44 уровень

Сергей Z

44 уровень

А дальше было интересно.

ЧАСТЬ

I

Дом, в котором тебя любили

Наверное, мне очень повезло с самого начала.

Тогда я этого, конечно, не знал. Ребёнок вообще редко понимает, что ему повезло. Он не сравнивает свою жизнь с другими и не пытается определить, насколько правильно устроен его мир. Он просыпается утром, бежит на кухню, спорит с сестрой, играет, ждёт возвращения папы и совершенно уверен, что люди, которых он любит, завтра будут рядом.

Мне казалось, что так живут все.

Некоторые вещи в детстве кажутся совершенно обыкновенными и только спустя годы становятся подарком на всю жизнь. Я очень хорошо помню нашу первую квартиру. Я прожил там шестнадцать лет, и память сохранила комнаты, длинный коридор, небольшую кухню, мебель, вид из окна, домашние звуки и множество мелочей, которым тогда не придавал никакого значения. Это была самая обычная трёхкомнатная хрущёвка, каких вокруг стояли тысячи: небольшая кухня, простые комнаты, невысокие потолки, двор за окном. Зимой двор становился белым, летом с самого утра наполнялся детскими голосами, а вечером окна соседних домов одно за другим зажигались тёплым жёлтым светом.

Мне, разумеется, не приходило в голову оценивать площадь квартиры, качество ремонта или стоимость мебели. У ребёнка вообще довольно странная система ценностей. Огромная картонная коробка иногда интереснее дорогой игрушки, лужа важнее красивой площади, а несколько свободных метров под столом вполне могут оказаться прекрасным домом.

Наш настоящий дом тоже измерялся не метрами.

Я младший из троих детей. Мой старший брат родился инвалидом, и уже тогда я понимал, что он отличается от других людей, хотя, конечно, ещё не мог объяснить это словами. Но была одна удивительная вещь: за всё моё детство мы ни разу не ссорились. Сейчас это кажется почти невероятным, потому что дети постоянно что-то делят, спорят, выясняют отношения и проверяют друг друга на прочность. Между нами всё было иначе. Мы могли часами находиться рядом, заниматься каждый своим, разговаривать или просто молчать, и этого было достаточно.

С сестрой всё происходило немного иначе. Мы спорили гораздо чаще, иногда из-за таких пустяков, которые в тот момент казались вопросами государственной важности. Могли обижаться друг на друга, громко отстаивать свою правоту и искренне верить, что больше никогда в жизни разговаривать не будем. Потом кому-нибудь приходила в голову новая игра — и выяснялось, что вечная вражда закончилась. Детские обиды вообще плохо умеют жить долго, ведь вокруг слишком много всего интересного.

У мамы и папы был совершенно разный ритм жизни.

Мама наполняла дом движением. До сих пор остаётся почти необъяснимым, как один человек мог успевать столько всего одновременно. Она постоянно что-то придумывала, организовывала, готовила, шила, вязала, помогала, объясняла, утешала и учила. Вокруг неё всегда происходило множество событий, но в этом движении не было суеты. Некоторые люди обладают редким талантом создавать уют даже тогда, когда на их плечах держится половина мира. Мама была именно таким человеком.

Особенно хорошо мне запомнились тихие домашние вечера. За окном постепенно темнело, на кухне пахло ужином или чем-нибудь сладким, что мама пекла по выходным. В комнате горела лампа, по телевизору шла какая-нибудь передача, которую никто особенно не смотрел, а мама сидела возле окна со спицами в руках и вязала мне свитер или ещё что-нибудь, что вскоре должно было стать частью нашей жизни. Спицы тихо постукивали друг о друга, сестра смеялась, брат слушал, мы наперебой что-то рассказывали, а мама каким-то образом успевала отвечать всем сразу.

Мне нравился этот вечерний свет.

Он ничего не означал. За окном было темно, а дома — светло.

И мир был устроен правильно.

Папин ритм был другим. Он был капитаном дальнего плавания и уходил в море на несколько месяцев, иногда почти на год. Море тогда существовало для меня прежде всего как место, куда уезжал папа. Оно было где-то далеко — за картой, за горизонтом, за пределами моего детского мира. Там были корабли, чужие страны, порты и множество вещей, которых я никогда не видел.

