Читать книгу Свет Литейного моста (Сергей Вяземский) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Свет Литейного моста
Свет Литейного моста
Оценить:

4

Полная версия:

Свет Литейного моста

Струве нахмурился, мучительно перебирая в памяти фамилии и служебные рапорты:

Две недели назад из Парижа приехал инженер-механик месье Анри Лаваль. Его настоятельно рекомендовал господин Штейгер как непревзойденного европейского эксперта по гидравлическим турбинам высокого давления и клапанным распределителям Армстронга. Лаваль поселился в фешенебельной гостинице Демут на Мойке. Ему был выписан бессрочный пропуск на все без исключения объекты Литейного моста, включая машинные трюмы, распределительные камеры и кессонные шахты. Штейгер лично просил меня допустить француза ко всем секретным чертежам поворотного механизма и предоставить ему ключи от смотровых галерей для снятия гидравлических характеристик.

И где этот Лаваль сейчас, поинтересовался пристав Брызгалов, тяжело сопя над ухом следователя и крутя в руках тяжелый обломок цепного звена.

Вчера утром он должен был отбыть утренним скорым поездом в Берлин с отчетом для европейских акционеров, ответил Струве. Во всяком случае, так мне заявил Штейгер на вчерашнем вечернем совещании в конторе.

Надо полагать, месье Лаваль никуда не уехал, холодно усмехнулся Колычев. Человек, обладающий швейцарским алмазным резцом, парижским усыпляющим алкалоидом и доскональным знанием гидродинамики, слишком нужен господину Штейгеру здесь, в Петербурге, чтобы отпускать его за границу до того, как все концы будут спрятаны в воду.

В этот момент в проеме тяжелой железной двери показалась невысокая сгорбленная фигура в старой матросской шинели с полинялыми пуговицами. Это был Архип Никифорович Лукин, ночной сторож и сигнальщик левобережного устоя. В руках ветеран держал закопченный жестяной фонарь с фитилем, плавающим в тюленьей ворвани. Руки старика заметно дрожали, в глазах читался застарелый страх человека, видевшего слишком много смертей на бастионах Севастополя.

Ваше высокоблагородие, робко обратился старик к Колычеву, переминаясь с ноги на ногу в стоптанных яловых сапогах и стряхивая мокрый снег с шапки. Дозвольте доложить по совести. Тут давеча пристав спрашивал, не видал ли я чего подозрительного на настиле в роковую полночь, когда барона не стало. Я сперва смолчал, побоялся греха... А нынче вижу: мост чуть не сгубили ироды. Не могу молчать, совесть христианская жжет.

Входи, Архип, приказал Брызгалов, кладя руку на плечо ветерана. Рассказывай без утайки, как перед Господом Богом. Перед тобой господин следователь по особо важным делам Санкт-Петербургского окружного суда.

Лукин снял суконную бескозырку с георгиевскими лентами Севастопольской обороны и истово перекрестился на чугунную балку потолка:

Грех на душу брать не стану, барин. Видел я человека. Аккурат за десять минут до того, как электрический свет господина Яблочкова в первый раз вспыхнул над рекой. Я на карауле стоял возле будки у пятого пролета, караулил левобережный подъем. Ночь была тихая, студеная, туман над рекой висел, как саван погребальный. Вдруг слышу, снизу, от левого быка, глухой стук идет. Будто лодка деревянным бортом о гранитную сваю причала ударилась. Я перегнулся через чугунные перила, гляжу в темноту: у самой водозаборной трубы кессона ялик темный качается. Лодка узкая, без огней, весла тряпьем обмотаны, чтобы в уключинах скрипу не было.

Кто был в лодке, спросил Колычев, затаив дыхание и вглядываясь в морщинистое лицо матроса.

Двое их было, барин, твердо заговорил старик. Один гребцом на корме сидел, в купеческой поддевке, борода лопатой, лица в темноте не разобрать. А второй на причальный мостик у кессона вылез. Худой, высокий, осанка военная, движения быстрые, кошачьи. Одет в дорогое пальто с бобровым воротником, а на голове офицерская фуражка с козырьком, но без кокарды. Он к решетке нижнего люка подошел, ключом щелкнул, задвижка подалась, и он вниз нырнул, в осушенный водовод. А через десять минут на мосту фонари разом вспыхнули белым пламенем, да так ослепительно и страшно, что у меня искры из глаз посыпались. Я на минуту ослеп вовсе, руками лицо закрыл, на колени упал. А когда проморгался, слышу, снизу крик пошел и свист пара из трубы.

