
Полная версия:
Свет Литейного моста

Свет Литейного моста
Глава 1. Дуговой разряд
Свинцовая невская вода у левобережного устоя Литейного моста казалась густой, как деготь. Ночной ветер с Финского залива нес мелкую колючую крупу вперемешку с угольной сажей, поднимавшейся от парового котла компрессорной баржи. На верхней палубе моста, еще пахнущей свежей олифой и сырым бетоном, гудели провода. Ослепительный, нестерпимо белый электрический шар в резном чугунном фонаре фонарного мастера Рахау шипел, разбрасывая вокруг себя синеватые иглы света. В этом мертвом сиянии лица собравшихся у шлюзовой шахты инженеров казались гипсовыми масками.
Следователь по особо важным делам Санкт-Петербургского окружного суда Федор Аристархович Колычев переступил через бухту просмоленного каната и вынул из кармана пальто серебряную карманную лупу. Его высокая сухая фигура в темно-сером драповом пальто с бобровым воротником выделялась среди перепачканных машинным маслом форменных сюртуков мостостроителей. Рядом, тяжело опираясь на массивную трость с тяжелым набалдашником, стоял пристав сыскной части Литейного участка Осип Терентьевич Брызгалов. Бывший пограничный офицер, видавший контрабандистов на Балтике и драки в кронштадтских портах, шумно втягивал носом холодный воздух.
Держи ухо востро, Федор Аристархович, негромко пробасил Брызгалов, стряхивая мокрый снег с папахи. Пар идет из переговорной трубы такой, будто внизу кипятком окатило. А парни у компрессора крестятся. Говорят, нехорошая это глубина. На прошлой неделе плывун чуть не снес перемычку, а нынче барон полез туда один, без сменного мастера.
Колычев повернулся к стоящему у лебедки инженеру-полковнику Аманду Егоровичу Струве. Известный всей империи строитель мостов стоял без шапки, сжимая в руке мокрые кожаные перчатки. Лицо Струве осунулось, под глазами залегли глубокие темные тени. Он только что отдал приказ остановить подкачку воздуха во вторую опору.
Людвиг Карлович не имел права спускаться без сопровождающего инженера, резко проговорил Струве, глядя на круглый люк шлюзовой камеры. Но барон фон Розен предъявил чрезвычайное предписание от самого министра путей сообщения. Сказал, что обязан лично проверить стыки нижнего кессонного венца на глубине двадцати саженей перед завтрашней приемкой. Он запер за собой переходной шлюз изнутри в одиннадцать часов вечера. Через сорок минут из переговорного рожка раздался отчаянный крик, а затем давление на манометре скакнуло на четверть атмосферы.
В этот миг на деревянные мостки взбежал молодой человек в студенческой шинели с петлицами Медико-хирургической академии. Следом за ним, придерживая тяжелый саквояж из толстой яловой кожи, поднялся пожилой господин с пышными седыми бакенбардами. Профессор судебной медицины Илья Мефодьевич Валуев не любил ночных вызовов, но ради Колычева поднялся с постели без единого слова упрека. За его спиной торопливо шла слушательница Высших женских врачебных курсов Софья Васильевна Корсакова. Ее девичий профиль под скромным суконным капором казался почти детским, но в серых глазах читалась холодная сосредоточенность исследователя, привыкшего к анатомическому театру.
Илья Мефодьевич, кивнул Колычев, приветствуя старого друга. Вы вовремя. Нам предстоит спуск на дно реки. При давлении в две с лишним атмосферы.
Господь с вами, Федор Аристархович, проворчал профессор Валуев, поправляя золотое пенсне на тонком шнурке. Моему сердцу только кессонной болезни и недоставало. Софья Васильевна, держите склянки с эфиром и лакмусом наготове. Если в шахте скопился болотный газ или угольный чад, мы узнаем об этом до того, как сделаем первый вдох.
Кессон вентилируется непрерывно, вмешался подошедший старший десятник Матвей Данилович Чуркин. Широкоплечий бородатый помор в брезентовой робе с медными пуговицами смотрел на господ из суда исподлобья. Воздух чистый, ваше благородие. Только вот барон наш не от воздуха задохнулся. Я у шлюзового клапана стоял, когда свист пошел. Словно железом по стеклу скребанули. А потом звон был, будто склянку разбили.
Почему вы не открыли шлюз немедленно, спросил Колычев, вглядываясь в тяжелое, обветренное лицо помора.
