Жизнь украденная дважды

Это было больше чем боль. Это было запредельное унижение. Я закричал так, как не кричал никогда в жизни. Это уже было больше похоже на изнасилование, чем на медицинский осмотр. Хотя для меня тогда это и было именно оно — холодное, механическое насилие над моим телом. В теле мальчишки там, где априори должно быть только одностороннее движение, теперь с методичной жестокостью двигался инопланетный инструмент.

Но самым унизительным был не сам осмотр. Когда меня подняли с кресла и повели обратно в «загон», я увидел других пленников. Разные формы, виды... И все они были голыми, как и я. Но когда мы проходили мимо клетки с парой шестилапых существ, похожих на огромных гладкошёрстных Хазеразов, только с треугольными ушами и вытянутыми мордами с множеством длинных усов, я увидел то, от чего меня затошнило.

Охрасиб-надсмотрщик открыл их клетку и бесцеремонно швырнул туда одного из моих сопровождающих — того самого раба с гладкой кожей. Шестилапые тут же набросились на него. Это не было дракой за территорию или еду. Это было спаривание. Грубое, животное спаривание. Один шестилапик держал бедное существо с гладкой кожей, а второй бесцеремонно спаривался с ним. Потом они поменялись местами.

В тот момент я понял всё окончательно. Я был не просто «уникальным товаром». Я был потенциальным самцом-производителем. Моё красивое тело, мой «мальчишеский секрет», который так нежно ласкала Леара, и так холодно оценивал Элайза, для Охрасибов, это была лишь характеристика племенного скота.

Меня втолкнули в мою камеру — тесный куб из металла с силовым полем вместо одной из стен. Силовое поле неприятно покалывало кожу при прикосновении. Я забился в угол, обхватив себя руками. Я больше не дрожал от холода или страха перед щупальцами эскндарфина. Я дрожал от осознания своей полной беспомощности.

Прошло несколько часов. Я сидел на полу, слегка подогнув ноги, когда мой беспокойный сон прервал сиплый крик из соседней камеры. Я поднял глаза и увидел то, что породило во мне животный страх и панику.

В камере напротив, мучилось существо, с которым спаривались шестилапые. Оно изгибалось от боли, хрипело, и у него изо рта вытекала прозрачная жидкость. Буквально через пару минут для этого существа начался сплошной ад. Оно билось в конвульсиях, хрипело до крика, его конечности постоянно колотили по полу. Оно пыталось встать, но тут же падало и снова пыталось встать.

Шестилапым надоело смотреть на эти попытки. Они подошли к бедному существу и молниеносными движениями оторвали ему конечности. Теперь его тело просто лежало на полу и билось в конвульсиях, истекая прозрачной жидкостью из тех мест, где раньше были руки и ноги.

Мальчишка от страха забился в самый дальний угол своей камеры, но продолжал смотреть на весь этот ужас. Однако ужас был ещё впереди.

В какой-то момент бедное существо притихло, как будто умерло. Но уже через мгновение его тело буквально затрясло в конвульсиях с новой силой, а кожа стала лопаться со звуком рвущейся ткани. Слышался треск ломающихся костей. И наружу стали буквально вываливаться маленькие существа, отдалённо напоминающие по своей форме шестилапиков. Их было ровно шесть. Они издавали мелодичный звук, чем-то напоминающий звук мяу. Взрослые шестилапые медленно приблизились к разорванному телу родителя, и обнюхав новорожденных принялись с аппетитом их пережёвывать. Они успели съесть по одному маленькому шестилапику, прежде чем ворвавшийся в камеру Охрасиб отогнал их в дальний угол.

Он собрал оставшихся новорожденных в прозрачный контейнер, а потом с силой пнул растерзанное тело существа так, что оно отлетело в тот же угол, где сейчас сидели озлобленные шестилапики. Они тут же принялись терзать его плоть, наслаждаясь свежим мясом. Выходя из камеры, Охрасиб впихнул туда следующую жертву — ещё одного раба с гладкой кожей.

От всего увиденного у мальчишки случилась истерика. Он кинулся в проём своей камеры, пытаясь вырваться наружу. Энергетический барьер сработал как ударная бита невидимого гиганта, откинув Элиона почти к противоположной стене. Я ударился головой о металлический пол и потерял сознание. Но не от удара я его потерял. От страха. Когда я очнулся, то лежал уже не на холодном полу камеры для животных. Я лежал в знакомом медицинском кресле. Рядом стоял Элайза и Охрасиб-врач.

