44 уровень

Я хотел знать, почему самолёт держится в небе, куда ведёт улица, по которой я ещё ни разу не ходил, что находится за морем и почему один человек может часами рассказывать истории, а другой больше любит слушать. Вопросы возникали сами собой, и каждый ответ не уменьшал их количество, а, наоборот, прибавлял несколько новых.

Игрушки при этом интересовали меня гораздо меньше.

Мне их, конечно, дарили. Я радовался, благодарил, рассматривал новую машинку или ещё какую-нибудь замечательную вещь, а потом довольно быстро откладывал её в сторону. С готовой игрушкой всё было слишком понятно: машинка была машинкой, солдатик — солдатиком. А стул, накрытый одеялом, мог стать чем угодно — кораблём, крепостью, палаткой путешественника или домом где-нибудь на краю света.

Но лучше всего с этой задачей справлялись книги.

Они ничего не объясняли заранее.

Одну из таких книг я как-то дочитывал утром перед школой. На кухне уже шла обычная утренняя жизнь, пора было собираться, а мне оставалось несколько страниц, и расстаться с героями посреди последних событий казалось совершенно невозможным.

Книгу я всё-таки закрыл.

В школу опаздывать не хотелось.

Она находилась совсем рядом с домом, и дорога занимала несколько минут. Я знал на ней каждый двор, каждую дорожку и почти каждое дерево. Но даже знакомая дорога могла однажды измениться, если на ней появилось что-нибудь, чего вчера ещё не было.

Мне нравилось замечать такие вещи.

В школе пахло мелом, краской, деревянными партами и завтраками из столовой. На переменах коридоры мгновенно наполнялись детьми, голосами, шагами и хлопаньем дверей, а потом звенел звонок, все исчезали по классам, и школа снова затихала.

Учиться мне нравилось.

И получалось легко.

В начальных классах я был отличником, хотя довольно быстро обнаружил одну неожиданную вещь: любить узнавать новое и любить уроки — не совсем одно и то же.

Мне хотелось двигаться быстрее.

Иногда учительница объясняла то, что я уже знал, и становилось особенно трудно спокойно сидеть за партой. За окном происходило столько всего, в библиотеке лежало столько непрочитанных книг, дома можно было открыть энциклопедию и найти ответ на вопрос, который появился утром, — а здесь нужно было ждать, пока весь класс закончит упражнение.

Однажды я решил, что в таком случае в школу можно вообще не ходить.

Несколько дней я оставался дома и читал.

Мама отнеслась к моему решению с таким спокойствием, что сначала мне даже показалось, будто новый порядок всех устраивает.

Меня он устраивал совершенно.

А потом к нам домой пришли учительница, директор и завуч.

Вот это на меня произвело впечатление.

Трое взрослых людей пришли специально для того, чтобы разговаривать со мной о школе.

Я сидел и слушал их с огромным вниманием. Ведь вопрос, который касался меня, взрослые обсуждали не где-то между собой, а со мной самим.

Потом я узнал, что они даже рассматривали возможность перевести меня через класс. Мама думала об этом, но решила оставить всё как есть.

И я вернулся.

Не помню, сильно ли тогда огорчился.

Наверное, не очень.

Учительницу я любил.

Она была молодая, высокая, красивая, с тёмными волосами и, как мне казалось, всё время с новой причёской. Но дело было, конечно, не в причёсках. Она умела разговаривать с детьми так, что хотелось её слушать. И никогда не было ощущения, что вопросы ей мешают.

Для ребёнка это очень важно.

Когда тебе интересно что-то узнать, а взрослому интересно тебе ответить, между вами возникает особое доверие. Один ещё почти ничего не знает, другой знает намного больше, и несколько минут они вместе смотрят на одну и ту же вещь.

Потом звучит звонок.

И можно бежать на улицу.

В одном из соседних домов жил весёлый мальчик, с которым мы часто встречались после школы. Его дом было невозможно перепутать: почти у всех хрущёвок вокруг балконы были коричневыми, а там — зелёными.

Мы виделись раз или два в неделю и почти всегда что-нибудь придумывали. Лазали по деревьям, исследовали дворы, строили какие-то совершенно необходимые сооружения, назначение которых теперь невозможно вспомнить. Из пластиковых бутылок делали обливалки и испытывали их на прохожих, что, разумеется, казалось гораздо смешнее нам, чем прохожим.