Но папу мы ждали.

Удивительно, насколько сильно можно чувствовать присутствие человека, которого физически нет рядом. Он был далеко, а всё равно оставался частью дома. Его отсутствие имело почти такое же очертание, как его присутствие: мы знали, где он находится, когда должен позвонить, когда вернётся и сколько ещё времени осталось до того дня, когда дверь снова откроется.

Когда папа возвращался, квартира словно становилась немного просторнее. Не потому, что он говорил громче других или старался быть в центре внимания. Совсем наоборот. В нём была спокойная уверенность человека, привыкшего принимать решения и отвечать за них. Он редко повышал голос, почти никогда не ругался и не любил громких разговоров, но его мнение всегда имело вес.

Я помню его глаза.

Очень добрые.

Тогда я, конечно, не рассуждал о характере человека по его взгляду. Я просто знал: папе можно верить.

Доверие вообще появляется раньше, чем человек узнаёт само слово.

Возвращаясь с работы, он входил в квартиру вместе с сумками, морскими историями, необычными вещами из далёких стран и каким-то особенным настроением, которое приходило вместе с ним. Мы начинали говорить одновременно. Каждый хотел что-то рассказать, показать, объяснить, пожаловаться или похвастаться. А папа слушал — спокойно и внимательно, так, будто ничего важнее наших детских рассказов в эту минуту не существовало.

Я любил сидеть тихо и смотреть. Как общаются взрослые. Как меняется лицо человека после хорошей новости. Как по-разному ведут себя люди дома и в гостях. Как один и тот же вопрос вызывает совершенно разные ответы. Почему кто-то смеётся там, где другой сердится. Почему один говорит много, а другой почти всё время молчит.

Я не пытался делать выводы.

Мне просто было интересно.

Если взрослые спорили о чём-нибудь, мне часто было интереснее слушать, чем принимать чью-то сторону. Один говорил уверенно — и казалось, что он прав. Потом отвечал другой — и вдруг оказывалось, что у него тоже есть основания так думать.

Как же они могут быть правы оба?

Этот вопрос нравился мне гораздо больше готового ответа.

Мир понемногу становился сложнее.

И от этого ещё интереснее.

Я довольно рано научился читать и быстро обнаружил, что книги интересуют меня гораздо больше многих игрушек. Иногда квартира становилась совсем тихой, и я открывал очередную книгу, словно дверь в новый мир. Там были путешественники, капитаны, учёные, исследователи; люди отправлялись туда, где никогда раньше не были, попадали в неприятности, делали открытия, ошибались и находили выход.

Мне нравилось не знать, что будет на следующей странице.

В этом и заключалась половина удовольствия.

Книга позволяла прожить ещё одну жизнь, не выходя из комнаты.

Чем больше я читал, тем сильнее меня удивляло, сколько разных миров может существовать одновременно. В одном доме. В одном городе. На одной планете.

Иногда, когда я заканчивал читать, было уже поздно. Телевизор становился тише, на кухне заканчивались последние разговоры, где-то за окном проходил поздний троллейбус. Сестра уже спала. Брат тоже. Я лежал в своей кровати и слушал знакомые звуки: шаги родителей, негромкие голоса, звон посуды, скрип двери.

За стенами квартиры существовал огромный мир, о котором я почти ничего не знал. Там были моря, в которые уходил папа. Страны из его рассказов. Люди, которых я никогда не встречал. Книги, которые ещё не прочитал. Вопросы, которые ещё не успел задать.

А пока весь мой мир помещался здесь.

В трёхкомнатной хрущёвке.

С мамой, папой, братом и сестрой.

С запахом ужина.

Со стуком маминых спиц.

Со светом в окне.

Мне казалось, что ничего плохого ну никак не может случиться.

Потому что в детстве любовь воспринимается такой же естественной и надёжной, как восход солнца.

Ты ещё не знаешь, насколько это редкий подарок.

Ты просто живёшь внутри него.

Порядок вещей

Какое-то время у меня было два дома.

Один — там, где жили мама, папа, брат и сестра, где я ходил в детский сад и откуда начиналась обычная жизнь нашей семьи.

