Остановить П.Р.И.З.Ы.В

Сергей Звонарёв

Остановить П.Р.И.З.Ы.В

Воздух в оперативном кабинете базы КРС всегда пах одинаково: стерильной чистотой, озоном от работающих фильтров и лёгким холодом, будто его забирали с самой поверхности безвоздушного спутника, в толще которого они находились. Сергей стоял перед столом, за которым сидел Йорк. На стене за его спиной мерцала Печать Льва – коронованный профиль с мечом и скипетром. Шея под свежей, почти неощутимой наноповязкой саднила при каждом движении.

Йорк отложил в сторону планшет, который изучал, и поднял на Сергея тот самый взгляд – не начальственный, а оценочный, как будто взвешивал ресурсы.

– Доклад по операции "Авалон" принят, – начал он без преамбулы. – Эффективность признана достаточной. Твои действия… были адекватны обстоятельствам.

В его голосе не было похвалы. Была констатация. Как в отчёте о работоспособности механизма после стресс-теста.

– Однако, – Йорк сделал микро-паузу, – хочу, что бы ты знал. Приказом по колониальной полиции "Орион-Репейр-7" от семнадцатого числа, лейтенант Сергей Зум признан погибшим при исполнении. В результате несчастного случая в техническом коллекторе.

Слова повисли в стерильном воздухе. Сергей почувствовал, как под лёгкими ботинками будто расступился пол. Это была не метафора. Его квартиру на "ОР-7" опечатали. Его патрульный скутер – передали, наверное, Майку Болтону, он давно на него точил зуб. Его имя в общих базах данных теперь вело на страницу с чёрной рамкой и датой смерти. От следователя Зума остались только воспоминания в его собственной голове, и даже они вдруг показались ненадёжными, чужими.

Сергей молчал, переваривая. Он был вырван из своей жизни с корнями и теперь висел в небытии.

– Я думаю у ордена у этого есть какая-то причина? – наконец выдавил он.

– Потому что настоящая битва за будущее, – Йорк произнёс это без пафоса, как факт, – происходит не в ржавых доках. Она идёт в кабинетах, где думают, что имеют право решать судьбы миллиардов. Чтобы биться там, нельзя быть солдатом. Нужно стать идеально подогнанным ключом. А для этого старую болванку нужно переплавить.

Он достал из ящика новый планшет – плоский, матово-чёрный, без опознавательных знаков – и положил его на стол.

– Твой путь начнётся здесь. "Кузница". Это не академия. Это – процесс полной переплавки личности. Там тебя разберут на составные части: страхи, рефлексы, память. Потом соберут заново, под конкретную задачу. Это займёт шесть стандартных месяцев. Ты выйдешь другим человеком. Не лучше. Соответствующим. Ты согласен?

Вопрос был риторическим. Отказаться – значит остаться призраком на этой базе, человеком без прошлого и будущего. Согласиться – добровольно отдать себя на переплавку.

Сергей взял планшет. Экран включился сам, показав одно слово: "ИНДУКЦИЯ" и координаты прыжка. Не на "Кузницу" – на точку сбора.

Йорк поднялся, давая понять, что разговор окончен. —Добро пожаловать в войну без имени. У тебя есть двенадцать часов на подготовку. Свободен.

Сергей вышел в освещённый холодным светом тоннель базы. Дверь закрылась за ним беззвучно. Он стоял, сжимая новое удостоверение— единственную твёрдую точку в новой реальности. Он был никем. И в этой пустоте начинался его единственно возможный путь. Через двенадцать часов начнётся его смерть и его второе рождение. Он глубоко вдохнул пахнущий озоном воздух и пошёл прочь, навстречу своему первому дню в небытии, чувствуя на спине незримый, тяжёлый взгляд Печати Льва.

Двенадцать часов пролетели как один долгий, лишённый сновидений миг. Сергей провёл их в своей келье с видом на искусственное поле, упаковывая… ничего. У него не было вещей. Он просто сидел, смотрел на зелёную траву, которая вот-вот должна была смениться закатом по расписанию, и пытался ощутить прощание с чем-либо. Не получалось. Он уже был пустотой.

Единственным личным жестом стало то, что он не вымыл кружку из-под чая. Той самой, из термоса Лизы. Он оставил её на столе, с едва заметным коричневым налётом на дне. Молчаливая просьба к комнате, к базе, к вселенной: "Пусть это останется. Хотя бы это".