А человек из лодки, куда он делся дальше?

Назад выскочил, как ошпаренный, быстро заговорил Лукин. В лодку прыгнул, бросил гребцу холщовый мешок, и они на веслах вниз по течению, к Выборгской стороне ушли. Только вот когда он на причал прыгал, зацепился полой за железную скобу гранитного парапета. Слышу, треск сукна пошел. Утром, как рассвело, я то место осмотрел. Вот, ваше высокоблагородие, что на заклепке висело.

Лукин разжал морщинистую ладонь. На грубой шершавой коже лежал круглый металлический кругляк размером с серебряный полтинник.

Колычев взял предмет и поднес к свету фонаря Яблочкова. Это была массивная форменная пуговица из чеканной меди, покрытая зеленоватой патиной благородного окисла. На лицевой стороне красовался выпуклый рельефный герб Министерства путей сообщения: перекрещенные якорь и топор в лавровом венке. Но когда следователь перевернул пуговицу обратной стороной, его брови сошлись к переносице в глубокую складку.

На гладком латунном ободке с обратной стороны тончайшим штихелем ювелирной работы были вырезаны крошечные цифры: девятое сентября семьдесят седьмого года.

Опять эта дата, прошептал профессор Валуев, заглядывая через плечо Колычева. Вторая кессонная авария. Гибель девяти рабочих на этом самом месте.

Это не совпадение, медленно произнес Колычев, поворачивая пуговицу в пальцах. Пуговица от форменного сюртука высшего чиновника путей сообщения. Но гравировка на обороте превращает ее в тайный знак. Знак принадлежности к закрытому кругу лиц, связанных трагедией семьдесят седьмого года круговой порукой молчания и взаимного шантажа.

Или знаком кровной мести, хмуро заметил Брызгалов. Кто носил такие пуговицы, Аманд Егорович?

Такие форменные сюртуки шились по специальному заказу английской мастерской в Петербурге для членов правительственной комиссии, расследовавшей аварию семьдесят седьмого года, тихо ответил Струве. Их было всего четверо: покойный барон фон Розен, управляющий концессией Штейгер, представитель Санкт-Петербургского градоначальства и прокурорский надзиратель судебной палаты.

Круг сужается до четырех человек, подытожил Колычев. Один из них мертв, второй руководит концессией, третий командует тайными жандармами, а четвертый...

Следователь не успел закончить мысль. Сверху, по крутой чугунной лестнице машинного отделения, с грохотом сбежал запыхавшийся городовой Литейного участка. Лицо полицейского было перекошено от ужаса, фуражка съехала на затылок, руки тряслись.

Ваше благородие, господин пристав, задыхаясь, выпалил городовой, вытягиваясь во фрунт перед Брызгаловым. Срочная депеша из пересыльной тюрьмы Литейной части! Десятник Чуркин, что час назад явку с повинной подал...

Что с Чуркиным, рявкнул Брызгалов, хватая городового за полу шинели так, что затрещали швы. Бежал?

Хуже, ваше благородие! Отравился он в одиночной камере номер двенадцать! Пять минут назад караульный заглянул в глазок, а десятник на полу бьется, изо рта пена с кровью идет, зубами железо нар грызет! Тюремный фельдшер говорит, мышьяковистый ангидрид в тюремный чай подмешан был! Если господин профессор сию секунду промывание не сделает, до полудня арестант не доживет! Насмерть мужика изведут, чтобы рта не раскрыл!

Глава 6. Битва за жизнь свидетеля

Сырой тюремный коридор пересыльного замка Литейной части встретил сыщиков тяжелым запахом прелой соломы, хлорной извести и застоявшегося человеческого пота. Под сводчатыми кирпичными потолками тускло мерцали керосиновые лампы в железных решетчатых фонарях. Каждый шаг по плиточному полу отдавался гулким эхом, заглушаемым лишь глухим кашлем и звоном кандалов из одиночных камер.

Дорогу, кричал на бегу профессор Валуев, распахнув полы своего тяжелого пальто и прижимая к груди походный аптекарский саквояж. Софья Васильевна, готовьте резиновую трубку и жженую магнезию! Ни секунды промедления!

Следом за профессором неслись Колычев и Брызгалов. Тюремный смотритель в расстегнутом форменном сюртуке с медными пуговицами тюремного ведомства, бледный и трясущийся от страха, торопливо звякал тяжелой связкой ключей, пытаясь попасть в замочную скважину тяжелой дубовой двери с надписью номер двенадцать.

