44 уровень

Но когда приезжала двоюродная сестра, девочки объединялись.

Возникала коалиция.

А две девочки, объединённые общей идеей, могли оказаться значительно опаснее одного меня.

Однажды взрослым понадобилось ненадолго уйти, и мы остались одни.

Девочки что-то задумали.

Что именно произошло потом, я уже точно не помню. Кажется, каким-то образом пострадало зеркало. Возможно, его изрисовали. Но утверждать не буду.

Зато дальнейшие события я помню прекрасно.

Я оценил ситуацию.

Во-первых, девочки явно собирались сделать что-то такое, что взрослым не понравится.

Во-вторых, моя предыдущая репутация совершенно не гарантировала справедливого расследования.

В-третьих, когда мама и тётя вернутся, спрашивать, скорее всего, начнут с меня.

Необходимо было обеспечить алиби.

Решение нашлось быстро.

Я залез в тумбочку.

И сидел там.

Что происходило снаружи, меня теперь не касалось. Девочки могли осуществлять свой план, зеркало — подвергаться неизвестным испытаниям, история — развиваться в любом направлении.

Я находился в тумбочке.

Когда взрослые вернулись, последствия детской самостоятельности быстро были обнаружены.

Началось расследование.

И, как я и предполагал, вопросы появились ко мне.

Но на этот раз я был готов.

— Я ни при чём.

Подозрение, видимо, осталось.

И я предъявил главный аргумент:

— А я в тумбочке сидел!

С моей точки зрения, дело было закрыто.

Фраза пережила саму историю.

Мы давно забыли, что сделали девочки. Исчезла та квартира, мы выросли, изменился двор, по городу пошли совсем другие трамваи. А «я в тумбочке сидел» осталось в семье ещё на много лет.

Стоило кому-нибудь слишком уверенно доказывать, что он ни при чём, как спорить уже не было смысла.

— Ну конечно! Ты в тумбочке сидел.

Двадцать один день

А потом я заболел.

Мне было три года. До четвёртого дня рождения оставалось чуть больше трёх недель.

Мир, который ещё недавно состоял из дома, двора, снежной горки, бабушки, санок и множества совершенно необходимых детских дел, вдруг стал размером с больничную палату.

И окно.

Окно я помню очень хорошо.

Оно выходило в больничный двор. Там росли деревья, ходили люди в белых халатах, иногда проезжала машина. Ничего примечательного. Самый обычный двор, на который никто не обращает внимания.

Но я не мог туда выйти.

И поэтому за стеклом находился целый мир.

Можно было смотреть, как кто-то идёт по дорожке, и гадать, куда он направляется. Следить за машиной, пока она не исчезнет из виду. Рассматривать деревья. Ждать, что во дворе произойдёт хоть что-нибудь.

А потом ждать другого.

По утрам больница просыпалась. Кто-то ещё спал, кто-то уже ворочался в кровати, в коридоре появлялись голоса и шаги медсестёр.

А потом открывалась дверь.

Первой входила моя бабушка.

Так было каждое утро, и для меня в этом не было ничего необычного. Бабушка должна была появиться — и появлялась.

Я не знал, во сколько она вставала, сколько занимала дорога через полгорода и как рано ей приходилось садиться в автобус, чтобы оказаться у больницы к началу посещений. Только потом я узнал, что посетителей пускали с семи утра.

Бабушка приезжала к семи.

Двадцать один день подряд.

Если тебя любят — к тебе приходят.

У бабушки всегда было что-нибудь для меня, но каким-то образом находилось и для других детей: конфета, яблоко, печенье, ещё какая-нибудь мелочь. Она разговаривала с медсёстрами, детьми, людьми в коридоре. В больнице её, кажется, знали все. Возможно, она обладала редким умением разговаривать с человеком так, что тот быстро переставал быть чужим.

Мама тоже приходила часто и приносила домашнюю еду. Больничную нам, конечно, давали каждый день, но от неё почти ничего не осталось в памяти. А стоило развернуть принесённый мамой свёрток, как среди незнакомых больничных запахов появлялся свой — знакомый. И палата на несколько минут становилась другой: где-то совсем рядом будто возникали наша кухня, стол и обычная жизнь, из которой я ненадолго выпал.