Не положено, отрезал Чуркин. Если нарушить перепад давлений без продувки, у человека внутри кровь закипит, как брага в чане. Кессонная смерть страшная, господин следователь. Жилы рвет, суставы выворачивает. Двадцать минут надо стравливать воздух через штуцер, покуда стрелка на нуль не ляжет. Мы так и делали.
Шлюз готов к открытию, доложил молодой механик у манометра. Давление уравнено с наружным.
Колычев жестом подозвал Брызгалова. Пристав вынул из кобуры казенный револьвер, взвел курок и встал у массивного бронзового маховика. Чуркин ухватился за рукоять с обратной стороны. С глухим скрежетом винтовые запоры сдвинулись с места. Из-под резиновой прокладки с шипением вырвалась струя белого пара, пахнущего речным илом, сырой гарью и машинным маслом.
Тяжелая круглая крышка люка подалась вперед. Из черного зева шахты пахнуло могильным холодом. Ни звука, ни движения внизу не было. Лишь где-то на дне глухо капала вода, просачиваясь сквозь чугунные тюбинги.
Фонари сюда, скомандовал Колычев.
Брызгалов передал следователю тяжелый переносной фонарь с защитной проволочной сеткой. Желтый луч света прорезал густой туман и уперся в стальную вертикальную лестницу, уходившую в бездну опоры. Первым по скользким ступеням начал спускаться Колычев. Следом за ним, осторожно ступая в форменных штиблетах, лез Валуев, непрерывно ворча себе под нос латинские медицинские термины. За профессором спускалась Софья Корсакова, бережно прижимая к груди саквояж с реактивами, а замыкал шествие пристав Брызгалов, чьи тяжелые шаги отдавались гулким эхом по всему стволу кессона.
Воздух на глубине десяти саженей становился плотным, тяжелым, с металлическим привкусом. Уши закладывало, в висках пульсировала глухая боль. Наконец лестница кончилась, и ноги Колычева ступили на настил из дубовых плах, уложенных прямо поверх жирного серого ила.
Это была нижняя рабочая камера кессона. Огромный железный колокол диаметром в шесть саженей накрывал речное дно. По стенам стекали мутные струи воды. В центре камеры, на расчищенном пятачке, стоял раскладной походный столик из орехового дерева, за которым обычно сидели инженеры, сверяя чертежи кладки.
На складном брезентовом стуле сидел человек.
Его голова была неестественно запрокинута назад, упираясь затылком в чугунную балку распорки. Дорогой суконный сюртук с золотыми петлицами действительного статского советника распахнут на груди. Батистовая манишка была залита темной, почти черной запекшейся кровью, пропитавшей шерстяную ткань до самого пояса.
Барон Людвиг Карлович фон Розен был мертв.
Посветите ближе, Федор Аристархович, негромко произнес Валуев, опускаясь на колени прямо на грязные доски.
Колычев поднес фонарь к лицу убитого. Глаза барона были широко раскрыты, в остекленевших зрачках застыло выражение безмерного изумления, почти ужаса. На шее, от левого уха до правого угла нижней челюсти, темнел глубокий ровный разрез. Края раны разошлись, обнажая пересеченные шейные сосуды.
Однако внимание Колычева привлекло не только ранение. Правая рука барона лежала на деревянной столешнице, судорожно сжатая в кулак. Между онемевшими пальцами поблескивали осколки тонкого аптекарского стекла. Из разбитой ампулы на край стола вытекла маслянистая желтоватая жидкость, источавшая слабый, но отчетливый запах горького миндаля и сухого лаврового листа.
Рядом со сжатым кулаком лежали карманные золотые часы фирмы Павла Буре. Стекло на них было раздавлено тяжелым предметом, а тонкая золотая стрелка намертво застыла на отметке четырнадцать минут первого.
Взгляните на стол, тихо сказала Софья Корсакова, указывая тонким пальцем в шерстяной перчатке на противоположный край столешницы.
Там стоял открытый кожаный портфель с тиснением министерского ведомства. Замки портфеля были взломаны узким стальным рычагом, оставившим глубокие вмятины на латунных накладках. Внутри не было ни одного листа бумаги. Папки с ревизионными отчетами и чертежами подводных опор бесследно исчезли.
Ограбление, пробормотал Брызгалов, держа револьвер на изготовку и осматривая темные углы камеры. Работяги прознали, что барон везет казенные деньги на расчет, подстерегли и полоснули по горлу.