Давай живее, черт косорукий, рявкнул Брызгалов, отталкивая смотрителя плечом, выхватывая ключ и с силой проворачивая его в замке. Замок щелкнул, дверь со скрипом распахнулась.

На узком железном топчане, прикованном цепью к стене, в страшных судорогах бился десятник Матвей Чуркин. Его могучее тело, привыкшее к тяжелейшему труду под давлением в кессонах, сейчас изгибалось дугой. Пальцы с сорванными ногтями скребли по осклизлым кирпичам стены, с губ срывалась белая пена, окрашенная прожилками алой крови, а широко раскрытые глаза закатились под лоб.

Мышьяковистый спазм желудка, мгновенно определил Валуев, бросая саквояж на деревянный табурет. Сердце еще бьется, но пульс нитевидный, более ста сорока ударов. Софья Васильевна, держите голову! Осип Терентьевич, держите ноги, не давайте ему биться о железо!

Пристав Брызгалов навалился всей своей богатырской массой на ноги конвульсирующего арестанта, прижав их к топчану. Софья Корсакова, сбросив шерстяные перчатки, уверенными, быстрыми движениями вставила между зубами Чуркина деревянный клин с отверстием и ввела в пищевод толстую резиновую трубку с широкой стеклянной воронкой на конце.

Воду, теплую воду с магнезией, скомандовала девушка, не обращая внимания на брызги пены, летевшие на ее платье.

Профессор Валуев лихорадочно размешивал в глиняном кувшине порошок белой магнезии и древесного угля. Белая суспензия полилась через воронку в желудок отравленного мастера. Чуркин захрипел, его тело содрогнулось в мощном рвотном позыве. Черная маслянистая масса хлынула обратно в подставленный таз, источая резкий чесночный запах, безошибочно выдававший присутствие тяжелых соединений белого мышьяка.

Еще порцию, хрипел Валуев, вытирая пот со лба рукавом халата. Промывать до чистой воды! Мы должны связать весь яд в нерастворимый арсенат магния, пока он не всосался в кишечник! Софья, камфору под кожу, две капли, поддержите сердечную мышцу!

Корсакова набрала в шприц маслянистый раствор камфоры и ловко ввела иглу под кожу предплечья десятника. Прошло десять томительных, страшных минут. Дыхание Чуркина постепенно выравнивалось, судороги отступили, оставив после себя мертвенную бледность и крупную испарину на посеревшем лице. Челюсти разжались, ресницы дрогнули, и помор тяжело, прерывисто вздохнул.

Жить будет, устало опустился на табурет Валуев, тяжело дыша. Крепкая порода, поморская. Другой бы на его месте испустил дух еще до нашего приезда. Доза была убойная, не менее трех гранов чистого мышьяковистого ангидрида.

Колычев тем временем подошел к тюремному столику в углу камеры. Там стояла жестяная кружка с остывшим черным чаем и лежал надкусанный кусок сдобного калача, завернутый в серую оберточную бумагу.

Следователь повернулся к смотрителю замка, который стоял в дверях, не смея поднять глаз:

Кто доставил передачу арестанту Чуркину? В пересыльных камерах одиночного содержания сторонние передачи строго запрещены циркуляром министра внутренних дел.

Ваше высокоблагородие, залепетал смотритель, прижимая руки к груди. Ей-богу, без умысла! Полчаса назад прибыл казенный курьер из прокуратуры. В форменной фуражке с зеленым кантом, с казенной сумкой. Предъявил записку с гербовой печатью, мол, Чуркину разрешено горячее довольствие по распоряжению помощника прокурора Заболоцкого, поелику арестант дал признательные показания и сотрудничает со следствием. Сказал, что калач и чай принесла с Выборгской стороны родная сестра Чуркина. Разве ж я мог ослушаться прокурорского предписания?

Где эта записка, потребовал Колычев.

Смотритель вытащил из кармана сложенный вдвое лист гербовой бумаги. Колычев развернул его и поднес к лампе. Оттиск печати действительно напоминал печать Окружного суда, но намётанный глаз следователя мгновенно уловил фальшивку: корона над орлом была сдвинута на полмиллиметра вправо, а текст распоряжения был написан не канцелярскими железными чернилами, а дешевой анилиновой краской, смывающейся от капли воды.

Печать поддельная, холодно констатировал Колычев. А оберточная бумага от калача?