Другой находился на противоположном конце Риги.

Там жили бабушка Маша и дед Лёша.

Я не переехал к ним насовсем. Жил у бабушки и дедушки тогда, когда это было возможно. В этом не было ничего необычного. Мне не приходило в голову решать, какой из домов настоящий. Настоящими были оба.

Дорога между ними занимала почти час. Нужно было ехать на автобусах, ждать на остановках, иногда пересаживаться и смотреть в окно, пока одни улицы сменялись другими, знакомые дома исчезали, а потом появлялся район, где всё снова становилось знакомым.

Для ребёнка час дороги — уже путешествие.

А в конце путешествия была квартира бабушки и дедушки.

Я хорошо помню её до мелочей: комнаты, мебель, обои, небольшую кухню, расположение вещей. Но сильнее всего запомнился порядок.

Там было идеально чисто. Не просто убрано или аккуратно. А идеально.

Каждая вещь лежала на своём месте. Книги стояли ровными рядами. Посуда была расставлена так, словно её только что приготовили для фотографии. Полы блестели, а сама квартира казалась удивительно спокойной и упорядоченной.

Бывало, бабушка, занимаясь своими делами, вдруг совершенно спокойно произносила:

— Ты у меня любимчик.

И продолжала делать то, что делала, словно сообщила не своё мнение, а давно установленный факт, который не нуждался ни в обсуждении, ни в доказательствах.

Я воспринимал это совершенно серьёзно. Если бабушка сказала, что я любимчик, значит, так оно и есть.

Более того, в этом звании чувствовалась какая-то ответственность. Раз уж тебя объявили любимчиком, надо было каким-то образом ему соответствовать.

У бабушки было всего четыре класса образования. Война и тяжёлая жизнь редко оставляли людям её поколения возможность долго учиться. Дипломов у неё почти не было, а мудрости было столько, что мне хватило её слов на десятилетия.

Она вообще умела объяснять сложные вещи просто.

Помню нашу небольшую кухню. Стол, покрытый клеёнкой. Чашки с горячим чаем. Сахарницу, которая всегда стояла на одном и том же месте. Бабушкины руки. И себя, сидящего рядом с детской книжкой и складывающего буквы в слова.

Иногда получалось быстро. Иногда нет.

Я мог начать торопиться, ошибаться и сердиться на самого себя. Бабушка не торопилась никогда. Она ждала, объясняла ещё раз, а если было нужно — ещё и ещё.

Никто не говорил мне, что чтение — важнейший навык, который однажды откроет передо мной огромный мир. Никто не рассказывал о пользе книг и необходимости самообразования.

Мы просто сидели на кухне. Бабушка пила чай. А я учился читать.

За этим столом книги и вошли в мою жизнь по-настоящему. Дверь открылась на маленькой кухне бабушки Маши, а что было за ней, мне ещё только предстояло узнать.

Бабушка любила короткие и очень точные фразы.

— Слова — это инструмент, — говорила она. — Если не умеешь ими пользоваться, тебя будут водить за нос.

Некоторые слова ребёнок понимает сразу. Другие остаются где-то внутри и ждут своего времени.

Однажды я спросил её о слове, которое часто слышал от взрослых:

— Бабушка, а порядочный человек — это тот, кто любит порядок?

Она оторвалась от своих дел и посмотрела на меня с улыбкой.

— Да. Только порядок бывает разный.

Я задумался.

— Как это?

Она немного помолчала, словно искала слова, которые мне будут понятнее.

— Конечно, порядочный человек любит порядок дома. Любит, когда вещи лежат на своих местах, когда всё чисто и аккуратно. Но это не самое главное.

Я слушал.

— Самый важный порядок должен быть в поступках, в словах и в отношениях с людьми. Если человек сегодня говорит одно, завтра другое, а послезавтра забывает свои обещания, то какая разница, насколько чисто у него дома?

Я посмотрел вокруг.

На чистый стол, на сахарницу, которая всегда стояла на своём месте, на аккуратно расставленные вещи.

А порядок, оказывается, существовал не только в квартире.

Эту мысль я запомнил.