Не спешите с выводами, Осип Терентьевич, холодно отозвался Колычев. Деньги барона не тронуты. Вон, из бокового кармана выглядывает золотая цепочка с брелоком, а на безымянном пальце сверкает перстень с чистейшим сапфиром. Убийцу интересовали только бумаги.
В этот момент профессор Валуев, аккуратно раздвинувший пальцами края раны на шее покойного, поднял голову и посмотрел на следователя поверх стекол пенсне.
Федор Аристархович, этот надрез сделан с анатомической безупречностью. Лезвие скальпеля прошло точно между хрящами гортани, не задев кости. Обычный мастеровой или портовый грабитель так не полоснет, у него рука дрогнет, пойдет пилить кожу. Но самое любопытное не это.
Что именно, Илья Мефодьевич?
Валуев указал на края разреза и на пол под стулом.
Кровь под телом свернулась плотным сгустком, но вокруг стола нет брызг. Понимаете? При рассечении сонной артерии живого человека фонтан крови бьет на два аршина вокруг, заливая стены и потолок. Здесь же струя едва сочилась. Это означает только одно: сердце барона фон Розена уже не билось, когда сталь коснулась его шеи.
Он был отравлен до того, как ему перерезали горло, быстро проговорила Софья Корсакова, осторожно собирая пинцетом осколки ампулы в стеклянную пробирку. Цианистый калий или синильная кислота парализуют дыхательный центр мгновенно.
Или хлороформ, добавил Валуев. Запах миндаля маскирует другой, более тяжелый компонент. Нам необходимо немедленное вскрытие в академии.
Колычев выпрямился и медленно оглядел чугунный свод кессона. Камера представляла собой наглухо запаянный колокол. Единственный выход вел наверх, через узкую шлюзовую трубу, возле которой неотлучно дежурил десятник Чуркин и двое компрессорщиков. Ни лодка, ни пловец не могли проникнуть сюда сквозь толщу воды под давлением в две атмосферы.
Преступление совершено в запертом пространстве, произнес Колычев, словно размышляя вслух. Но если убийца вошел и вышел через верхний шлюз, почему Чуркин утверждает, что никто, кроме барона, вниз не спускался?
Может, Чуркин и есть душегуб, угрюмо заметил Брызгалов. Спустился следом, отравил, зарезал, поднялся наверх и начал продувку.
Если бы Чуркин поднялся наверх без декомпрессии, он бы упал замертво прямо у люка от разрыва легких, возразил Колычев. Человеческий организм не выдерживает мгновенного перепада давлений. Здесь действовал тот, кто досконально знает физику кессона, законы гидродинамики и анатомию человека.
Внезапно снизу, из темной ниши между чугунным тюбингом и деревянным настилом, донесся отчетливый шорох.
Брызгалов мгновенно вскинул револьвер:
Кто там? Выходи, стрелять буду без предупреждения!
Луч фонаря Колычева метнулся к темной щели у основания быка. Из мутной жижи медленно поднялась железная крышка старого водоотливного люка, считавшегося заваренным еще в прошлом году. Из темноты лаза блеснули два холодных глаза, а вслед за этим в тишине подземной камеры сухо щелкнул взводимый оружейный курок.
Глава 2. Давление в две атмосферы
Звук взводимого курка в замкнутом железном пространстве кессона прозвучал громче пушечного выстрела. Пристав Брызгалов среагировал с молниеносной быстротой старого пограничника: его грузное тело метнулось вперед, заслоняя собой Софью Корсакову и профессора Валуева, а дуло казенного револьвера уставилось в черную щель водоотливного люка.
Брось оружие на настил, рявкнул пристав, и голос его загудел в чугунных сводах, отражаясь от мокрых тюбингов. Руки вверх, иначе разнесу череп на куски!
Из темного зева трубы донеслось хриплое, прерывистое дыхание, сопровождаемое бульканьем илистой жижи. Луч фонаря Колычева выхватил из мрака дрожащую руку в грубой парусиновой рукавице, заляпанной черной мазутной смазкой. В пальцах блеснул не пистолет, а тяжелый стальной ключ с длинным граненым рычагом, которым рабочие откручивали магистральные вентили сжатого воздуха. Рукоять ключа соскользнула с чугунной закраины, издав тот самый резкий металлический щелчок, принятый сыщиками за взвод курка.