Следователь осторожно развернул обрывки серой бумаги, в которую был завернут отравленный хлеб. На одном из краев уцелел фиолетовый штамп аптекарского магазина: «Главная аптека провизора Пеля на Васильевском острове. Седьмая линия».

Аптека Пеля, негромко произнесла подошедшая Софья Корсакова. Это единственное место в столице, где продают химически чистый кристаллический мышьяк для научных опытов Академии наук и судебно-медицинских лабораторий. Но отпуск мышьяка там производится исключительно по именным рецептам практикующих врачей с занесением в ядовитую книгу.

Значит, в ядовитой книге Пеля осталась запись с фамилией господина, купившего этот порошок, жестко произнес Брызгалов. Я сейчас же пошлю околоточного на Васильевский, перевернем всю аптеку вверх дном!

Не спешите, Осип Терентьевич, остановил его Колычев. Тот, кто организовал это покушение, не стал бы подставлять свое имя в аптекарской книге. Там наверняка фигурирует подставное лицо или украденный рецептурный бланк. Нам важнее услышать, что скажет сам Чуркин.

На топчане послышался глухой стон. Матвей Чуркин медленно открыл глаза, мутным взглядом обвел стены камеры и остановился на лице Колычева. По его сухим потрескавшимся губам скользнула слабая, горькая усмешка.

Не вышло у них... прохрипел десятник, пытаясь приподняться на локте. Думали, с калачом на тот свет отправят... концы в воду...

Лежите, Матвей Данилович, мягко произнесла Софья, поправляя подушку из грубого холста. Вам нельзя двигаться, желудок еще воспален.

Чуркин с благодарностью посмотрел на девушку, затем повернулся к следователю:

Барин... господин следователь. Грех на мне великий, да не тот, про который в бумаге написано. Не убивал я барона фон Розена. Христос свидетель, пальцем до него не дотрагивался!

Зачем же вы подписали признание перед прокурором, спросил Колычев, присаживаясь на край топчана.

А что мне оставалось, глухо зарыдал сильный мужик, и крупные слезы покатились по его серым щекам. Вчерась ввечеру ко мне в барак на Выборгской пожаловал человек в штатском пальто. Сказал, что от господина Штейгера. А с ним двое молодцов с кастетами. Показали мне платочек шелковый моей дочки Марфутки. Сказали: если не возьмешь смерть барона на себя, дом твой сожгут вместе с бабой и тремя ребятишками, а пепел в Неву спустят. Сказали, мол, посидишь полгода в крепости, а потом господин Штейгер тебе побег устроит и в Америку с паспортом на чужое имя отправит, да еще десять тысяч рублей серебром положит.

И вы поверили, с укором покачал головой Брызгалов.

Дурак был, каялся Чуркин. За деток испугался! Думал, оговорю себя, а там на суде присяжным всю правду открою! А они, ироды, видать, рассудили, что живой Чуркин на суде им ни к чему. Решили прямо в камере отравить, чтобы на мертвеца все списать!

Кто был тот человек, что приходил к вам в барак, спросил Колычев, доставая карандаш.

Высокий, с усиками стрелками, картавит немного, на французский манер. Сам в перчатках лайковых, а на пальце перстень с зеленым камнем блестит. И пахнет от него духами сладкими, будто из дамской цирюльни.

Анри Лаваль, тихо произнес Колычев, переглянувшись с Валуевым. Французский инженер-механик, специалист по гидравлическим турбинам.

Он самый, подтвердил Чуркин. А еще он просил меня отдать ему сменный журнал кессонных работ за август месяц. Тот самый журнал, куда барон фон Розен собственноручно записал результаты проб цемента со второй опоры.

И вы отдали этот журнал, насторожился следователь.

Не отдал, оскалился Чуркин, и в его глазах блеснула былая поморская хитрость. Смекнул я, что этот журнал - единственная моя защита. Спрятал я его надежно. На Выборгской стороне, у Финляндского вокзала, стоят старые рабочие казармы. В третьем бараке, за кирпичной кладкой голландской печи, две плахи вынимаются. Там тетрадь и лежит, завернутая в просмоленную парусину! Там вся правда расписана: сколько возов песка вместо портландцемента в яму ссыпали, сколько бочек извести украли, и чьи росписи на накладных стоят!

Это победа, воскликнул Брызгалов, сжимая кулаки. С такой тетрадкой мы господина Штейгера прямо в его конторе к стенке припрем!