О добре и зле бабушка говорила так же спокойно, как о погоде или о том, что нужно купить в магазине. Она не читала нравоучений и не пыталась придать своим словам особенную важность.

Однажды я спросил:

— Бабушка, а добро действительно возвращается?

Она даже не задумалась.

— Конечно.

— Всегда?

— Всегда.

Потом немного помолчала и добавила:

— Только редко оттуда, откуда ждёшь.

Мне понравилось.

— А зло тоже возвращается и тоже не сразу?

— Нет, — сказала она и улыбнулась. — Обычно гораздо быстрее.

Для неё это были не философские теории, а просто порядок вещей.

Если бабушка учила меня словам и каким-то своим законам жизни, то дед Лёша учил совершенно другому.

Он учил смотреть.

Высокий, спокойный и немногословный, он принадлежал к тем людям, рядом с которыми не нужно постоянно разговаривать, чтобы чувствовать их присутствие.

Мы часто ходили гулять. Иногда в парк, иногда просто по улицам, иногда сворачивали на дорожки, которые для меня выглядели неведомыми тропами, ведущими неизвестно куда.

Я видел дерево. Дед видел гораздо больше.

Он мог остановиться, посмотреть на ветви, на кору, на землю вокруг. Обратить моё внимание на птицу, которую я бы не заметил, на её движения, на гнездо среди веток. Замечал старый след шин, направление ветра, странно сломанную ветку или ещё какую-нибудь мелочь, мимо которой я уже успел пройти.

— Не торопись, — говорил он. — Посмотри внимательно.

И мы смотрели.

Самое интересное происходило потом — мир становился больше.

Дерево оставалось тем же деревом, но в нём вдруг обнаруживались рисунок коры, движение ветвей, насекомые, старые повреждения, тень, листья, шевелящиеся от ветра. Птица переставала быть просто птицей — у неё появлялись повадки, осторожность, свой способ двигаться и смотреть вокруг.

Обычная прогулка превращалась в исследование, и для этого не требовалось ехать на другой конец света: иногда достаточно было остановиться и посмотреть внимательнее.

Дед учил меня рисовать примерно так же.

Однажды он показывал мне, как рисовать дом.

Не тот детский квадратик с треугольной крышей, который безошибочно обозначает дом на тысячах детских рисунков, а настоящий деревянный дом: с круглыми брёвнами на углах, с окнами, занавесками и трубой на крыше.

У деда получалось красиво.

У меня — не очень.

Но он не исправлял мой рисунок своей рукой и не пытался заставить меня точно повторять за ним.

— Не рисуй предмет, — говорил дед. — Рисуй то, как ты его видишь.

— А если неправильно?

Он усмехался.

— Если увидел — значит правильно.

Мне нравилась эта свобода.

Один и тот же дом два человека могли увидеть по-разному, и оба рисунка оставались настоящими.

А ещё мы играли в шашки. И почти всегда выигрывал дед.

Я придумывал хитрые комбинации, строил планы на несколько ходов вперёд, радовался особенно удачным решениям и уже представлял себе победу.

Потом дед двигал шашку и выяснялось, что всё пошло совсем не так.

— Думай наперёд, — говорил он.

— Я думаю.

— Нет, Серёжа. Пока что ты надеешься.

И делал следующий ход.

Перед сном у квартиры появлялся другой ритм.

Бабушка заканчивала свои дела на кухне, дед мог читать газету или разгадывать кроссворд, а я ждал «Спокойной ночи, малыши».

Передача была короткой, но для меня значила гораздо больше нескольких минут перед телевизором. Там были знакомые герои, знакомые голоса, а в конце звучала колыбельная про игрушки и книжки, которым тоже пришло время спать.

Это был совершенно понятный сигнал — день закончился.

Можно было ещё немного потянуть время, придумать какое-нибудь срочное дело, попросить воды или внезапно вспомнить вопрос, который почему-то обязательно требовал ответа именно сейчас.

Но порядок вещей был установлен давно и, судя по всему, без моего участия.

Нужно было ложиться спать.

Я забирался в кровать, и квартира становилась совсем тихой. Где-то ещё звякала посуда, негромко разговаривали бабушка с дедушкой, тикали часы.