— Охрасиб очень извиняется перед тобой за это недоразумение, — предельно чётко транслировал Элайза. — Ему очень жаль, что тебе пришлось это увидеть. Поместить тебя в отсек с животными было глупым решением, из-за твоей уязвимой психики. — Тебе нечего бояться больше... Успокойся... Ты останешься здесь... под присмотром доктора... — его мысли были холодными и ровными. Элайза говорил от имени Охрасиба так же равнодушно, как раньше отключал эскндарфина.

Я смотрел на них сквозь пелену слёз и понимал: этот страх теперь останется со мной навсегда.

Медик-Охрасиб внимательно рассматривал мою голограмму на тактической панели. Точнее, голограмму моего внутреннего устройства, анатомическую схему в разрезе. Он поворачивал её со всех сторон, делал какие-то пометки в электронном журнале, голограмма которого также парила рядом. Он быстро нажимал на светящиеся символы на панели, и те, слегка моргнув, отзывались строчной записью в журнале.

Я по-прежнему полулежал в медицинском кресле, которое на самом деле было сложной многофункциональной капсулой. Я рассмотрел это как инженер. Её конструкция была идеальна: гладкие, бесшовные переходы, способность трансформироваться из кресла в стол или даже в полноценный операционный блок. Это не ускользнуло от моего внимательного взора, даже учитывая моё крайне возбуждённое состояние. Буквально на срыве психики. Я старался дышать ровно, делая глубокий вдох и задерживая дыхание. Помогало плохо, но постепенно начинало действовать. Правда, очень медленно.

Через некоторое время Охрасиб подошёл ко мне с каким-то прибором в руке — гладким, блестящим цилиндром. Он молча протянул его мне и показал жестом, что предмет нужно зажать в руке. Я был слишком слаб и подавлен, чтобы сопротивляться или задавать вопросы. Я сделал, как он сказал.

Охрасиб ещё некоторое время смотрел на показания прибора, а затем достал из маленького кейса блестящий шарик и протянул его мне, показав жестом, что его надо положить в рот. Я снова не стал ничего спрашивать. Мне было физически плохо от перенесённого стресса: подташнивало, болела голова. Я положил шарик под язык, и он мгновенно растворился. По всему телу пронеслось приятное тепло. Почти сразу пропала тревога, дыхание стало ровным. Ушли головная боль и тошнота. Во всём теле пропала тяжесть. Вернулось желание жить.

Я поднял удивлённый взгляд на Охрасиба. Он понял всё мгновенно — сработало. Он только что оказал помощь существу из другой галактики. Он первый сделал то, чего не делал в обитаемых мирах никто. Он сделал странный жест руками — сложил их на груди — но я интуитивно понял: он сказал: «Мы с тобой молодцы». Охрасиб вышел из отсека, оставив меня одного.

Уже через несколько квантомов я осмелел. Я полностью восстановился физически и морально. От стресса не осталось и следа. Я встал со своего кресла и принялся обследовать медотсек. Первым, что привлекло моё внимание, была тактическая панель и открытый над ней голографический модуль-интерфейс.

Запись стоп. Сделать архивную метку от слов «модуль-интерфейс».

Мальчишкой я был очень сообразительным. Мне достаточно было только начать, а закончить было делом времени и техники. Я внимательно рассмотрел модуль. Попробовал дотронуться до одного из символов — и тот отозвался всплывающим информационным окном. Это была просто удача.

Я смотрел на символы — угловатые, геометрически выверенные знаки — и начал экспериментировать. Я переключал информативные каналы: с анатомии на энергетические показатели корабля, затем на навигационные карты и параметры жизнеобеспечения. В зависимости от увиденного я делал тот или иной вывод по смысловому значению символов.

Я точно не помню, сколько прошло времени — я потерял ему счёт. Но в какой-то момент сработал закон перехода количества в качество. И я отчётливо стал понимать, что все символы подчиняются строгой логике и общепринятым языковым нормам. Я очень быстро разобрался с группировкой символов: их оказалось всего пять основных групп. В отличие от моего языка, где групповых символов было пятнадцать. Отличие было лишь в нагруженности каждого символа действием и контекстом. Но при визуальном контроле я уже мог полностью навигировать в интерфейсе и понимал смысл выводимой информации.