Три недели для взрослого человека могут пролететь почти незаметно. В три года время устроено иначе. Один день — уже очень много, а двадцать один день способен вместить целую маленькую жизнь.

Особенно если по утрам делают уколы.

Уколов я не любил.

Медсестёр было много. Они разговаривали с нами, улыбались, что-то спрашивали, пытались отвлечь и вообще проявляли завидное терпение. Но стоило появиться шприцу, как любые переговоры теряли смысл.

Я протестовал как мог.

Где-то тогда я услышал от взрослых красивое и совершенно непонятное слово — дипломатия. Мне объяснили, что это умение договариваться, и слово мне понравилось. Правда, отношения с медсёстрами быстро показали, что дипломатия работает не всегда.

Они объясняли, что укол необходим.

Я объяснял, что мне он совершенно не нужен.

Аргументы обеих сторон были исчерпаны.

Укол всё равно делали.

Страшно не было. Только очень не хотелось снова участвовать в процедуре, полезность которой была очевидна всем, кроме меня. Медсёстры терпеливо делали свою работу, а на следующее утро наши переговоры начинались заново.

В палате лежали другие дети. У каждого была своя причина оказаться там, хотя диагнозы нас, разумеется, не особенно интересовали. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то спал. Одних детей забирали домой, на освободившихся кроватях появлялись другие, и больничная жизнь продолжалась своим непонятным порядком.

Но даже там дети оставались детьми.

Игрушек было немного, зато окружающий мир при достаточном воображении постоянно предлагал замену. Какая-нибудь совершенно обычная вещь могла неожиданно оказаться интереснее игрушки, купленной в магазине.

Особенно запомнился один мальчик. Он был старше меня. Я не помню его имени, не знаю, почему он оказался в больнице, откуда приехал и что стало с ним потом. В моей жизни он появился совсем ненадолго, но однажды взял прозрачную трубочку от капельницы и сделал из неё маленького дракончика — с рожками, лапками и хвостом.

Я долго крутил его в руках, двигал прозрачные лапки, рассматривал рожки и удивлялся: как можно было увидеть в обыкновенной трубочке такое существо?

Трубка была трубкой.

А он увидел игрушку.

Ни одной другой игрушки из той больницы я не помню.

А эту помню.

Для мальчика это, скорее всего, ничего особенного не значило. Он нашёл трубочку, что-то сделал руками и отдал её маленькому ребёнку в соседней кровати. Возможно, через час уже забыл об этом.

А я не забыл.

В больнице я впервые оказался среди большого количества чужих людей без привычного домашнего мира вокруг. Медсёстры, дети, врачи, родители других детей — у каждого была своя жизнь, свои заботы, свой дом, куда вечером хотелось вернуться.

Но чужими они оставались недолго. Кто-то улыбался, кто-то помогал, кто-то делился чем-нибудь своим, и больничная палата наполнялась людьми, среди которых можно было прожить эти долгие двадцать один день.

А за окном продолжалась обычная жизнь. По дорожкам ходили люди, шевелились ветви деревьев, изредка появлялась машина. Я смотрел туда и ждал момента, когда смогу снова оказаться с другой стороны стекла.

А однажды меня выписали.

За день до моего четвёртого дня рождения.

После двадцати одного дня можно было выйти из палаты, пройти по коридору, покинуть больницу и ехать домой. Я вряд ли понимал значение слова «выписка», зато прекрасно понимал главное:

можно выйти.

На следующий день мне исполнилось четыре года.

Я был дома.

Лучшего подарка нельзя было придумать.

Сама болезнь почти исчезла из памяти. Лекарства тоже. Остались совсем другие вещи: больничное окно, ранние шаги в коридоре, бабушка, которая неизменно появлялась утром, мама, терпеливые медсёстры и мальчик, имени которого я не знаю.

Память вообще странно выбирает, что оставить человеку.

Она могла сохранить болезнь.

А сохранила людей.

И маленького прозрачного дракончика.

За окном всё это время был огромный мир.

Оказалось, что и по эту сторону стекла было чему удивляться.

Три месяца лета

Если город был одним моим миром, то существовал и другой.