Колычев поднялся с топчана, аккуратно спрятал блокнот во внутренний карман и повернулся к смотрителю:

Приказываю: выставить у дверей этой камеры парный караул из надежных городовых Литейного участка. Пищу и воду давать только из рук доктора Валуева или сестры милосердия. Смотритель, отвечаете головой за жизнь арестанта Чуркина. Если с его головы упадет хоть один волос, вы пойдете под суд за государственную измену.

Смотритель вытянулся в струнку, непрерывно кивая головой.

В этот момент в коридоре послышался торопливый топот подкованных сапог. В камеру влетел запыхавшийся судебный курьер с медной бляхой Окружного суда на груди.

Господин коллежский советник, задыхаясь, прокричал курьер, протягивая Колычеву служебный пакет, залитый алым сургучом. Беда на Шпалерной! Десять минут назад двое неизвестных в масках проникли через чердак в центральный архив Окружного суда! Они связали сторожа, взломали железные шкафы с делами строительных концессий и подожгли стеллажи с финансовой отчетностью Литейного моста! Архив пылает, огонь подбирается к судебным палатам!

Глава 7. Замкнутая цепь

Каменное громадье Санкт-Петербургского окружного суда на углу Литейного проспекта и Шпалерной улицы тонуло в клубах едкого сизого дыма. Это историческое здание, перестроенное в шестидесятые годы для колыбели пореформенного правосудия, где под председательством Анатолия Федоровича Кони рождались новые судебные обычаи гласности и состязательности, сейчас напоминало осажденную крепость. Из высоких полуциркульных окон второго этажа, где располагались судебные архивы, хранилище вещественных доказательств и следственные канцелярии, вырывались багровые языки пламени.

На мостовой Литейного проспекта стоял оглушительный звон колоколов пожарных обозов Литейной и Рождественской частей. В темноте свистели городовые, звенели пожарные топоры, а толпа чиновников в вицмундирах, судебных приставов и перепуганных просителей в пальтишках в панике вываливалась через парадный гранитный подъезд на улицу.

Окружить здание по всему периметру, на бегу скомандовал пристав Брызгалов подбежавшему взводу полицейских служителей с шашками наголо. Все выходы перекрыть, никого не выпускать без личного досмотра! Стрелять по каждому, кто полезет через окна во внутренние дворы!

Колычев сорвал с плеч тяжелое пальто, намочил шелковый кашне в кадке с водой, стоявшей у парадного входа для тушения курительных трубок, и обвязал им лицо до самых глаз. В правой руке следователя сверкнул вороненый ствол казенного револьвера системы Смита и Вессона.

Федор Аристархович, не суйтесь в пекло, крикнул ему в спину Брызгалов, вынимая из кобуры свой армейский револьвер и на ходу скидывая тулуп. Там перекрытия деревянные, старая дранка сухая, балки рухнут через пять минут!

В центральном архиве лежат подлинники концессионных договоров Литейного моста, бросил через плечо Колычев, перепрыгивая через три ступени широкой парадной лестницы. Если сгорят книги прихода цемента, мы никогда не докажем вину синдиката перед присяжными!

В коридорах второго этажа дым стоял такой густой и едкий, что газовые рожки на стенах казались тусклыми багровыми точками. Воздух обжигал дыхательные пути, горячий пол под ногами мелко вибрировал от гула огня. Дверь центрального архива с массивной кованой решеткой была распахнута настежь. Тяжелый пудовый замок висел на одной дужке, перекушенный мощными гидравлическими клещами.

Внутри архивной залы, среди высоких дубовых стеллажей, охваченных огнем, метались две тени. Один из злоумышленников, в надвинутом на самые глаза картузе и с кумачовым платком на лице, лихорадочно выплескивал из жестяной канистры очищенный скипидар на полки с надписью «Департамент шоссейных и водяных сообщений». Второй, высокий, сухощавый господин в элегантном темном пальто английского сукна и лайковых перчатках, хладнокровно стоял у взломанного несгораемого шкафа, выгребая папки дел в объемистый холщовый мешок.

Именем закона, стоять на месте, громовым голосом скомандовал Колычев, шагнув в горящую залу сквозь стену дыма. Бросить оружие, вы арестованы!

Человек у шкафа среагировал с поразительной, молниеносной быстротой опытного дуэлянта. Он резко развернулся на каблуках, и в его правой руке блеснул никелированный револьвер редкой французской системы Лефоше с открытым курком под шпилечный патрон калибра двенадцать миллиметров. Без единого слова предупреждения нападавший вскинул руку и дважды нажал на спуск.