Это меня захватило полностью. Я буквально поглощал информацию, впитывал её в себя как морская губка. Вдоволь наигравшись с интерфейсом управления медотсеком, я подошёл к противоположной стене. Она была абсолютно зеркальной.

Я смотрел на себя в полный рост и понимал, что моим родителям удалось сделать очень неплохой экземплярчик. Даже шрамов не было — медкапсула залечила всё. Я даже стал понемногу привыкать к своей постоянной наготе.

Я неосознанно вспомнил про ласковые руки Леары... Мгновенно получил ответную реакцию своего маленького мальчишеского секрета, который предательски принял боевую стойку. Хотя надо сказать честно, секрет у мальчишки был совсем не маленький.

Я сейчас вспоминаю этот момент с улыбкой — это было просто здоровое мальчишеское тело. Организм не обманешь.

— Ну конечно... — раздосадовано тогда произнёс я вслух в пустой комнате. – Не хватает только Охрасиба, чтобы вот именно сейчас он вошёл в отсек.

Так и случилось. Дверь шлюза предательски прошипела, и в отсек вошёл доктор. Мальчишка машинально прикрылся ладошками. Но Охрасиб мгновенно всё понял. Он издал несколько писклявых звуков — я тоже понял. Понял, что он смеётся надо мной. Я ещё больше засмущался.

— Лучше бы трусы мне дали, чем ржать надо мной! – тихим и обиженным голосом сказал я вслух, не ожидая ответа.

— Не можем, я же тебе объяснил. Пока будешь голый. — Прозвучал в моём сознании знакомый ментальный голос Элайзы.

От возмущения я чуть не выкрикнул ответную мысль вслух. Потом вспомнил, что это бесполезно.

— Элайза! Ты что... следишь за мной? — мысленно возмутился я.

— Нет, это делает твой доктор. Мы просто перехватываем его биометрию.

— Мне очень неловко! Мне просто стыдно! Мне ужасно!

— А вот твой дружок другого мнения! — ехидно заметил Элайза. — Он считает, что вам уже намного лучше и пора спариваться.

— Элайза! Прекрати! Ты меня в краску вгоняешь!

— А чего тут стыдного? Что у столь молодого представителя твоего вида наступило время половой активности? Это совершенно нормально! И мы очень рады! Функциональность твоего органа... как это у вас говорится... налицо! Это полезно для цены! Но, самочки твоего вида у нас нет. Так что можешь сбросить напряжение самостоятельно. Я надеюсь, родители рассказали тебе как это делать? Если нет, тоя могу подсказать. Ты левша или правша?

— Элайза, немедленно перестань. Я не буду этого делать.

— Ну, как знаешь. Я помочь хотел.

Я мысленно просто взорвался от возмущения и смущения одновременно.

— Ну конечно, смешно тебе! Трусы мне дайте!

— Нет. Всё, отдыхай. Постарайся расслабится, и дружка своего порадуй, нежно.

Связь прервалась так же внезапно, как и началась.

Я в тот момент снова перевёл взгляд на себя в отражении стены, потом опустил взгляд вниз... И подумал: «А почему бы и нет?».

Я лежал в медицинской капсуле и прислушивался к звукам. Слабый, на грани слышимости электрический гул едва уловимо урчал где-то в недрах реактора. Мальчишка чётко различал этот звук, отфильтровывая его от десятков других. Он давно его знал — это был тихий, монотонный гул разгоняющегося реактора.

Корабль готовился к прыжку. Набирал скорость и выходил на расчётный курс. Элион был спокоен. Он не боялся. Он ждал, когда этот тихий гул плавно трансформируется в абсолютную, звенящую тишину. Это будет означать, что транспортник вошёл в поток.

В этот момент всё менялось. За пределами обшивки пространство-время переставало быть линейным. Пространство позади корабля чудовищно искривлялось, свиваясь в тугой кокон, который, подобно гигантской пружине, толкал корабль вперёд. Время внутри «пузыря», в котором находился корабль, продолжало течь линейно для нас, но для остальной вселенной оно искажалось вместе с пространством. Мы не летели сквозь космос — это космос сам сжимался позади нас и разворачивался впереди.