Летний.

Каждый год он открывался почти одинаково. Мы приезжали на дачу — и ещё раньше, чем я успевал войти во двор, меня встречал запах жасмина.

Большой куст рос прямо у входа и каждое лето цвёл так пышно, что пройти мимо него незаметно было невозможно. Его сладкий запах смешивался с травой, нагретой землёй, листьями и ещё чем-то совершенно неуловимым, что бывает только в начале лета.

Для меня этот запах означал одно:

Началось!

Впереди были три месяца. Не каникулы… Целая жизнь.

Сам дом тоже был замечательным. Двухэтажный, со странной и очень удобной с точки зрения ребёнка планировкой. На первом этаже находились кухня, столовая, комната родителей и комната сестры, соединённые дверями по кругу. Можно было бежать через одну комнату, потом через другую, третью — и неожиданно для всех снова появиться там, откуда начал.

На втором этаже были наши с братом комнаты.

Но летом дом существовал скорее как место, куда возвращаются. Ведь всё самое интересное находилось снаружи.

Участок был огромным. Росли смородина, крыжовник, малина, клубника. Возле дома стояли две яблони. Что-то постоянно созревало, падало, пахло, требовало попробовать прямо с куста или дерева.

А примерно в ста метрах от дома начинался лес. Настоящий сосновый лес.

Высокие прямые стволы уходили вверх, между ними росли папоротники, земляника и густой мох, а лесные дороги исчезали где-то вдали и словно специально были придуманы для того, чтобы узнать, куда они ведут.

Это был большой заповедник, и животные там существовали не на страницах книг.

Иногда дорогу перебегала лиса. Между деревьями могла мелькнуть косуля. Встречались белки и ежи.

А однажды я встретил кабана.

Вернее, сначала я его увидел, а потом решил, что наше знакомство уже состоялось и продолжать его совершенно необязательно.

Я был на велосипеде. Кабан — нет.

Это давало мне некоторое преимущество.

Я крутил педали настолько быстро, насколько мог, и в тот момент совершенно не размышлял о красоте природы или единении человека с животным миром.

Нужно было ехать. Ехать быстро.

Велосипед был моим лучшим другом на всё лето.

Утро начиналось неторопливо. Впереди был целый день, и сама мысль о том, что куда-то нужно спешить, была почти нелепой.

Одним из моих любимых завтраков была черника.

Я набирал полный стакан ягод, заливал их холодным молоком и ел большой ложкой. Черника лопалась во рту, молоко становилось фиолетовым, а на дне всегда оставалось несколько ягод, которые нужно было обязательно выловить.

До сих пор помню этот вкус.

Стакан черники, холодное молоко… Запах жасмина! А потом я брал велосипед и уезжал.

Иногда в лес. Иногда к морю. Иногда туда — куда глаза глядят.

Никто не выдавал мне маршрут. Не нужно было сообщать каждые полчаса, где я нахожусь. Не существовало телефона, по которому можно было проверить моё местоположение.

Был велосипед. Дорога. И весь день впереди!

Я сворачивал на лесные тропинки только потому, что ещё никогда по ним не ездил. Останавливался, если замечал что-нибудь интересное. Мог изменить весь маршрут только потому, что одна дорога вдруг показалась привлекательнее другой.

Свобода впервые ощущалась именно так.

Не как право делать что угодно. А как возможность самому выбрать, куда сейчас повернуть.

При этом где-то позади всегда оставался дом.

Я знал дорогу обратно. Знал, что вечером там будет семья, разговоры, еда, книги, настольные игры. Поэтому и можно было уезжать так далеко.

Чтобы не бояться дороги, хорошо иметь место, куда можно вернуться.

По пути к морю находилась моя поляна. Ничем не примечательная. Другой человек, скорее всего, проехал бы мимо и даже не повернул головы.

Но для меня она была особенной.

Я оставлял велосипед, ложился в мягкую траву и раскидывал руки.

По краям зрения стояли верхушки сосен. Чуть ниже росла рябина, вокруг были какие-то мелкие оранжевые цветы, а среди травы пряталась земляника. Над головой двигалось небо.

