, но и сувенир для неё: крошечную деревянную шкатулку из Якутска, где пахло кедром и далью; кусок каменной соли из Соль-Илецка, похожий на застывший свет; старинную карту звёздного неба из обсерватории под Питером.