Перед самым выходом в ангар раздался тихий стук. На пороге стояла Лиза. На ней не было пульсирующего костюма, только простой серый комплект. В руках – чёрный планшет, идентичный его.

– Мне сказали, что ты улетаешь, – голос её был ровным, но в глазах стояла та самая настороженная ясность. – На полгода.

– На переплавку, – уточнил Сергей.

Она кивнула, понимающе. Потом сделала шаг вперед и, не говоря ни слова, она обняла его. Это было не порывисто и не нежно. Её руки сомкнулись на его спине, пальцы впились в ткань куртки, не цепляясь, а фиксируя. Её щека, холодная от воздуха коридора, на секунду прижалась к его виску. Это был не порыв, а чёткое, быстрое действие, как установка соединения. Её щека на секунду коснулась его плеча. Он почувствовал лёгкий запах её шампуня, чего-то цветочного и невероятно далёкого от озонного воздуха базы.

– Не дай им всё сломать, – её шёпот ворвался в ухо, резкий и чёткий, как команда. – Они не учат. Они калибруют. Как баллистический компьютер калибрует ствол. Сломаешься – станешь просто орудием. Гладким, точным, смертоносным. – Её губы почти коснулись его кожи, слова шли потоком, будто она боялась, что их прервут. – А орудие не жалеют. Его берут в руки, направляют, стреляют. А когда ствол перегревается или заклинивает – его не чинят. Его выбрасывают на свалку отработанного железа. Ты слышишь? Ты – не орудие. Ты – человек, который может держать оружие. Не становись самим оружием.

Она ослабила хватку на долю секунда, чтобы посмотреть ему в глаза с расстояния в сантиметр. Её взгляд был лишён сантиментов, в нём горел холодный, ясный огонь анализа и тревоги.

– Поэтому слушай. У тебя будет их протокол. Их методичка. Их "индукция". А у тебя должен быть свой. Твой личный. Ты понял? Протокол "Я – это я". И в нём – не стратегии, не коды. В нём – точки отсчёта. Якоря.

Она снова притянула его к себе, и её голос стал ещё тише, ещё более конспиративным, будто она передавала секрет кодового замка от самой Вселенной.

– Пункт первый: вкус того чая. Не просто "помни". Восстанавливай детали. Тяжесть термоса. Зеркальную гладь стали, в которой отражался свет. Пар, который щипал глаза. Горьковатую сладость на языке. Это не воспоминание. Это – сенсорный факт. Он твой. Его нельзя стереть, его можно только забыть. Не забывай.

– Пункт второй: цвет неба над "ОР-7". Не просто серый. Рыжий от пыли, выжженный ржавчиной, с полосами выбросов из труб. Тот, от которого хотелось отвернуться. Он был уродливым. Но он был настоящим. Они будут показывать тебе идеальные симуляции. Искусственные закаты. Бери за образец уродство. Оно – правда.

– Пункт третий… – она запнулась, и впервые в её голосе прорвалось что-то неуверенное, человеческое. – Пункт третий: звук моих шагов в том коридоре, когда ты вернулся после первого боя. Тяжёлые, быстрые. Не ищи в этом смысла. Просто запомни звук. Как данные.

Она отстранилась так же резко, как и притянула, оставив в воздухе пустоту и холод там, где секунду назад было её дыхание. Её руки опустились, но она не отошла.

– Каждый раз, когда они будут давить, когда в голове будет только их гул и их голос – запускай этот протокол. По пунктам. Проверяй сенсорные данные. Это – твоя система проверки реальности. Пока ты отличаешь симуляцию от факта – ты жив. Ты – человек. Ты – Сергей.

Она сделала шаг назад, её лицо снова стало закрытым, профессиональным. Но в уголках её глаз, прищуренных чуть сильнее обычного, таилась тень той же боли, что и у него.

– Полгода, – констатировала она. – Двадцать шесть стандартных недель. Я буду здесь – Она кивнула, и это был не прощальный кивок, а кивок напарника, подтверждающего синхронизацию перед долгой операцией. – Так что возвращайся целым. Не собранным. Целым.

И она развернулась, не дав ему возможности ответить. Её силуэт растворился в холодном сиянии коридора, а звук её шагов – ровный, быстрый, неспешащий – постепенно угас в далёком гуле систем жизнеобеспечения.