В детстве вообще очень интересно проверять мир вопросом: «А что будет, если?..»

Что будет, если залезть повыше? Если свернуть туда, куда обычно не ходим? Если налить в бутылку воды, проделать отверстие и хорошенько нажать?

Большинство великих открытий мы, конечно, не совершили.

Зато ответы получали регулярно.

Тогда я ещё не мог знать, что мальчик из дома с зелёными балконами останется в моей жизни на многие десятилетия. В раннем возрасте редко думаешь о дружбе как о чём-то, что нужно измерять годами. Человек просто есть. Сегодня вы вместе лезете на дерево, через неделю спорите из-за какой-нибудь ерунды, потом снова куда-то идёте.

А годы начинают считать гораздо позже.

Особенно хорошо мне почему-то запомнился один совершенно обычный день.

Была середина мая.

После школы я шёл домой один. Солнце уже хорошо прогрело улицы, но летней жары ещё не было. Деревья покрылись молодой светлой зеленью, в открытых окнах шевелились занавески, где-то во дворе дети гоняли мяч, а вдоль дорожек цвела сирень — белая, сиреневая, густая тёмно-фиолетовая.

Её запах плыл между домами вместе с тёплым ветром, иногда исчезал, а потом возвращался снова.

Я шёл медленно.

Не потому, что устал.

Просто торопиться было некуда.

Именно такие дни по какой-то причине остаются в памяти лучше событий, которые в тот момент казались важными. Я не помню, что отвечал у доски, какую отметку получил и о чём разговаривал на перемене. Зато тот воздух, солнце на стенах домов и запах сирени помню до сих пор.

Дома мама отправила меня в магазин за хлебом и молоком.

Магазин был совсем рядом, и это поручение не воспринималось как обязанность. Скорее как ещё один небольшой маршрут по знакомому миру.

Молоко тогда продавали в стеклянных бутылках, закрытых тонкой цветной фольгой. По цвету крышки можно было ещё издалека понять, что находится внутри: синяя — молоко, зелёная — кефир, розовая — ряженка.

Мне нравилась эта понятная система.

Рядом с хлебом лежали сладкие рогалики. Свежие пахли так, что донести один до дома целым требовало гораздо большей силы характера, чем многие школьные задания.

Не уверен, что её у меня всегда хватало.

Из магазина я вышел с хлебом и бутылкой молока, а потом вспомнил о книге.

Утром я дочитал её.

Значит, нужна была следующая.

Библиотека находилась в нескольких минутах ходьбы, в небольшом одноэтажном домике рядом с прачечной. Я ходил туда один примерно с шести лет, и никому это не казалось чем-то особенным. В библиотеку, в школу, в магазин, во двор — детский мир был довольно большим, и взрослые почему-то верили, что мы уже умеем в нём жить.

Я зашёл внутрь.

После яркого света там сначала было немного темно. Пахло книгами — бумагой, картоном, пылью и тем особенным библиотечным запахом, который невозможно спутать ни с чем.

За стойкой сидела пожилая библиотекарь.

Она давно знала меня в лицо.

Увидев книгу в моей руке, улыбнулась:

— Ну что, прочитал?

— Прочитал.

Она взяла книгу, посмотрела на обложку и спросила:

— Понравилась?

Я кивнул.

Похоже, ей действительно было интересно.

Не сколько страниц я прочитал и не вовремя ли вернул книгу, а понравилась ли она мне.

Потом она вставала и шла к полкам, а я шёл следом.

Возможно, в этом и заключалась одна из первых привилегий постоянного читателя: мне не обязательно было знать, что я ищу.

Она знала, что предложить.

Больше всего я любил приключения. Истории о путешествиях, далёких странах, сыщиках, моряках, индейцах, людях, которые попадали в трудные обстоятельства и должны были выбирать, как поступить. Особенно мне нравились герои, которые держали слово.

В книгах вообще очень быстро выяснялось, что люди бывают разными.

Один убегает, другой остаётся. Один обманывает, другой зачем-то говорит правду, хотя ему самому от этого хуже. Один думает только о себе, другой возвращается за товарищем.