Облака медленно меняли форму. Одно становилось кораблём. Другое — животным. Потом ветер растягивал его, ломал придуманный образ, соединял с соседним облаком, и можно было начинать всё сначала.

Там не происходило ничего.

Поэтому я и любил это место. Можно было несколько минут просто лежать и смотреть вверх.

Не ждать, не искать, не торопиться. Просто смотреть.

А потом снова садиться на велосипед и мчаться на море.

Сначала лес начинал редеть. Потом появлялся песчаный утёс, и где-то там, впереди, уже чувствовался ветер.

Велосипед я оставлял наверху. А вниз бежал.

Не спускался осторожно по песчаному склону, а нёсся вниз, насколько позволяли ноги и песок. Инстинкт самосохранения в том возрасте ещё не вполне сформировался.

И внизу каждый раз происходило одно и то же — открывалось море.

Широкий белый пляж уходил вдаль в обе стороны.

Никаких гостиниц, никаких лежаков, никакой музыки.

Обычно ни одного человека вокруг. Только песок, чайки, ветер и Балтийское море.

Огромное пространство, заканчивавшееся где-то там, где вода соединялась с небом.

Горизонт.

Тогда это было просто слово. Линия вдали.

И мне нравилось смотреть вдаль.

Море возле берега было мелким. Чтобы добраться до глубины, приходилось долго идти по воде, а берег постепенно становился всё меньше.

Иногда волны оставляли на песке кусочки янтаря. Я поднимал их, держал против солнца и рассматривал. В некоторых свет будто застревал внутри. Маленький золотистый камешек лежал на ладони, солнце проходило сквозь него, и мне казалось совершенно удивительным, что море просто взяло и вынесло такую вещь на берег.

Её никто не сделал и не положил туда специально.

Она просто была.

В мире обнаруживалось огромное количество вещей, существовавших без всякой необходимости что-либо мне объяснять.

Лес.

Море.

Облака.

Животные.

Янтарь.

И от этого всё становилось только интереснее.

А вечером я возвращался домой.

Мы собирались всей семьёй, разговаривали, играли в настольные игры, читали. Книги были частью лета так же естественно, как лес или море. День постепенно заканчивался, а завтра можно было снова сесть на велосипед и поехать туда, куда захочется.

Мне казалось, что так будет всегда.

Но один вечер отличался от остальных: я оказался на берегу, когда над морем начала подниматься луна. Сначала над горизонтом появился её край. Красный. Потом она поднялась выше — огромная, яркая, почти нереальная. Такой большой луны я раньше никогда не видел.

Я стоял и смотрел.

Постепенно из воды показался весь красный круг, а от него к горизонту протянулась светящаяся дорожка. На мгновение казалось, будто море всё ещё держит луну за тонкую красную нить и не хочет отпускать в небо.

Потом нить оборвалась. Луна отделилась от горизонта и медленно пошла вверх.

Море темнело. Красный свет менялся. Волны продолжали приходить к берегу, будто ничего особенного не происходило.

А я стоял на пустом пляже и не мог уйти.

Мне не нужно было знать, почему луна кажется такой большой у горизонта, отчего она красная и как возникает дорожка света на воде.

Я просто удивлялся.

Мне не хотелось ничего объяснять… Хотелось смотреть.

Тогда я думал, что эти три месяца будут повторяться всегда. Что каждое лето у калитки будет встречать жасмин. Что лесные дороги никуда не исчезнут. Что на поляне будут двигаться облака, море будет выбрасывать на песок янтарь, а дома вечером будут ждать свои.

Казалось, впереди бесконечно много лета.

Бесконечно много дорог.

И бесконечно много горизонта.

Три дня на болоте

Мне долго казалось, что дорога всегда куда-нибудь ведёт. Но однажды дорога решила иначе.

Лето шло своим привычным порядком: взрослые занимались домом и огородом, мы купались в море, а время от времени всей семьёй отправлялись за грибами или ягодами. Для меня такие походы были настоящими экспедициями. В тот день мы пошли на болото.

Нас было много: мама, бабушка по маминой линии, тётя, двоюродная сестра, мои брат и сестра, я и наша собака. Дедушка остался дома. Он уже был пожилым человеком и длинным походам всё чаще предпочитал спокойный чай на веранде.