Гул реактора был звуком обычного движения. Тишина же означала, что мы больше не в обычном пространстве. Мы были в прыжке.

Я закрыл глаза и стал ждать наступления этой тишины. Для существа с моим складом ума это было почти... завораживающе. Я лежал голый в инопланетной медкапсуле, сломленный и униженный, но часть меня — та часть, что была гением инженерии — с холодным любопытством ждала момента, когда законы физики вокруг нас изменятся.

К тому времени, когда гул реактора окончательно растворился в звенящей тишине прыжка, мальчишка всё ещё, лежал в своём медицинском комплексе, обсасывая своим пытливым умом одну весьма дерзкую идею. Он стал мысленно, с маниакальной периодичностью, повторять одну и ту же фразу, варьируя лишь частоту и интонацию.

— Элайза, пожалуйста, ответь мне... Элайза, пожалуйста, ответь... — И так сотни раз. Мальчишка был упрямым. Если уж он решил проверить теорию, то делал это качественно, с почти извращённым научным наслаждением. Он не просто посылал сигнал — он его модулировал, превращая мольбу в математическую последовательность.

И вот, через некоторое количество времени, когда тишина в медотсеке стала физически ощутимой, в его сознании раздался раздражённый, скрипучий голос:

— Всё, прекрати немедленно. Гадкий мальчишка. Кто меня сдал? Этот тупой Охрасиб?

— Оу, Элайза! Ты всё-таки ответил. Привет. — Совершенно искренне обрадовался Мальчишка. Он даже приподнялся на локтях, хотя в этом не было никакой физической необходимости. Ещё один его эксперимент завершился полным успехом. Ещё один способ связи, только что был разработан нашим юным гением.

— Не сердись, это не он. Это я сам догадался. Поговори со мной, пожалуйста. Я не могу больше слушать эту тишину.

— Будешь мне надоедать — брошу тебя в клетку к шестипалым, и вместо двух у меня будет восемь шестилапых.

— Я знаю, ты так не сделаешь. Ты слишком добрый и прагматичный. Я стою дороже.

Элайза мысленно выдохнул.

— Ладно, говори, чего хотел?

— Трусы?

— Нет!

— Ну, я не мог не попробовать. Тогда расскажешь, куда мы летим?

Элайза некоторое время молчал. Потом снова мысленно выдохнув, сказал:

— Надо было дать тебе там замёрзнуть. Подобрали бы потом твою замёрзшую тушку, вознаграждение было бы таким же, я думаю.

— А вот и нет. Живые экземпляры ценятся дороже.

— Некогда мне сейчас. Поболтаем позже. И не вздумай кому-нибудь рассказать, как со мной можно связываться. А то точно скормлю тебя шестилапым. Элайза сделал паузу. — Хотя... о чём это я? Ты же не можешь никому рассказать. Ты здесь один.

На этих словах Элайза прервал общение. В полной и абсолютной уверенности, что его тайный канал обратной связи теперь в полной безопасности.

О-о-о, как же он ошибался.

«Рассказать» я, конечно, никому об этом успехе не мог. А вот написать... Я теперь мог написать всё что угодно. Прямо на модуль-интерфейсе. Что я незамедлительно и сделал.

И теперь мы вдвоём с доктором (который с профессиональным интересом наблюдал за моими манипуляциями) сидели и ждали, когда в медотсек примчится раздосадованный Элайза.

Так и случилось. Дверь мягко прошипев, открылась, и в проёме стоял Элайза. Он посмотрел на наши довольные лица и, переведя взгляд на меня, спросил:

— Ну и как ты это сделал?

Я встал с кресла и, подойдя к тактической панели, вызвал модуль-интерфейс. Медленно и демонстративно я набрал на нём слово: «Сделал легко. Играючи».

Элайза покачал головой. Потом мысленно выдохнув, сказал: — Надо было тебя скормить шестилапым раньше. Потом перевёл взгляд на доктора и добавил: — И тебя тоже. — До конца сессии прыжка не хочу вас слышать.

Дверь закрылась за ним так же мягко, как и открылась. Мы с доктором переглянулись и синхронно улыбнулись. Тишина уже не казалась такой гнетущей. В ней появился новый звук — звук моей маленькой победы.