Я тогда ещё не понимал слова «характер» во всём его взрослом значении. Но уже чувствовал, что люди интереснее всего в первую очередь своими поступками.

Библиотекарь сняла с полки книгу и протянула мне.

— Попробуй эту.

Я посмотрел на обложку.

Незнакомое название.

То, что нужно!

Мне нравилось брать книгу, о которой я ещё ничего не знал. Несколько сотен страниц были уже напечатаны, история давно существовала от начала до конца, а для меня за обложкой оставался целый мир, в котором я ещё ни с кем не познакомился, никуда не отправился и понятия не имел, что ждёт меня дальше.

Нужно было только открыть первую страницу.

Я вышел из библиотеки. После прохладного полумрака солнце казалось особенно ярким. Где-то за домами шумела улица, во дворах продолжалась своя жизнь, а до дома оставалось совсем немного.

В одной руке я нёс хлеб и молоко, в другой — новую книгу.

Мне было восемь или девять лет. Впереди был вечер, потом следующий день, потом лето, и времени, казалось, было ещё бесконечно много. Я шёл знакомой дорогой домой, где меня ждали, и на сегодня мира вполне хватало.

А когда закончится эта книга, можно будет снова прийти в маленький домик возле прачечной.

За следующей.

Залы и купола

В детстве я ещё не знал, что красоту тоже нужно учиться замечать.

Тогда я этого, конечно, не понимал. Мне казалось, что красивое должно сразу заявить о себе: быть большим, ярким, необычным, таким, мимо чего невозможно пройти. Гораздо позже я понял, что настоящая красота часто ведёт себя совсем иначе. Она ничего не требует. Можно пройти мимо неё, не остановиться, не поднять головы, не увидеть света на старом камне или маленькой фигуры в углу огромного полотна.

Мама так часто говорила:

— Посмотри.

Не просто «смотри».

Посмотри.

Будто рядом всегда находилось что-то, чего я ещё не заметил.

Когда я был ребёнком, мы много путешествовали. Тогда ещё существовал Советский Союз, и для многодетной семьи такие поездки были вполне доступны. Иногда всё происходило почти стремительно: в пятницу после школы мы ехали в аэропорт, садились в самолёт, а через несколько часов выходили уже в другом городе.

Самолёт сам по себе был приключением. Аэропорт, объявления из динамиков, маленькие овальные окна, облака далеко внизу — всё это означало, что привычная жизнь на несколько дней закончилась.

Москва. Ленинград. Другие города и республики.

Названия превращались в улицы, площади, незнакомые дома, гостиничные комнаты и людей, которых мы никогда раньше не видели.

А потом мама говорила:

— Сегодня идём в музей.

Слово «сегодня» иногда означало, что музей будет не один.

У мамы был удивительный талант вместить в один день значительно больше, чем, по моему детскому мнению, в нём могло поместиться. Но стоило открыть тяжёлую музейную дверь, как город оставался снаружи.

Менялся даже звук.

Ещё несколько секунд назад вокруг ехали машины, разговаривали люди, хлопали двери, где-то звенел трамвай, а здесь шаги вдруг становились отчётливыми и голоса сами собой опускались до полушёпота.

Начинался другой мир.

Анфилады залов уходили одна за другой, и каждый следующий открывался внутри предыдущего, словно огромный дом никак не хотел заканчиваться. Высокие плафоны терялись среди лепнины и позолоты. На стенах выступали фризы и барельефы. Мраморные лестницы расходились в стороны, колонны поднимались к сводам, а огромные люстры висели так высоко, что мне иногда было интереснее разглядывать их, чем картины.

Наборный паркет тихо отзывался под ногами. Он был гладким, тёмным, натёртым до мягкого блеска и казался очень старым. Мне нравилось думать, сколько людей прошло по нему до нас.

Сто лет назад. Двести.

Может быть, кто-то стоял на этом же месте и смотрел на ту же картину.

Для ребёнка двести лет — почти вечность.

И всё же картина была здесь.

Я ещё не знал слова «преемственность». Не понимал, что человек способен оставить после себя не только детей, дом или имя, но и мысль, линию, музыку, цвет — что-то такое, что переживёт его самого и однажды встретится с мальчиком, родившимся через несколько столетий.