Сергей стоял, всё ещё чувствуя на плече призрачное давление её щеки и в ушах – жёсткую, тёплую мелодию её шёпота. У него не было чемодана. Не было амулетов. Но теперь у него был секретный протокол, вшитый в сознание голосом девушки, которая только что, под видом объятия, провела самую важную диверсию против машины, готовой его перемолоть. Теперь он был готов. Идти в небытие, имея на руках три простых, бесценных пункта, которые были сильнее всей их будущей промывки.

Перелёт на челноке КРС проходил в полной тишине с тремя другими пассажирами – двумя мужчинами и женщиной, чьи лица были масками того же шока и пустоты. Никто не смотрел ни на кого. Человек в чёрном у штурвала даже не обернулся. Они прыгнули в гиперпространство и вышли из него в глухом секторе, где на фоне тусклой красной звезды висел уродливый, похожий на сплюснутую гантелю, астероид.

***

"Кузница" не имела никаких опознавательных знаков. К её поверхности вела лишь тусклая световая полоса посадочной полосы. Челнок притянулся к ней магнитным захватом. Шлюз открылся прямо в голую скальную породу, из которой торчали чёрные армированные трубы – воздуховоды.

Внутри их встретил не человек, а синтезированный женский голос, доносящийся отовсюду:

– Индукционная группа "КР-344". Проследуйте за меткой. Хранение личных предметов запрещено. Сканирование начнётся немедленно.

По полу загорелась синяя световая полоса. Она вела их по сырому, холодному туннелю в глубь астероида. Стены постепенно сменились на отполированный металл цвета стали. Воздух стал пахнуть озоном и антисептиком, тем самым, что был на базе, но здесь он был гуще, давил на барабанные перепонки.

Их привели в цилиндрическую камеру с десятью прозрачными капсулами, похожими на вертикальные саркофаги.

Это был первый акт стирания. Отказ от последней оболочки. Сергей молча выполнил приказ. Дверь камеры из бесшумного полимера закрылась за ним. Вокруг воцарилась полная сенсорная депривация. Ни звука. Ни запаха. Даже гравитация, казалось, исчезла, оставив чувство невесомого парения в молочной белизне. Единственным ориентиром было его собственное дыхание.

Затем началось обратное давление.

Сначала звук – не громкий, но всепроникающий, низкочастотный гул, от которого вибрировали кости. К нему добавился свет – неяркий, но пульсирующий с тем же ритмом, что и гул, на грани восприятия, вызывая тошноту. Температура начала плавно, но неумолимо падать, сменившись через неопределённое время волной иссушающего жара.

Но главным оружием был голос. Он не звучал в ушах. Он возникал прямо в сознании, рождаясь из сочетания ритмов и подпороговых вибраций.

…привязки к прошлому есть балласт… эмоциональные связи есть уязвимость… личность есть набор параметров… параметры подлежат оптимизации… следователь Зум мёртв… его воспоминания не принадлежат тебе… боль – это шум… тоска – это сбой… отпусти шум… стань тишиной…

Это был не взлом, а промывка. Медленное, методичное вымывание всего лишнего потоками дезориентации. Сергей чувствовал, как границы "я" начинают расплываться в этом белом шуме. Всплывали лица, голоса – начальника с "ОР-7", погибших напарников, Лизы. Голос-ритм настойчиво убеждал, что это – информационный мусор.

В соседней камере кто-то начал глухо биться о стенку, издавая сдавленные звуки. Сергей стиснул зубы. "Держись за тот чай", – пронеслось в голове. Он не стал бороться с голосом. Он сделал хуже – игнорировал его. Он с маниакальной точностью воссоздавал в уме не эмоции, а данные. Тактильные: тепло кружки в ладонях. Вкусовые: терпкость, лёгкая сладость. Обонятельные: запах настоящей земли, травы, чего-то древнего и тёплого. Визуальные: отражение потолка базы в тёмной поверхности жидкости. Он цеплялся за эти сенсорные факты, строя из них непрошиваемый щит. Он не говорил "это важно". Он твердил себе: "это – информация, а я – анализатор. Я обрабатываю информацию. Это моя функция".

Внезапно всё прекратилось. Полная тишина и нейтральная температура. Дверь камеры бесшумно отъехала.

В проёме стоял инструктор в чёрном, свободном тренировочном костюме. Его лицо было каменным, а взгляд – сканирующим.