Никто, конечно, не собирался уходить надолго.

Мы шли за ягодами.

Болото совсем не выглядело страшным. Скорее наоборот — оно было удивительно интересным. Земля там будто никак не могла решить, чем ей быть: сушей или водой. Под ногами пружинил мох, между кочками темнела вода, тропинки изгибались и исчезали среди травы и низких кустов. Сосны росли реже и были ниже, чем в нашем лесу, и всё пространство было открытым, хотя увидеть далеко всё равно было невозможно. Воздух был влажным, пах мхом, водой, травой и чем-то терпким, лесным.

А ягод было столько, что трудно было остановиться. Мы собирали клюкву, бруснику, морошку, переходили от одной полянки к другой, разговаривали, смеялись, показывали друг другу особенно крупные ягоды. Вёдра тяжелели, время шло, но никто за ним особенно не следил.

В какой-то момент взрослые решили, что достаточно. Пора домой.

И тут выяснилось, что никто не знает, в какую сторону идти.

Сначала это даже не показалось серьёзной проблемой. Мы пришли откуда-то оттуда. Значит, нужно просто идти обратно.

Мы пошли по одной тропинке, потом свернули на другую. Через некоторое время решили, что направление неправильное, вернулись и выбрали третью. Но болото обладало удивительным свойством: чем дольше мы искали знакомое место, тем сильнее всё вокруг становилось похожим само на себя. Такие же кочки, такие же кусты, такие же сосны. Тропинка могла выглядеть совершенно убедительно, а потом раствориться в высокой траве или привести к воде. Иногда кто-нибудь уверенно говорил, что узнаёт место, мы радостно шли за ним, а через полчаса обнаруживали очередной совершенно незнакомый участок болота.

Тогда я впервые услышал слово «ориентир». Взрослые искали ориентиры. Для меня это было новое слово, и смысл его я понял довольно быстро: ориентир — это что-нибудь, по чему наконец можно понять, где ты находишься.

Проблема заключалась в том, что никаких ориентиров вокруг не было.

Зато мой старший брат точно знал, что нужно делать. Время от времени он с полной уверенностью повторял:

— Ну пошли уже домой.

Он говорил это так, будто взрослые зачем-то усложняют совершенно простую задачу. Дом есть. Мы есть. Следовательно, нужно пойти домой. Логика была безупречной. Не хватало только направления.

С нами была наша собака — большая, красивая, белая, с рыжими и чёрными пятнами на спине и морде. Я был совершенно уверен, что уж она-то нас спасёт. Собаки ведь всё находят по запаху.

Она бегала вокруг, принюхивалась, иногда куда-то отходила, возвращалась, смотрела на нас и снова шла вместе со всеми.

Дом она почему-то тоже не находила.

До того дня я считал собачий нос почти сверхъестественным устройством, которое знает ответы на вопросы, недоступные человеку. Оказалось, не на все.

К вечеру стало понятно, что домой сегодня мы, скорее всего, не попадём. Вечерело, воздух становился прохладнее, краски вокруг темнели, а привычный лес, который днём виделся просто большим и интересным, с наступлением темноты становился совсем другим. Комаров было невероятное количество. Будто все комары окрестных болот каким-то образом узнали о нашем появлении и решили воспользоваться редкой возможностью. Они садились на руки, лицо, шею, пищали возле ушей, и сколько ни отмахивайся, на место одного немедленно прилетали несколько новых.

Есть тоже было особенно нечего.

Зато ягод у нас было много.

Мы ведь всё-таки пришли подготовленными к одной задаче. Просто задача неожиданно изменилась.

Первую ночь мы устроились прямо там.

Сейчас, став взрослым, я думаю о пятилетнем ребёнке, который потерялся на болоте, не знает, где находится его дом, и собирается спать под открытым небом. По всем правилам мне следовало бы бояться.

Но я не помню страха.

Помню другое.

Мы легли все вместе, как смогли. Я оказался где-то посередине нашей большой семьи. Бабушка устроилась так, что сразу несколько внуков положили головы на неё. Для одного она стала подушкой, другого обнимала рукой; рядом лежали мама, тётя, брат, сестра, двоюродная сестра. Где-то рядом была собака.

