Жизнь украденная дважды

Один из Охрасибов придавил меня коленом к полу, вдавливая лицо в мягкую обивку контейнера. Я почувствовал, как мои руки грубо завели за спину и зафиксировали новыми магнитными зажимами.

А затем я почувствовал их снова. Ненавистные зонды.

Сначала — резкая, ослепляющая боль между ног. Холодный, скользкий металл вторгся в меня без предупреждения, без смазки, без сострадания. Я закричал бы, но не мог издать ни звука. Это было не медицинское обследование. Это было механическое изнасилование — холодная, клиническая процедура по сбору данных.

Не успел я перевести дух от первой волны боли, как мой рот силой разжали. В него вставили металлический расширитель, не давая челюстям сомкнуться. И тут же в глотку вошёл второй зонд. Меня рвало желчью и желудочным соком, но из-за расширителя всё это шло не наружу, а внутрь, в дыхательные пути. Я захлёбывался, я умирал от удушья прямо там, на полу.

Они взяли всё, что хотели: образцы тканей, генетический материал, данные о строении внутренних органов. Когда они закончили, один из них просто выключил ошейник.

Я обмяк на полу, хрипя и кашляя, обливаясь собственными слюнями и рвотой. Боль была повсюду: в горле, в паху, в затёкших руках. Они не издали не единого звука. Просто вышли из отсека, оставив меня лежать в луже собственной рвоты.

Но, они вернулись. Прошло немного времени — может, час, а может, вечность. Дверь снова открылась. На этот раз они пришли с решением.

Я был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Ошейник снова ожил на секунду, лишь для того, чтобы я не дёргался, пока они тащили меня к шлюзу. Один из них схватил меня за ногу и поволок по полу как тряпичную куклу.

Шлюз отсека с шестилапыми открылся, обдав меня волной их мускусного запаха и тихого урчания. Меня швырнули внутрь как кусок мяса собакам.

Дверь закрылась.

Я лежал на полу их отсека — голый, униженный, сломленный физически и морально. Я ждал смерти. Ждал, когда они набросятся на меня.

И вот тогда я вспомнил слова Элайзы: «...шестилапые, на самом деле – трусливые. Они полностью подчиняются доминанту».

Дерзость, была последним, что у меня осталось. Совершенно искренняя мальчишеская дерзость. Она выжгла страх.

Как только первый зверь приблизился и ткнулся мокрым носом мне в бок - я ударил. Со всей силы, на которую был способен мой измученный организм. Босая пятка врезалась в его чувствительный нос. Существо взвизгнуло на ультразвуке и отскочило в дальний угол отсека. Второй даже не рискнул подойти.

Тишина.

Я с трудом сел на полу оперевшись спиной на стену. Они смотрели на меня из своего угла — уже не как хищники на добычу, а как побитые псы на нового хозяина Я понял всё мгновенно. Это был мой единственный шанс выжить. Мальчишка медленно поднялся на ноги. Выпрямился во весь рост и посмотрел на них сверху вниз.

— Лежать! — прохрипел я сквозь пересохшее горло. И они легли. Оба сразу же опустились, прижав животы и усатые мордочки к полу.

Я подошёл к ним и сел рядом. Протянул руку и положил её на гладкую шерсть одного из них. Он вздрогнул, но не шелохнулся.

Я начал их гладить. Медленно, методично. Я говорил с ними — не придавая особого значения словам, они были не важны. Я дал им понять, что я не враг но, я сильнее.

И они слушали своего нового вожака. И в какой-то момент один из них осмелел настолько, что положил свою узкую мордочку мне на ногу. Потом слегка повернул свою усатую мордашку и лизнул меня в живот. Это был знак. Знак того, что мы теперь одна стая, мы семья.

Я сидел там — голый, измученный, изнасилованный мальчишка в клетке с хищниками. Но я был жив. И в первый раз за свою недолгую жизнь я усомнился в подобной удаче.

Физическая боль от зондов отступала, сменяясь ноющей пустотой и звенящим гулом в голове. Я смотрел на свои дрожащие руки, на синяки от фиксаторов, на свои голые ноги. На внутренней стороне которых засохли бурые струйки крови. Казавшиеся теперь почти чёрными в тусклом свете отсека. Они бурыми капельками засохли в районе щиколоток

Это было не просто унижение. Это было изнасилование, второе изнасилование хрупкой мальчишеской психики. Унизительное обследование. Они даже не сочли нужным использовать гель или смазку — холодный металл просто рвал плоть, оставляя после себя кровавые ранки. Теперь, каждый раз, когда я инстинктивно пытался свести ноги вместе, напрягать мышцы ягодиц, чтобы хоть немного унять зудящую боль, где-то внутри меня, вскрывались ранки, вызывая новую вспышку острой, дергающей боли. И струйки свежей крови снова устремлялись к щиколоткам.

И в первый раз тогда в голову мальчишке, холодным слизняком, буквально вползла эта страшная мысль: «Может, было бы лучше тогда упасть... и тихо замёрзнуть в этой пустоши».

Мысль была кощунственной. Замёрзнуть насмерть под двумя лунами казалось более милосердным исходом, чем медленное унижение в статусе «живого корма» или лабораторной крысы. Смерть от холода была быстрой и чистой по сравнению с тем механическим ужасом, который только что сотворили с моим телом.

Мальчишка полностью отодвинулся от стены и вытянулся на полу. Шестилапики, которые лежали у моих ног, мгновенно вытянулись вдоль моего тела слева и справа, обняли меня своими широкими лапами, положив мордочки мне на плечи. Иногда они облизывали меня своими шершавыми языками. Они обнимали меня с двух сторон, укрывая лапами как одеялом. Их нежная шерсть согревала, и боль постепенно отпустила меня. Я медленно проваливался в сон.

В какой-то момент мальчишка утратил ощущение времени. Я не понимал, сколько здесь нахожусь. Дни или недели слились в один бесконечный, серый цикл. Время для меня перестало существовать, и с каждым оборотом этого колеса угасала надежда. Нет, даже не на спасение — на какие-то перемены. Любые. Пусть самые жестокие, но перемены.

Периодически в кормушках появлялась безвкусная питательная паста и вода. Периодически Охрасибы открывали шлюз и зашвыривали в отсек новую порцию «живого корма» — тех самых существ, которых я видел на корабле. И этот цикл повторялся снова и снова: спаривание, рождение, крики, а затем — жадное чавканье моих шестилапых подопечных, которые с первобытным аппетитом доедали всё, что оставалось от их жертв. После трапезы они всегда возвращались ко мне, обнимали лапами и засыпали, признавая во мне доминанта.

Иногда я забирался на спину самого крупного из них, обнимал за шею, и он катал меня по отсеку. Голый мальчишка верхом на огромном шестилапом хищнике — картина, достойная кисти безумного художника.

Надо отдать должное Охрасибам: в отсеке всегда было стерильно чисто. Все экскременты мгновенно утилизировались, происходила дезинфекция. Воздух постоянно фильтровался, запаха не было. Я даже вредничал и экспериментировал, писая прямо на стены. Их мгновенно обрабатывали раствором и высушивали.