– Курсант 09, – констатировал он. Его голос, живой и резкий после тишины, прозвучал как выстрел. – Первичный сброс. Результат: принято к адаптации. Вы продемонстрировали не сопротивление, а селективное восприятие. Вы не отбросили данные – вы их каталогизировали. В "Кузнице" это приемлемо.

Инструктор сделал паузу. Его каменное лицо, которое за время пребывания в "Кузнице" Сергей видел десятки раз, вдруг перестало быть просто маской. В уголках губ, там, где обычно застывала брезгливая складка, что-то дрогнуло. Он шагнул ближе – не угрожающе, а скорее устало, как человек, который решил на минуту присесть на край чужой могилы.

– Иди за мной, – вдруг сказал он вместо положенной команды.

Сергей, всё ещё мокрый от геля первичной обработки, босой, шагнул в коридор. Инструктор не повёл его в раздевалку, а свернул в маленькую техническую нишу – закуток, где гудели насосы системы регенерации и пахло машинным маслом. Здесь не было камер. Здесь вообще ничего не было, кроме гудящих труб и единственной тусклой лампы.

Инструктор прислонился спиной к стене, достал из кармана мятую пачку сигарет – настоящих, с фильтром, немыслимая роскошь в мире синтезаторов, – и закурил, не предлагая Сергею. Голубоватый дым поплыл вверх, к вентиляции, и исчез с тихим шипением.

– Знаешь, Зум, в чём разница между мной и тобой? – спросил он, глядя куда-то в сторону, на мелькающие огоньки контрольных панелей.

Сергей молчал. Он знал, что такие вопросы здесь задают не для ответа.

– Я уже прошёл через это. – Инструктор сделал глубокую затяжку, и в свете лампы стало видно, как глубоко запали его глаза, как резко обозначились морщины у рта. – Тридцать лет назад меня притащили сюда таким же. Так же стоял, мокрый, голый, и думал, что я особенный. Что моя боль, мои воспоминания, мои принципы – они что-то значат.

Он усмехнулся – горько, без тени веселья.

– Они выжгли во мне всё. Понимаешь? Всё. Страхи, надежды, любовь, ненависть… Всё, что могло мешать. Оставили только долг. Как вырезают гниль из яблока, чтобы осталась только чистая мякоть. И знаешь, что самое смешное? Мне теперь не больно.

Он повернул голову и посмотрел Сергею прямо в глаза. Взгляд был пустой, бездонный, как та чёрная дыра, которую показывали на лекции по истории ЦТАЭС.

– Мне не больно, когда я вспоминаю жену. Не больно, когда думаю о сыне, который вырос без меня. Не больно, когда я смотрю на вас, мальчиков и девочек, которых сюда привозят, и знаю, что через полгода вы станете такими же, как я. Пустыми внутри. Эффективными.

Он отбросил окурок в утилизатор, и тот исчез с тихим хлопком.

– А тебе будет больно, Зум. Каждый раз. Каждую ночь, когда ты будешь закрывать глаза и видеть лица тех, кого убил. Каждое утро, когда будешь просыпаться и не сразу вспоминать, кто ты. Каждый раз, когда будешь смотреть на девушку, которую любишь, и понимать, что завтра её могут отправить на задание, с которого она не вернётся.

Он отлепился от стены, поправил воротник своего чёрного тренировочного костюма.

– Запомни это чувство, курсант. – В его голосе вдруг прорезалась та самая сталь, которая была при первой встрече. – Запомни его крепче, чем любой тактический приём. Потому что это чувство – единственное, что отличает тебя от станка. Станку не больно. Станок просто выполняет программу. А ты, пока чувствуешь боль, – ты человек. Как только она уйдёт – ты станешь тем, кем мы хотим тебя сделать. Идеальным солдатом. И мёртвым внутри.

Он развернулся и шагнул к выходу из ниши, но на пороге задержался.

– А теперь иди в раздевалку. У тебя десять минут, потом построение. И забудь этот разговор. Для всех остальных я просто инструктор с каменным лицом.

Он вышел, и гул насосов снова заполнил нишу, заглушая всё. Сергей стоял, прислонившись к холодной трубе, и чувствовал, как внутри что-то дрожит – то ли от холода, то ли от слов, которые только что услышал. Он провёл рукой по лицу, стирая остатки геля, и шагнул в коридор, где его уже ждал тот самый инструктор – с каменным лицом, сканирующим взглядом и голосом, не терпящим возражений.

Он отступил на шаг, жестом приглашая выйти.