Тогда этот глупенький мальчишка ещё не знал, что этот транспортник и его экипаж — это, пожалуй, самое безобидное и самое удачное, что с ним случилось. Учитывая всю чудовищность этой истории.

Корабль давно вышел из прыжка и направлялся к своей цели, о которой мне, конечно же, ничего не было известно. Я довольно быстро освоился в медотсеке и много времени проводил, изучая символы на модуль-интерфейсе. И даже стал по немного забывать весь тот ужас, который случился со мной. Но, что то очень очень хорошее, как и очень очень плохое, не может длиться очень очень долго. В какой-то момент в моей голове тревожно прозвучал голос Элайзы:

— Быстро в кресло и зафиксируйся.

Уговаривать меня было не надо. Мальчишка понял всё мгновенно. Корабль готовился экстренно прыгнуть. Мой прыжок в кресло был не менее стремительным. Я лежал в кресле и чутко прислушивался к звукам, пытаясь уловить тот самый момент перехода. Я ждал, когда привычный гул реактора начнёт нарастать, переходя в ту самую звенящую тишину. Но вместо этого я услышал другой звук. Это была чёткая последовательность событий, которую мой слух инженера распознал мгновенно: резкий скачок тона силовой установки: она взвыла на форсаже, выходя за пределы штатного режима, протестующий визг компенсаторов инерции, которые пытались сгладить запредельные перегрузки. Начался разгон для прыжка. И вдруг... обрыв. Гул не перешёл в тишину. Он просто оборвался, сменившись коротким сигналом тревоги по внутренней связи.

— Они не успели. — Эта мысль, стрелой промчалась в моей голове.

Вместо звенящей пустоты прыжка раздался звук принудительной стыковки. Тяжёлый шлюзовой узел более мощного корабля насильно состыковался с нашим приёмным портом, силой преодолев сопротивление автоматики транспортника. Звук был похож на то, как если бы гигантский пресс медленно, но неотвратимо сдавливал пустую консервную банку. Транспортник содрогнулся всем своим огромным телом, но не от удара, а от плавного, мощного рывка, который подтащил нас к борту второго корабля. Сначала раздалось низкое гудение системы жизнеобеспечения, которое плавно сменилось едва уловимым шипением стравливаемого давления. Затем по корпусу прошла серия коротких, глухих ударов — это магнитные захваты намертво впились в обшивку нашего транспортника.

Дверь отсека не открылась с грохотом. Она просто исчезла. Секция переборки бесшумно втянулась в стену, открывая проход, и в проёме появились фигуры Охрасибов. Это были не члены экипажа. Их силуэты, застывшие в проёме, излучали холодную, профессиональную угрозу. На них была не просто «чёрная форма», а сегментированная боевая броня из матового, поглощающего свет композита, которая делала их фигуры ещё более массивными и бесформенными. За плечами у каждого висело не «компактное оружие», а интегрированные импульсные излучатели, чьи хищные раструбы были направлены точно в центр отсека.

Но по-настоящему мой взгляд приковало их снаряжение для отлова. На поясах крепились не «дубинки», а генераторы сдерживающего поля, от которых к запястьям тянулись тонкие, как волос, кабели управления. Рядом с ними покоились не «сети», а компактные сферы, которые при активации разворачивались в трёхмерную паутину из мономолекулярных нитей, способных удержать даже разъярённого эскндарфина. А то, что я назвал «удавкой», на деле было силовым ошейником-фиксатором — живым, пульсирующим кольцом энергии, которое сжималось по команде, перекрывая доступ к кислороду. Они были экипированы не для боя. Они были экипированы для конфискации.

Они действовали молниеносно, как единый, хорошо отлаженный механизм. Не прошло и секунды, как один из них уже набросил мне на шею холодную, упругую петлю силовой удавки, которая тут же затянулась, лишив возможности кричать. Другие двое зафиксировали мои руки и ноги магнитными зажимами, которые впились в кожу через боль. В рот был вставлен специальный фиксатор-кляп, разом оборвавший все попытки позвать на помощь. Я истерически звал Элайзу мысленно, но он молчал. Бросил. Предал.

Охрасибы стащили меня с кресла на пол. Мои босые пятки безвольно бились о холодный настил палубы, пока они волоком тащили меня по коридорам транспортника в сторону погрузочного шлюза. Я видел лишь мелькающие световые панели на потолке и слышал собственное сдавленное мычание.