И мне было спокойно.

Вокруг было неизвестно где, но рядом были свои.

Ночью становилось прохладно, вокруг существовал огромный тёмный лес, донимали комары, а дорога домой была неизвестно где. Но в центре этого большого незнакомого мира лежала наша маленькая компания, тесно прижавшись друг к другу. И этого оказалось достаточно, чтобы уснуть.

Утром мир снова стал обычным. Появился свет, деревья снова были просто деревьями, болото — болотом, а главной задачей оставалось найти дорогу.

Мы пошли дальше.

Второй день уже не был похож на прогулку за ягодами. Взрослые внимательно смотрели по сторонам, пытались определить направление, вспоминали, где мы проходили накануне. Чтобы дети меньше думали о том, сколько времени мы уже ходим, с нами разговаривали, придумывали словесные игры, что-то обсуждали. Иногда кто-нибудь вдруг останавливался:

— Я помню это место!

Все оживлялись. Вот теперь точно. Ещё немного — и выйдем.

Мы сворачивали на очередную тропинку, шли по ней, ждали появления чего-нибудь знакомого — и снова ничего. Болото словно переставляло декорации, пока мы не смотрели.

К вечеру второго дня стало понятно, что предстоит ещё одна ночь. Я не знаю, что думали в это время взрослые. Теперь, став взрослым сам, я понимаю, что, если бы они знали, где мы находимся, поводов для спокойствия у них было бы немного. Но детям этого никто не показывал.

И это тоже осталось со мной.

Я помню не панику. Я помню, как мы шли вместе, разговаривали, искали, останавливались и снова шли. Взрослые иногда защищают детей не только от опасности. Иногда — ещё и от собственного страха.

На третий день мы услышали звук, которого в лесу быть не должно. Сначала далёкий, потом всё громче.

Гул.

Мы подняли головы.

Над деревьями появился вертолёт.

Когда мы его увидели, мне сразу стало понятно: дедушка заметил, что мы не вернулись, поднял тревогу, вызвал милицию, спасателей и, возможно, ещё кого-нибудь. В тот момент всё это казалось совершенно очевидным.

Вертолёт летел над деревьями, а мы начали размахивать руками, кричать, подпрыгивать, стараясь показаться среди леса. Взрослые тоже пытались привлечь внимание. Вертолёт летел дальше. Мы кричали громче. Он пролетел мимо. Нас не заметили.

Гул постепенно стих, и снова стало тихо.

Если не считать комаров.

После вертолёта все стали смотреть по сторонам ещё внимательнее. Теперь хотелось не просто найти дорогу — хотелось найти её наконец.

И через какое-то время среди одинаковых деревьев появилось что-то знакомое. Сначала совсем незначительное. Потом ещё одна деталь. Поворот. Тропинка. Мы боялись поверить слишком рано, что действительно вышли туда, куда нужно, но знакомых вещей становилось всё больше.

Вот дорога.

Вот места, которые мы уже точно знаем.

Вот направление, которое больше не нужно угадывать.

Дом.

Через три дня среди деревьев наконец показалась наша дача. Дом стоял посреди леса, и никаких ворот или калиток там не было. Лес заканчивался возле дома, а дом начинался среди леса. Обычно я даже не замечал этой границы.

Но в тот день она существовала.

Мы были дома.

Мы подошли к дому. Дедушка сидел на веранде и пил чай.

Он поднял голову. Увидел нас.

И очень быстро выяснилась удивительная подробность.

Он даже не подозревал, что нас не было три дня.

Мы ушли всей большой компанией за ягодами, и дед решил, что у нас существуют какие-то свои планы. Возможно, думал, что мы где-то остановились, к кому-то зашли или просто решили задержаться.

Вертолёт тоже оказался не нашим.

Никто нас не искал.

Три дня мы самостоятельно спасались из приключения, о существовании которого остальной мир даже не подозревал.

Мы ушли за ягодами. И вернулись с ягодами.

Просто немного позже, чем собирались.

За следующей книгой

Если бы меня попросили описать своё детство одним словом, я выбрал бы слово «интересно».

Мне было интересно почти всё.