Я просто стоял перед картиной и смотрел.

Мне нравилась живопись, особенно та, в которой невозможно было понять, как это сделано.

Подойдёшь ближе — краска.

Отойдёшь на несколько шагов — вода.

Свет.

Бархат.

Кожа.

Облака.

Металл, на котором вдруг появляется отблеск окна, хотя никакого окна на картине почти не видно.

Слова «перспектива», «светотень», «лессировка» были как заклинания для меня. Понятия не имел, зачем художнику нужен холодный оттенок рядом с тёплым и почему несколько мазков на расстоянии превращаются в человеческое лицо.

Но именно незнание и делало всё ещё интереснее.

Можно не понимать — и восхищаться.

Нам порой кажется, что сначала нужно узнать название, разобраться в технике, прочитать табличку, выяснить год создания — и только потом получить право сказать: красиво.

Ребёнку такое разрешение не требуется. Он смотрит.

И если сердце почему-то задержалось — значит, достаточно.

Особенно долго я мог стоять перед полотнами Айвазовского.

Море на них не было неподвижным. Оно жило. В одном месте вода почти светилась изнутри, в другом становилась тяжёлой, тёмной, почти чёрной. Над ней собирались облака, где-то далеко белел парус, а волна на переднем плане уже поднималась так, будто через мгновение должна была обрушиться за пределы рамы.

Мне хотелось подойти ближе. Проверить неужели всё это действительно нарисовано?

Кто бы тогда мог подумать, что однажды я буду смотреть на настоящий горизонт часами. Что увижу океан всех возможных оттенков — спокойным, как стекло, и бушующим так, что огромный корабль покажется рядом с ним маленьким. Что буду знать море не только по солнечным дорожкам, но и по ветру, шторму, ночным вахтам и той особенной черноте воды, которая бывает далеко от берега.

Пока всё это помещалось в раму.

И мне это уже нравилось.

Позже, в Дрездене, я увидел «Сикстинскую Мадонну».

Но перед ней даже взрослые вели себя иначе. Они переставали торопиться. Говорили тише. Стояли дольше, чем перед другими картинами.

И ты тоже начинал смотреть внимательнее, хотя ещё не знал почему.

Восхищение заразительно.

Когда рядом с тобой человек искренне любит музыку, картину, город, книгу или кусочек старого камня, ты сначала смотришь не на предмет его любви.

Ты смотришь на него. А потом пытаешься увидеть то, что увидел он.

Так мама показывала нам красоту.

Не объясняя, что мы обязаны ею восхищаться, а восхищаясь сама.

Конечно, иногда её восхищение продолжалось значительно дольше нашего.

После нескольких часов музейного великолепия даже шедевры начинали подозрительно походить друг на друга. Ноги болели, следующий зал естественно снова оказывался не последним, а мама могла остановиться перед одной картиной с таким вниманием, словно художник оставил там послание лично для неё.

Мы переглядывались, переминались с ноги на ногу и вздыхали достаточно выразительно, чтобы наши страдания были замечены.

Мама замечала. Но картину всё равно досматривала.

Тогда мне казалось совершенно невероятным, что взрослый человек по собственной воле может столько времени смотреть на стену.

Теперь это вспоминается с улыбкой.

Рембрандт был другим.

Если Айвазовский открывал пространство, то у Рембрандта мне хотелось всматриваться в темноту.

Я не мог объяснить, почему человеческое лицо, выступающее из полумрака, выглядит живее множества ярких изображений. Свет там не просто освещал предметы. Казалось, он выбирал, что тебе показать.

Лицо.

Руку.

Край ткани.

Взгляд.

А всё остальное оставлял тайной.

Тогда я впервые почувствовал: для того чтобы увидеть больше, не всегда нужно добавить света.

Иногда нужно внимательнее посмотреть в полумрак.

Память странно распоряжается сокровищами.

Она может забыть название картины, но сохранить свет на её раме. Забыть целый зал, но оставить звук шагов по паркету. Забыть дату путешествия, но помнить, как мама остановилась перед чем-то и тихо сказала:

— Посмотри, как красиво.