Грохот выстрелов в замкнутом каменном покое архива смешался с треском горящих дубовых стропил. Первая пуля со свистом пробила массивную панель шкафа в двух вершках от головы Колычева, осыпав следователя колючими щепками, а вторая выбила штукатурку над косяком двери.

В тот же миг в залу ворвался Брызгалов. Пристав, не тратя времени на прицеливание, с разбегу врезался своим могучим плечом в первого поджигателя с канистрой. Тот с глухим хрипом отлетел к стене, сбив горящую этажерку с судебными делами, и выронил жесть на каменный пол. Брызгалов сгреб его за шиворот, прижал коленом к плитам пола и с хрустом защелкнул на его запястьях тяжелые казенные кандалы.

Держи второго, Федор Аристархович, заорал пристав, уворачиваясь от тлеющих углей. Он с мешком уходит!

Человек в пальто бросился к противоположному концу архивной залы, где распахнутое полуциркульное окно выходило во внутренний замкнутый двор Окружного суда. Колычев вскинул револьвер, целясь по ногам беглеца:

Стой, стрелять буду!

Преступник обернулся на широком гранитном подоконнике. На мгновение дымовая завеса рассеялась, освещенная вспышкой упавшей балки, и в багровых отблесках пламени Колычев отчетливо разглядел холеное, породистое лицо с тонкими усиками стрелками и ледяными серыми глазами. На безымянном пальце левой руки незнакомца сверкнул крупный изумруд в старинной золотой оправе, а воздух на мгновение наполнился сладковатым, приторным ароматом парижской лавандовой воды.

Прощайте, господин следователь, с легким французским грассированием бросил незнакомец и выстрелил в третий раз.

Пуля чиркнула Колычева по левому плечу, разорвав плотное сукно сюртука и оставив глубокую жгучую ссадину на коже. Следователь покачнулся от резкого удара, его ответный выстрел ушел вверх, выбив лепную розетку под потолком залы. В ту же секунду француз спрыгнул с подоконника второго этажа вниз.

Колычев бросился к окну, прижимая окровавленную ладонь к раненому плечу. Внизу, на заснеженном булыжнике замкнутого двора, стояла закрытая четырехместная карета на бесшумных резиновых шинах без номерных жестяных знаков. Незнакомец, сгруппировавшись при падении в глубокий сугроб у дровяного сарая, мгновенно вскочил на ноги, швырнул холщовый мешок в открытую дверцу экипажа и нырнул следом. Кучер в глухой волчьей дохе наотмашь хлестнул пару вороных рысаков, кованые подковы высекли сноп искр из булыжников, и карета с грохотом вылетела через арочные чугунные ворота на Шпалерную улицу.

Держи карету, крикнул Колычев в окно дежурным городовым на набережной, но колеса экипажа уже растворились в густом сыром уличном тумане.

Тем временем в архив с криками и топотом вбежали служители пожарной дружины с брезентовыми шлангами и медными ручными брандспойтами. Мощные струи речной воды ударили по пылающим стеллажам, сбивая пламя, заливая горящий скипидар и наполняя помещение удушливыми клубами белого пара.

Федор Аристархович, вы ранены, подскочил Брызгалов, тяжело дыша и вытирая рукавом сажу с бороды. Плечо в крови, сюртук разорван!

Царапина, ожог от пули, сухо отрезал Колычев, наскоро перевязывая рану носовым платком. Что со вторым поджигателем?

Пристав указал на лежащего у стены подручного. Тот был без сознания: от сокрушительного удара Брызгалова на его виске вздулась багровая шишка, а из разбитого носа текла темная кровь.

Портовый босяк с Выборгской стороны, проворчал Брызгалов, ощупывая карманы арестанта. Обычная шестерка с ночлежек на Песках. В кармане тридцать рублей новенькими серебряными монетами и складной матросский нож с костяной ручкой. Наняли за полушку, чтобы керосином плескал да огонь раздувал. А вот француз ушел с мешком... Неужто все дела концессии унес, пес шелудивый?

Не все, произнес Колычев, подходя к распахнутому несгораемому шкафу казенной работы.

Следователь опустился на колено перед закопченным металлическим ящиком. Огонь не успел проникнуть внутрь бронированной секции. На самом дне сейфа, за фальшивой задней перегородкой из листовой стали, которую взломщик второпях не заметил, лежал толстый пакет в темно-синей сафьяновой обложке, перевязанный шелковым шнуром с неповрежденной сургучной печатью Санкт-Петербургской судебной палаты.

bannerbanner