– Запомните: здесь вас не будут ломать. Здесь с вас будут снимать слои. Чтобы оценить структурную прочность материала под ними. Следуйте.

Сергей шагнул на холодный пол босыми ногами. Первый этап был пройден. Они не стёрли его память. Они лишь показали ему гидравлический пресс, которым собирались давить дальше. И он понял главное: его сила здесь – не в том, чтобы быть крепче этого пресса. Его сила – в том, чтобы быть неформуемым. Как вода, которую нельзя сломать, но можно лишь на время заключить в форму. Шесть месяцев казались вечностью, где каждый день будет проверкой на то, не заморозит ли они его наконец насмерть. Его обучение началось.

***

День Сергея Зума начинался не со звона будильника, а с тихого гула. Едва уловимый низкочастотный звук, который проникал в кости, заставляя сердце биться в заданном ритме. Пробуждение в 05:30. Не свет, не голос, а именно гул – технологичное монастырское правило.

Первые полчаса отводились под Медитацию Сфокусированного Сознания. Не для успокоения, а для "заточки". Сидя на холодном полиметаллическом полу кельи, Сергей должен был удерживать в мыслях сложную тактическую схему или криптографический ключ, отсекая всё лишнее. Сначала это была пытка. Теперь – привычная разминка, как потягивание мускулов. Только после отчёта нейроинтерфейса (зелёная иконка "Фокус > 92%") в стене открывалась ниша с обезвоженным пайком на завтрак.

Построение в 06:15 в главном куполе. Никто не выкрикивал команды. В воздухе проецировалась инструкция, а четыреста эквиров, замерших в стойке, были похожи на часть механизма.

Распределение по урокам происходило алгоритмически. Светящаяся полоска на полу вела Сергея. Сегодня: "Психофизика сжатых временных промежутков" (бой в замедленном восприятии), "Ксенолингвистика невербальных сигналов" и "Полевая дезинтеграция узловых пунктов". Время теряло смысл. Не было ни окон, показывающих смену дня и ночи, ни личных хронометров. Только внутренний, выдрессированный биологический ритм и голос инструктора: "Следующий цикл начинается через 127 секунд. Приготовьтесь".

Обед с 13:00 до 13:22 – это не трапеза, а топливная дозация в общем зале, где тишину нарушал только лёгкий звон посуды из нейросплава. Разговоры не запрещались, но энергия была ресурсом, и тратить её на слова считалось нерациональным. Здесь Сергей иногда ловил себя на мысли, что не может понять, который час в мирах за стенами этого комплекса. Утро? Вечер? Сутки здесь длились 26 стандартных часов, просто чтобы сломать старые шаблоны.

Его келья была лишена всего личного. Вместо зелёного луга на стене как был на базе, в его камере проецировались вечные туманные скалы. Расплывчатые, статичные, в серо-синих тонах. Очертания утёсов будто дрожали, но никогда не складывались во что-то узнаваемое. Это не успокаивало, а подавляло. Надоевшее однообразие, которое нельзя было сменить – попытка изменить настройки голосом или жестом вызывала лишь кратковременную красную надпись: "ДОСТУП ОГРАНИЧЕН. СТИМУЛ СООТВЕТСТВУЕТ ПРОТОКОЛУ "СТОЙКОСТЬ"". Эти скалы стали фоном его мыслей, символом всей этой системы – огромной, незыблемой и абсолютно безразличной.

День заканчивался вечерним сканированием в 22:00. Луч квантового сканера скользил по телу, фиксируя малейшие изменения: уровень гормонов стресса, микроразрывы в мышцах, активность нейронных связей. Итогом была рекомендация на сон: "7 часов 18 минут. Приоритет – восстановление миелиновых оболочек".

Ложась на плиту-кровать, Сергей смотрел на туманные скалы. Иногда ему мерещилось, что в их бесформенных очертаниях проступает лицо. То ли Йорка, то ли сенатора Вейн, то ли его собственное, ещё не до конца отлитое по уставу этого места. И последней мыслью перед отключением было не "я отдохну", а "система приняла мои показатели". Это и была настоящая победа каждого дня – не выделиться, а стать безупречной частью механизма, сохранив внутри себя что-то, что скалы отразить не могли.

Сегодня в расписание Сергея поставили урок Истории Федерации.