Примерно в те же годы в нашей жизни всё больше места стала занимать церковь.

Мама пришла к вере искренне и глубоко. То, что стало важным для неё, естественным образом вошло и в нашу жизнь: всенощные бдения, литургии, молебны, акафисты, исповеди, причастия, праздники.

Для меня всё это сначала было не богословием.

Это был ещё один огромный мир.

Стоило открыть тяжёлую дверь храма, как внешний мир оставался за спиной. В полумраке горели свечи, мерцали лампады, золото иконостаса ловило свет маленькими вспышками, а где-то высоко над всем этим терялся купол.

Иногда сквозь верхние окна падал солнечный луч, и в нём становились видны мельчайшие частицы, медленно плывущие в воздухе. Где-то рядом курилось кадило, и тонкая дымка ладана поднималась вверх, растворяясь в свете.

Для ребёнка купол был почти небом.

А потом начинал петь хор.

Несколько человеческих голосов вдруг переставали быть отдельными голосами. Звук поднимался к сводам, отражался, возвращался и снова уходил вверх, так что невозможно было понять, откуда именно он идёт.

Казалось, пело само пространство.

Со временем мне разрешили помогать священнику. Я стал чем-то вроде маленького пономаря, и передо мной неожиданно открылась часть мира, которую большинство людей видело только издалека.

Алтарь.

Царские врата.

Проскомидия перед литургией.

Кадило, потир, дискос, дарохранительница — слова сами по себе казались древними и немного таинственными. У каждого предмета было своё место и назначение. У каждого действия — порядок.

Последовательность действий, повторявшихся веками.

Ты ещё почти ничего не знаешь об истории, поэтому сто лет и тысяча лет отличаются не так уж сильно. И всё же каким-то образом понимаешь: это началось задолго до тебя.

И не закончится, когда ты уйдёшь домой.

Я наблюдал за священниками и диаконами, помогал готовить аналои, узнавал названия предметов, следил за тем, что и когда нужно делать, и чувствовал себя обладателем удивительной тайны.

Не потому, что от других что-то скрывали.

Я увидел изнутри то, что прежде видел только снаружи.

Отец относился к маминой вере спокойно. Он не разделял её увлечённости церковью, но и не пытался с ней спорить.

В нашем доме можно было любить разное. Можно было верить по-разному. Можно было искать свои ответы.

Любовь не требовала одинаковости.

Музеи и храмы в моём детстве стояли гораздо ближе друг к другу, чем я понимал тогда.

В одном месте люди сохраняли то прекрасное, что сумел создать человек. В другом — веками приносили самое прекрасное из того, что умели создавать, тому, что считали выше себя.

Художник писал икону. Архитектор поднимал купол. Каменщик выводил арку. Резчик покрывал дерево узором. Певчий отдавал свой голос.

Кто-то расписывал потолок, зная, что большинство людей никогда даже не узнает его имени.

В этом есть особый вид любви — сделать что-то прекрасное не только для себя. Оставить после себя красоту, которой будут восхищаться незнакомые тебе люди.

Я был одним из таких незнакомых людей. Ходил по залам. Задирал голову под куполами. Смотрел на море, которое никогда не двигалось и всё-таки было живым. Слушал хор, чей звук невозможно было удержать — он возникал, наполнял храм и исчезал.

И удивлялся.

Теперь я считаю, что во всём этом удивление и было самым важным.

Мама дала нам очень много.

Но среди её подарков есть один, который невозможно положить в коробку, купить или оставить в наследство.

Мама останавливалась рядом, смотрела куда-то и говорила:

— Посмотри.

И мир становился больше.

За кадром

Однажды мне разрешили зайти туда, куда зрителей обычно не пускают. За кадр.

Мне было семь или восемь лет, когда Латвийская киностудия начала снимать фильм о послевоенном времени. Фильм был серьёзный, взрослый, немного философский — о людях, их воспоминаниях, разговорах и решениях. Мне досталась роль обычного мальчишки. Не героя, не маленького гения, а обыкновенного мальчика со двора. Скорее всего, именно такой я им и был нужен.