Не стреляйте, ради Христа, захлебываясь кашлем, простонал голос из люка. Свои... Задохнусь сейчас, заслонку заклинило...
Брызгалов шагнул вперед, схватил человека за шиворот мокрой парусиновой куртки и одним мощным рывком выдернул его на дубовый настил. Человек рухнул на колени, судорожно хватая ртом тяжелый кессонный воздух. Его лицо было бледным, почти синюшным, из носа сочилась тонкая струйка темной венозной крови, а губы тряслись в лихорадочном ознобе.
Кессонная болезнь, немедленно определила Софья Корсакова, опускаясь рядом с пострадавшим и расстегивая ворот его куртки. Илья Мефодьевич, у него острое кислородное голодание и спазм сосудов. Слишком резкий спуск без шлюзования.
Валуев быстро извлек из саквояжа флакон с нашатырным спиртом и поднес к носу рабочего. Тот судорожно вдохнул едкие пары, закашлялся и открыл мутные, налитые кровью глаза.
Кто такой, строго спросил Колычев, наклоняясь над лежащим. Почему находился в осушенном вентиляционном канале?
Я подручный слесаря... Гришка Власов, прохрипел рабочий, утирая нос рукавом. С Выборгской стороны. Мне мастер Чуркин велел донную задвижку проверить перед пуском электричества. Сказал, вода через нижний шов просачивается, бык проседает. Я полез по старой трубе, а там заслонку заклинило намертво. Слышу сверху шум, крик, топот. Подумал, опять кессон рвануло, как в семьдесят седьмом году. Испугался, господа... Ей-богу, испугался, думал, утону заживо.
Колычев пристально посмотрел в лицо парня. Руки слесаря дрожали мелкой дрожью, зрачки были расширены, но на его одежде и пальцах не было следов свежей крови, только застарелая копоть и машинная смазка.
Когда ты полез в трубу, Гришка, спросил следователь, понизив голос.
В одиннадцатом часу, ваше благородие. До того, как господин барон на мост пожаловали. Барон кричал на нашего управляющего, господина Штейгера, прямо у компрессора. Грозился полицией и сибирской каторгой. Кричал, что в фундамент вместо портландского цемента насыпали битого кирпича с известью, и что опора треснет при первом же весеннем ледоходе. А потом барон сам полез вниз с тетрадкой, а мне велели в трубе сидеть и слушать, не гудит ли клапан.
Ты слышал, что происходило здесь, в камере, около полуночи?
Гришка втянул голову в плечи и боязливо покосился на неподвижное тело барона, сидящее за столиком.
Слышал, барин. Страшно было. Сперва фонари электрические наверху загудели, аж по железу дрожь пошла. Потом барон внизу закашлялся, тяжело так, будто его душили. Слышу, столик скрипнул, склянка упала и разбилась. А следом шаги были.
Шаги, переспросил Колычев, нахмурившись. Чьи шаги? Откуда они взялись, если шлюз сверху был заперт?
Не знаю я, заплакал рабочий. Только шаги были не в сапогах с подковами, как у наших мужиков, а тихие, мягкие. Будто барин в тонких штиблетах ступал. Прошел к столику, бумаги зашуршали, замки на портфеле хрустнули. А потом глухой удар о железо, и все стихло. Я хотел через задвижку выглянуть, да железяку заело. Чуть дух не испустил от страха.
Колычев выпрямился и подошел к чугунной стене кессона, находившейся прямо за спиной убитого инспектора.
Внимательно осмотрите настил и стены, обратился он к Брызгалову. Если сюда проник посторонний, он не мог раствориться в воздухе.
Брызгалов поднял фонарь и провел лучом вдоль чугунных тюбингов. В двух шагах от стола, на влажной поверхности железной плиты, покрытой слоем серой конденсатной испарины, темнели четкие царапины. Кто-то торопливо, дрожащей рукой нацарапал острием ножа или циркуля короткую надпись, состоявшую из цифр и букв: шестнадцать дробь девять, а ниже греческую букву омега.
Что это за каббалистика, проворчал Брызгалов, проводя пальцем по глубоким бороздам в металле. Дата какая-то? Шестнадцатое сентября?
Шестнадцатого сентября семьдесят шестого года случилась первая авария на третьей опоре, негромко произнесла Софья Корсакова. Тогда погибло пятеро кессонщиков. А девятого сентября семьдесят седьмого года произошел взрыв на второй опоре, где мы сейчас находимся. Погибло девять человек. Шестнадцать дробь девять. Это не каббала, Осип Терентьевич. Это поминальный счет погибших рабочих.