Мне нравилось лежать и слушать эти звуки.

Когда ты маленький, тишина бывает разной. Бывает такая, в которой страшно, а бывает такая, в которой всё хорошо.

Эта была такой.

Никто не объяснял мне, что бабушка и дед отдают мне своё время. Бабушка могла сколько угодно повторять одно и то же, пока я не пойму. Дед мог остановиться посреди прогулки и ждать, пока я наконец замечу то, что он увидел сразу. Они отвечали на вопросы, читали со мной, рисовали, играли в шашки, гуляли.

Утром жизнь снова начиналась. Вещи находились на своих местах, сахарница стояла там, где ей полагалось, бабушка занималась делами, дед замечал что-нибудь, чего ещё не заметил я, а впереди был новый день.

В той маленькой идеально чистой квартире мой мир одновременно становился больше и оставался безопасным.

В нём были книги, которых я ещё не прочитал. Слова, смысл которых ещё предстояло понять. Дорожки, по которым мы ещё не прошли. Вещи, которые можно было увидеть, если не торопиться. Вопросы, на которые не всегда существовал один ответ. И люди, у которых находилось для меня время.

Всё оказывалось на своих местах.

Чашки — на кухне, книги — на полках, шашки — в коробке.

Бабушка Маша занималась своими делами, дед Лёша сидел рядом, а я открывал книгу.

Тогда мне казалось, что так устроен мир. Что в нём есть порядок.

Не тот, при котором сахарница всегда стоит на одном месте. Другой.

Тот, в котором рядом есть люди, способные научить тебя прочитать слово, увидеть дерево, нарисовать дом таким, каким видишь его ты, подумать на один ход дальше и отличить обещание от пустых слов.

Некоторые нити уже были протянуты.

Я просто пока их не видел.

А я в тумбочке сидел

Зимой дети в нашем дворе немного напоминали космонавтов.

Сначала на ребёнка надевали всё необходимое для выживания в суровом климате: тёплые штаны, свитер, носки, ещё что-нибудь тёплое, потом пальто или дублёнку, шапку, шарф, варежки и сапоги.

К середине этого процесса ребёнок уже терял способность свободно двигаться.

К концу одевания руки уже плохо сгибались, голову можно было поворачивать только вместе со всем туловищем, а попытка самостоятельно застегнуть что-нибудь на себе становилась почти бессмысленной.

Зато теперь тебя можно было выпускать на улицу.

И мы выходили.

Зимы тогда были настоящими: снежными, холодными, с сугробами, морозом и снегом, который скрипел под ногами. Через несколько минут щёки становились красными, дыхание превращалось в пар, а варежки каким-то непостижимым образом всё равно намокали, сколько бы слоёв одежды на ребёнка ни надели.

Во дворе всегда кто-нибудь был.

Дети играли, бегали, бросались снегом, таскали санки и занимались множеством дел, совершенно необходимых в детском возрасте и абсолютно бесполезных с точки зрения взрослых.

Рядом с маленьким магазином с большим тёмным окном была горка. Бабушка называла этот магазин «Телевизором» из-за огромного затемнённого стекла.

Горка была метров пять высотой.

Сегодня пять метров не кажутся чем-то особенно впечатляющим.

Тогда это была гора.

Мы с бабушкой поднимались наверх с санками. Потом я садился, отталкивался и летел вниз.

Снег.

Ветер.

Красные щёки.

Санки подпрыгивают.

Земля несётся навстречу.

Внизу я требовал:

— Ещё!

И мы снова тащили санки наверх.

Если маленький космонавт падал в снег, возникала отдельная проблема. Лежать было мягко и даже приятно, но количество одежды иногда не позволяло без посторонней помощи вернуться в вертикальное положение. Приходилось барахтаться, переворачиваться, искать точку опоры или ждать, пока кто-нибудь поднимет тебя за руку.

А потом снова бежать.

Во дворе выбивали ковры.

Для этого существовали специальные металлические конструкции. Летом взрослые развешивали на них огромные ковры и долго, старательно выбивали из них пыль. А зимой ковры выносили прямо на снег.