Аудитория "ЛК-203" представляла собой амфитеатр из поглощающих свет чёрных полимеров. Вместо окон – панорамные экраны, на которых медленно плыли схемы звёздных систем, помеченные гексагональными границами секторов Федерации. Сергей занял место, обозначенное мигающей точкой на его персональном терминале. Ровно в 08:00 свет приглушился, и в центре зала материализовалась голограмма лектора – эталонная фигура в строгом костюме администратора, с лицом, лишённым возраста и эмоций.

"Доброе утро, эквиры. Сегодня мы продолжаем анализ неочевидных предпосылок современного могущества Федерации. Сегодняшняя тема «Легитимация верховной власти: "Пакт Густава".

– Высшая власть редко рождается в триумфе. Чаще – в консенсусе элит перед лицом невыносимого хаоса, – голос инструктора был лишён эмоций. – Пятьсот четыре года назад сепаратизм периферии достиг точки, где торговые пути рвались чаще, чем устанавливались. Война всех против всех стала экономической деградацией миров.

На карте вспыхнула Земля. "Всенародные" выборы Верховного Арбитра. Первый прототип ИИ сделал случайный выбор из жителей Земли. Победитель: Густав I. Учитель математики в Стокгольме.

– Его гениальность была в переформулировке мандата. Он объявил не "победу над кризисом", а "перманентное управление кризисным состоянием галактики". Временная должность стала вечной, а затем – наследственной. Вывод для вас: когда система не может устранить угрозу, она институционализирует её и ставит себя вечным управляющим этой угрозы. Найдите в современной политике риторику "перманентной угрозы" – и вы найдёте центр реальной власти.

Потом последовала Эра корпоративных войн и рождение Совета. Голограмма показала сражения флотов с корпоративной символикой. – Следующий вызов – приватизация насилия. Корпорации стали государствами в государстве. Решение было не в их уничтожении, а в симбиозе. "Хартия планетарного суверенитета" создала Верховный Совет. Он дал элитам театр для их амбиций – бесконечные дебаты, комитеты, лоббирование. Вывод: силу, которую нельзя сломать, заставляют играть по сложным, медленным правилам, выматывающим её. Ваша будущая работа на Кор Секундус будет заключаться в использовании этой бюрократической машины как оружия замедленного действия против противника.

Мы все должны помнить, к чему приводят гордыня и вера в техногенику.

Давайте обсудим катастрофу ЦТАЭС и выжженный континент.

Голос лектора, обычно ровный и аналитичный, на этот раз звучит низко и весомо, как погребальный звон. На голограмме возникает аббревиатура ЦТАЭС – Центральная Термоядерно-Аннигиляционная Энергостанция.

Кадры на экране начали дрожать. Сияние становится ослепительно-белым, а затем экран на секунду заполняет абсолютная белизна. Когда "изображение" возвращается, это уже не видео, а смоделированная тепловая карта. Континент. Евразия, Вернее, то, что от него осталось: гигантский, всё ещё раскалённый шрам на поверхности планеты, по форме напоминающий чудовищный цветок расплавленной породы и пепла. Вокруг – чёрная, мёртвая зона, постепенно переходящая в выцветшие земли, отравленные на тысячелетия.

Перед вами – последние часы величайшего технологического достижения эпохи Первого Расцвета. И его величайшей могилы. Свободный коллектив" инженеров отверг "диктатуру" централизованных предписаний безопасности. "Локальные решения" были признаны более "гибкими". Результат – мгновенная аннигиляция четырёх миллиардов тонн материи. Выброс энергии, превышающий расчётный в двести тридцать семь раз. Атмосфера континента была не просто испорчена – она была сожрана в цепной реакции.

Станция, которая должна была дать энергию всей планете через сеть беспроводных орбитальных передатчиков вышла из вызвала аннигиляцию унеся 2 миллиарда жизней и сделавшей невозможной для жизни 30 % поверхности Земли.

То, что вы видите – не последствия взрыва. Это последствия самоуверенности

– Этот взрыв создал культурную травму. Травму тотальной уязвимости от единой точки отказа. Ответом стал не отказ от технологий, а параноидальное стремление к абсолютному, централизованному контролю над любыми рисковыми разработками. Все значимые исследования гиперпространства, квантовой гравитации, сингулярностей ведутся в "закрытом контуре" под надзором спецслужб. Вывод* величайшие инновации вашей эпохи рождаются не в поисках прорыва, а в поисках абсолютного гаранта от повторения прошлого. Ищите проекты, засекреченные под предлогом "национальной безопасности" – там вы найдете и величайшие открытия, и самые опасные аномалии.