До этого кино существовало для меня только по одну сторону экрана. Люди там входили в комнаты, разговаривали, ехали куда-то, ссорились, мирились, смотрели в окно, и всё происходило совершенно естественно. Мне даже в голову не приходило задумываться, что находится за границей кадра. На киностудии оказалось, что там находится целый мир.

Первое время я только и делал, что вертел головой по сторонам. Огромные павильоны, декорации, которые с одной стороны выглядели настоящей комнатой, а с другой — чем-то совсем непонятным, камеры на тяжёлых штативах, кабели под ногами, гримёрные, костюмерные, реквизит и люди, которые куда-то спешили, что-то переносили, обсуждали, измеряли и переставляли. В павильоне пахло краской, пылью, тканью декораций и горячим светом прожекторов.

Особенно меня поразил свет. До этого он существовал сам по себе: солнце светило с неба, дома зажигали лампу, в храме горели свечи. А здесь светом управляли. Огромный прожектор немного поворачивали — и лицо человека менялось. Перед ним ставили какую-то раму или экран — и обычная стена внезапно приобретала глубину. Свет можно было направить, смягчить, убрать или создать. Это было почти колдовством.

Но самое интересное начиналось, когда всё было готово. Несколько минут вокруг двигали приборы, поправляли одежду, переставляли предметы, что-то обсуждали, проверяли камеру. Потом звучала команда — и весь этот шумный мир вмиг замирал. Наступала тишина. Актёры начинали говорить, и несколько минут существовала другая реальность. Потом звучало:

— Стоп!

И всё мгновенно оживало. Кто-то снова подходил к камере, кто-то поправлял декорацию, кто-то говорил, что нужно повторить. Актёр, который секунду назад переживал тяжёлый момент своей жизни, совершенно спокойно мог спросить что-нибудь у стоящего рядом человека. Через несколько минут всё начиналось сначала.

Мне это ужасно нравилось.

Особенно интересно было наблюдать, как взрослые создают прошлое. Фильм рассказывал о послевоенных годах, и вокруг постепенно возникало время, в котором я никогда не жил: другая одежда, мебель, старые предметы быта. Причём настоящей должна была казаться не только комната целиком — настоящей должна была быть каждая мелочь. Если на столе лежала вещь, которой в те годы быть не могло, её убирали. Если складка одежды ложилась не так, костюмер подходил и поправлял её. Если что-то в декорации выбивалось из времени, это замечал человек, существование которого зритель никогда не увидит даже в титрах.

Десятки взрослых людей тратили силы на то, чтобы зритель потом ничего не заметил. Чтобы он просто поверил.

По сценарию у меня был отец — не настоящий, конечно, а отец моего героя. Мы разговаривали в кадре, я задавал ему вопросы, что-то рассказывал, а он отвечал мне с той взрослой серьёзностью, которая требовалась по сюжету. Потом звучало «Стоп!» — и он снова становился актёром.

В тот момент я впервые заинтересовался не только тем, что человек делает, но и тем, как он это делает. Я смотрел на режиссёра, оператора, осветителей, художников, костюмеров. Каждый видел что-то своё. Там, где я видел просто человека возле стола, оператор видел кадр, осветитель — тень на лице, костюмер — складку на рукаве, художник — предмет, который не должен стоять на заднем плане. А режиссёр каким-то образом должен был видеть всё сразу.

Из множества совершенно разных действий возникало одно целое.

Хотя иногда всё огромное кинопроизводство останавливалось из-за задачи значительно более серьёзной.

Из-за моих ушей.

Для одной сцены мне зачем-то понадобилось ими пошевелить. Я попробовал. Ничего. Попробовал ещё раз. Уши не проявляли ни малейшего желания участвовать в съёмках.

И тут выяснилось, что у взрослых существует удивительное свойство: если перед группой людей поставить достаточно бессмысленную задачу, через несколько минут все начинают решать её с полной серьёзностью.

Кто-то сказал, что нужно напрячь затылок. Я напряг. Уши остались на месте. Кто-то пытался объяснить, какую именно мышцу следует почувствовать. Я понятия не имел, где она находится. Один человек показал на себе — у него получилось. Это вызвало всеобщее оживление. Тут же выяснилось, что кто-то умеет двигать одним ухом, кто-то обоими, а большинство советчиков, как и я, не умеют вообще.