После них на белом дворе оставались большие грязные прямоугольники.

Мне они почему-то хорошо запомнились.

Белый двор — и вдруг посреди него чёрное пятно размером с ковёр.

Но проходило совсем немного времени, выпадал новый снег, и утром никакого прямоугольника уже не было.

Снова белый двор.

Свежий пушистый снег.

И следы детей, которые успели выбежать первыми.

Двор вообще был продолжением дома.

Мы не воспринимали улицу как какое-то отдельное пространство, куда ребёнок обязательно должен выходить в сопровождении взрослого. Дети гуляли сами. Играли в мяч. Убегали куда-то по своим делам. Заходили друг к другу. Возвращались, когда проголодаются, замёрзнут или когда из окна раздавался знакомый голос.

Двери часто не запирали.

Детский мир был безопасным.

По крайней мере, мы так его чувствовали.

Можно было просто выйти из дома.

И идти.

Однажды недалеко от нас начали прокладывать трамвайные рельсы.

Само строительство уже было интересно. Появлялось что-то новое, менялась знакомая улица, а потом наступил день, когда по новым рельсам пошёл трамвай.

Номер пять.

Новый.

Блестящий.

Красивый.

Мы с бабушкой поехали на нём.

Не знаю, насколько важным событием запуск нового трамвайного маршрута был для Риги, но для меня в тот день он был событием совершенно точно.

Новый трамвай ехал по новым рельсам, за окном проплывал знакомый город, а мы с бабушкой куда-то ехали по своим важным делам.

И в тот день мне купили новые ботиночки.

Новый трамвай.

Новые ботиночки.

День определённо удался.

Весной снег исчезал, двор менялся, Слоёв одежды становилось меньше, подвижности — больше, и мы уже не так походили на космонавтов. В общем, жизнь становилась легче.

А с первыми тёплыми днями появлялось оно — мороженое.

Пломбир в вафельном стаканчике.

Сливочный, холодный, совершенно простой.

Его надо было есть достаточно быстро, потому что оно начинало таять, стекать по пальцам и превращать удовольствие в небольшую борьбу со временем. Можно было облизывать мороженое, стаканчик и пальцы, стараясь не потерять ни капли.

В детстве вообще многие хорошие вещи были очень простыми: горка, санки, новый трамвай, новые ботиночки, мороженое.

А потом приходило лето.

И появлялась дача.

Там привычный уклад жизни менялся. Не было двора, окружённого домами. Было пространство, трава, деревья, земля, длинный светлый день и ощущение, что впереди ещё огромное количество времени.

Однажды родители привезли на дачу собаку, кошку и кролика.

Для нас это было огромное и радостное событие.

В мире появились сразу три новых существа, за которыми можно было ходить, наблюдать, которых можно было гладить, звать, кормить и пытаться понять, чем они вообще занимаются, когда считают, что люди за ними не смотрят.

Кролик остался с нами ненадолго. Потом его пришлось отдать соседям, но из нашей жизни он не исчез. Он прожил у них ещё много лет, а мы ходили его навещать.

А собака и кошка подружились.

Причём довольно быстро выяснилось, что дружба у них была не только эмоциональной, но и вполне практической.

Кошка умела запрыгивать на стол.

Собака — нет.

Если на столе оставалось что-нибудь съедобное и людей рядом не было, кошка пользовалась своим преимуществом. Но прежде чем приступить к еде самой, она сбрасывала вниз кусок колбасы собаке.

Потом ела сама.

Справедливость была восстановлена.

Что происходило в голове у кошки? Возможно, там существовала сложная система распределения ресурсов. Возможно, собака каким-то образом участвовала в операции. А может быть, кошка просто считала совершенно естественным сначала поделиться с другом.

Мне больше нравится последняя версия.

Лето вообще располагало к совместным операциям.

Нас было трое детей — брат, сестра и я. Но иногда к нам приезжала двоюродная сестра, примерно одного возраста с моей сестрой.

И расстановка сил менялась.

Обычно главным специалистом по различным затеям был я. Это имело неприятное побочное следствие: если в доме происходило что-нибудь подозрительное, у взрослых существовала вполне обоснованная версия, с кого начинать расследование.