Меня запихнули в большой контейнер, похожий на клетку для перевозки особо опасных хищников. Контейнер захлопнулся, отрезав от меня последние остатки надежды. Через несколько минут он отправился на их патрульный корабль вместе с другими такими же контейнерами, в которых находились конфискованные животные.

В самый последний момент, когда шлюз между кораблями закрывался, в голове Элиона всё-таки прозвучал тихий, почти неслышный голос Элайзы: — Я найду тебя. Не пытайся им что-то объяснить. Они не станут тебя слушать. Ты для них животное. И ещё... шестилапые, на самом деле — трусливые. Они полностью подчиняются доминанту. Это было всё, что Элайза тогда сказал мальчишке.

Я снова был унижен, связан и брошен в транспортный контейнер. Но это было не просто неудобство. Это была пытка. Магнитные фиксаторы, казавшиеся поначалу просто жёсткими, теперь превратились в раскалённые обручи боли. Руки, заведённые за спину, онемели до полного бесчувствия, а затем их начало жечь так, словно по венам пустили кислоту. Ноги в коленях и лодыжках выкручивало под неестественным углом, и каждое, даже самое незаметное движение, попытка хоть на миллиметр сменить позу, вызывала вспышку острой, режущей боли там, где холодный металл впивался в плоть.

Я пытался кричать, но пересохшее горло выдавало лишь глухое, животное мычание. Кляп во рту превратился в источник удушья и тошноты. Слёзы сами собой хлынули из глаз. Я больше не был гордым гением. Я был просто испуганным, измученным мальчишкой. Я тихонько скулил и плакал — не от жалости к себе, а от невыносимой физической муки и первобытного ужаса перед этой абсолютной неподвижностью. Я хотел просто пошевелить пальцами на ноге, чтобы унять судорогу, но любое усилие отзывалось новой волной агонии.

Я сдался. Я перестал бороться. Я просто лежал на полу контейнера, позволяя боли и страху захлестнуть меня с головой, пока сознание не начало затухать.

В какой-то момент ящик открыли. Существо, не похожее ни на Охрасиба, ни на Элайзу (оно было более гуманоидным), наставило на меня какой-то прибор. Раздался лёгкий шипящий звук, и я провалился в глубокий сон.

Проснувшись, я всё ещё был в том же контейнере. Но уже без фиксаторов на руках и ногах, и во рту не было кляпа. Место в контейнере оказалось достаточно просторным. Внутренняя часть была покрыта мягкой обивкой. Я вытянул затёкшие ноги и просто попытался расслабиться. Этот контейнер, хотя и был моей тюрьмой, давал мне чувство защищённости от неведомого внешнего мира. Я свернулся калачиком на мягком полу и закрыл глаза, ожидая того, что будет дальше.

Я не знал какое количество времени прошло но, очевидно не слишком много Я ещё не успел в полной мере насладится тишиной и уютом этого ящика для животных. Контейнер открылся. Но, меня не вывели — меня вытащили. Двое Охрасибов в чёрной броне вошли в отсек. Они не смотрели на меня. Их фасеточные глаза за визорами были устремлены на мониторы на запястьях. Они наблюдали. Они анализировали.

В течение нескольких часов, пока я лежал в своей «мягкой» тюрьме, я слышал их ультразвуковые переговоры. Они пытались идентифицировать мой вид. Они сканировали мою голограмму, искали совпадения в галактических справочниках, но не находили ничего. Я был неизвестной переменной. А с неизвестными переменными Охрасибы поступали просто: они проводили тесты.

Цель была проста и жестока: определить мою функцию в их экосистеме. Я был хищником? Или я был кормом? Чтобы это выяснить, они решили использовать самый прямой и надёжный метод.

Дверь моего отсека снова открылась. Вошли двое. В их движениях не было ни спешки, ни злобы — лишь холодная, профессиональная рутина мясников на бойне.

Ошейник на моей шее мгновенно ожил. Он не просто сдавил — он впился. Сжал с такой силой, что я услышал хруст собственных позвонков. Я рухнул на пол, задыхаясь. Воздух! Мне нужен был воздух! Я выгнулся дугой, пытаясь подсунуть дрожащие, онемевшие пальцы между своим горлом и сдавившей его удавкой. Безуспешно.