Колычев внимательно вгляделся в нацарапанные знаки.
Царапины свежие, заметил он. На краях металла нет ржавчины, стружка еще блестит под фонарем. Барон фон Розен знал эти даты наизусть, он возглавлял следственную комиссию министерства после взрыва семьдесят седьмого года. Неужели он сам начертал это перед смертью?
Или это сделал тот, кто пришел отомстить за погибших товарищей, мрачно вставил пристав. Вот вам и мотив. Рабочий бунт, месть за покалеченных мужиков.
Месть не похищает сметные книги и расчеты гидропривода, покачал головой следователь. Если бы это была слепая рабочая месть, с барона сорвали бы золотые часы и сняли кошелек с кредитными билетами. Но деньги не тронуты. Тот, кто забрал портфель, искал конкретные доказательства подлога.
Тем временем профессор Валуев завершил первичный осмотр тела и поднялся на ноги, тяжело отдуваясь.
Федор Аристархович, оставаться здесь дольше невозможно. Влажность стопроцентная, температура падает, а у нашего слесаря начинается легочный отек. Тело барона необходимо немедленно поднимать на поверхность и транспортировать в анатомический театр академии. Там я смогу провести полное секционное исследование и токсикологический анализ содержимого желудка и дыхательных путей.
Вы правы, согласился Колычев. Осип Терентьевич, подайте сигнал наверх через переговорную трубу. Пусть готовят подъемную клеть. Гришку Власова берем под стражу как важного свидетеля, но поместить его в лазарет при Литейном участке, под строгий надзор. Никаких допросов до осмотра врачом.
Брызгалов подошел к медной трубе с конусообразным раструбом, свистнул в нее трижды и крикнул:
Эй, на барже! Подавай клеть и носилки! Барон мертв, спускайте веревки для подъема тела!
Сверху донесся глухой гул голосов, сопровождаемый металлическим скрежетом лебедки. Спустя десять минут тяжелое брезентовое полотнище с телом погибшего действительного статского советника было закреплено на стальных тросах и медленно поплыло вверх, растворяясь в клубах пара и сырого тумана.
Когда Колычев, поддерживая ослабевшего слесаря, выбрался по железным скобам на верхнюю палубу Литейного моста, ночной воздух показался ему обжигающе холодным. Но на палубе их ждала новая, неожиданная картина.
У шлюзового люка собралась внушительная толпа. Помимо рабочих и инженера Струве, здесь стоял управляющий концессионным обществом Густав Адольфович Штейгер. Высокий, безукоризненно выбритый господин в бобровой шубе нараспашку и блестящем цилиндре нервно курил длинную гаванскую сигару, стряхивая пепел прямо на мокрые дубовые доски настила. За его спиной переминались с ноги на ногу двое дюжих молодцов в купеческих поддевках с тяжелыми дубинками в руках.
Но главное внимание Колычева привлек третий экипаж, только что затормозивший у въезда на мост со стороны Литейного проспекта. Из черной лакированной кареты с гербами Санкт-Петербургского градоначальства вышел сухопарый офицер в шинели с серебряными аксельбантами штабс-капитана жандармерии.
Это был Иннокентий Платонович Половцев, чиновник особых поручений при градоначальнике, известный своей железной хваткой и связями с тайной агентурой Третьего отделения.
Господин следователь, громко произнес Половцев, не дожидаясь, пока Колычев приблизится. Я прибыл по личному распоряжению господина градоначальника. Нам стало известно о трагическом инциденте на мосту. Ввиду чрезвычайной важности объекта и готовящегося высочайшего открытия, дело об убийстве барона фон Розена изымается из гражданского судопроизводства и передается в ведение секретной следственной комиссии.
Колычев остановился в двух шагах от жандармского офицера, небрежно оправил воротник пальто и взглянул Половцеву прямо в глаза.
Штабс-капитан, спокойно ответил следователь, судебная реформа государя императора Александра Николаевича тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года ясно определяет пределы подсудности. Преступление совершено в черте Санкт-Петербурга, жертва является гражданским чиновником Министерства путей сообщения. Пока прокурор судебной палаты не вынесет мотивированного постановления о признании дела государственным преступлением, следствие веду я, старший судебный следователь Окружного суда Федор Колычев.
Половцев тонко усмехнулся, тронув пальцем кончик светлых усов.
Вы играете с огнем, Федор Аристархович. У нас есть агентурные сведения, что смерть барона - дело рук боевой ячейки народовольцев, замысливших взорвать мост во время проезда царского поезда. Если вы попытаетесь выставить это банальным уголовным грабежом, вы поставите под удар безопасность всей столицы.
Оставьте политические басни для отчетов начальству, штабс-капитан, отрезал Колычев. Ни один народоволец не станет уносить с места преступления финансовые гроссбухи концессионеров, оставляя на месте золотые часы и бумажник с тысячью рублей.
Управляющий Штейгер при этих словах заметно вздрогнул, и сигара выпала из его холеных пальцев, зашипев в луже мокрого снега.
Какие гроссбухи, сдавленным голосом спросил Штейгер, делая шаг вперед. Барон фон Розен не имел права изымать коммерческую отчетность общества без санкции общего собрания акционеров! Где эти документы, господин следователь?
Документы похищены убийцей, господин Штейгер, холодно произнес Колычев. И тот, кто их забрал, знал их истинную цену гораздо лучше, чем стоимость всех золотых часов империи.
В этот момент со стороны Невы донесся резкий пароходный гудок. Маленький буксирный пароход под брезентовым тентом, шедший со стороны Охты без огней, внезапно дал полный задний ход, взбурлил воду колесами и скрылся в густом осеннем тумане, оставив за собой лишь тяжелый запах горелого мазута и едкий шлейф черного дыма.
Глава 3. Экспертиза в академии
Выборгская сторона встретила сыщиков глухим утренним звоном колоколов Сампсониевского собора и тяжелым скрипом ломовых телег, тянувшихся вдоль Большого Сампсониевского проспекта. В сером предутреннем свете массивный фасад Императорской Медико-хирургической академии с его строгими гранитными колоннами казался неприступной цитаделью науки. Здесь, вдали от блеска Невского проспекта и министерской суеты, жизнь подчинялась строгому ритму анатомических штудий, химических опытов и клинических разборов.
Служебная пролетка Колычева остановилась у чугунных ворот академического флигеля. Сыщики поднялись по широкой каменной лестнице на второй этаж, где в глубине длинного сводчатого коридора располагалась кафедра судебной медицины. В воздухе стоял привычный для этих стен стойкий запах карболки, камфоры и сухого терпентина.
В лаборатории судебной экспертизы горели газовые рожки в матовых стеклянных колпаках. На массивном дубовом столе, покрытом свинцовыми листами, стояли ряды стеклянных реторт, фарфоровых чашек и бюреток с притертыми кранами. В центре стола возвышался массивный латунный прибор на чугунной треноге, предмет особой гордости профессора Валуева: спектроскоп Кирхгофа и Бунзена, выписанный им из Гейдельбергского университета для исследования тонких оптических свойств крови и криминалистических растворов.
Профессор Валуев уже сменил сюртук на белый полотняный халат с завязанными на спине тесемками. Он сидел на высоком винтовом табурете, склонившись над окуляром спектроскопа, и тонким регулировочным винтом подстраивал угол преломления призмы. Рядом с ним, за соседним лабораторным столом, работала Софья Васильевна Корсакова. Девушка аккуратно переносила стеклянной палочкой микроскопические капли прозрачной жидкости из фарфорового тигля на полоски лакмусовой бумаги, отмечая результаты в толстой тетради в коленкоровом переплете.
Входите, Федор Аристархович, не отрываясь от окуляра, произнес Валуев, словно у него были глаза на затылке. Дверь притворите плотнее, сквозняк колеблет пламя водородной горелки. Осип Терентьевич, положите вашу трость на сундук у входа, здесь точность измерений измеряется долями миллиметра.
Колычев снял перчатки, опустился на свободный стул у окна и достал свой следственный блокнот.
Что показали анализы, Илья Мефодьевич? Догадка Софьи Васильевны подтвердилась?
Подтвердилась, и даже с избытком, отозвался профессор, поворачивая тубус спектроскопа и уступая место следователю. Взгляните сами, Федор Аристархович. Перед вами спектр поглощения гемоглобина, выделенного из глубоких слоев шейных мышц покойного барона. Две темные полосы в желто-зеленой части спектра указывают на присутствие метгемоглобина, но без характерного смещения, свойственного действию синильных соединений.

