Черная литорея

Даниэль Схельтема был тучным, холеным мужчиной лет пятидесяти в пышном завитом каштановом парике, тончайшей батистовой сорочке с кружевным фламандским жабо и темно-зеленом бархатном камзоле с чеканными серебряными пуговицами. В зубах он небрежно держал длинную белую глиняную трубку гаудской работы, выпуская под сводчатый потолок правильные кольца сизого ароматного дыма. Увидев ночных гостей, купец брезгливо нахмурился, положил трубку на фарфоровый поднос и заговорил на ломаном русском языке с сильным прибалтийским акцентом:

«Что за дикое варварство и буйство в моем благородном доме среди ночи? Я есть вольный купец Высоких Генеральных Штатов под прямой защитой жалованных грамот и привилегий его царского величества! Я буду немедленно подавать слезную жалобу господину генералу Лефорту и в Посольский приказ на сие насилие!».

Корней неторопливо шагнул вперед, сбросил с плеч капюшон суконного охабня и, усмехнувшись одними тонкими уголками губ, заговорил на чистейшем заандамском диалекте нидерландского языка:

«Господин генерал Лефорт покоится в сырой могиле уже более полугода, милейший господин Схельтема. А Посольский приказ нынче ночью подчинен непреклонной воле князя-кесаря Ромодановского. Так что оставьте ваши запоздалые жалобы для бюргеров Амстердама и слушайте внимательно каждое мое слово, если не хотите к утренней заре оказаться в кандалах в сыром каменном мешке Преображенского застенка».

Схельтема от неожиданности выронил трубку из разжавшихся пальцев. Тонкая белая глина со звонким треском раскололась о край стола, рассыпав по персидскому ковру серый горячий пепел. Водянистые глаза голландца округлились от изумления, он вскочил с кресла, судорожно поправляя сбившийся набок напудренный парик:

«Вы... вы говорите на моем родном языке без малейшей ошибки? Откуда? Кто вы такой, черт побери?!».

«Корней Полуэктов, государев розыскной подьячий», Корней подошел к столу и с тяжелым стуком опустил на раскрытый гроссбух открытый лист с большой сургучной кесарской печатью. «Я строил шлюпы на верфях мастера Калфа в Зандаме и слушал лекции по анатомии профессора Рюйша в Амстердаме, пока вы здесь наживали тысячи золотых ефимков на царских поставках. И сегодня ночью меня до чрезвычайности интересуют ваши тайные торговые сношения со старым пушечным мастером Фридрихом фон Дорном».

При звуке имени фон Дорна круглое лицо голландского купца заметно осунулось и покрылось нездоровой бледностью. Он нервно сглотнул слюну, бросил вороватый взгляд на тяжелый кованый железный сундук в углу комнаты и попытался напустить на себя вид беспечного бюргерского недоумения:

«Фриц фон Дорн? Старый упрямый чудак с Пушечного двора на Неглинной? Мы имели с ним самые обыкновенные коммерческие отношения. Я исправно поставлял ему шведскую полосовую медь с рудников Фалуна, корнуоллское белое олово и английский свинец для отливки полковых пушек. Что с ним стряслось? Он опять по своей вине перекалил плавильную печь?».

«Он мертв, Схельтема», холодно и раздельно произнес Полуэктов, в упор сверля водянистые зрачки купца. «Его хладнокровно отравили смесью концентрированной белены и веха ядовитого. Той самой редкой чистейшей вытяжкой, которую вы две недели назад получили через Архангельскую морскую таможню под видом аптекарских минеральных солей».

Голландец покачнулся, словно от сильного удара кулаком, и тяжело опустился обратно в глубокое кресло, судорожно хватая ртом воздух. Его пухлые белые пальцы с золотыми перстнями задрожали мелкой дрожью:

«Боже милосердный... Мертв? Фриц подло убит? Клянусь Всемогущим Создателем и честью купеческой гильдии Амстердама, я не имею никакого отношения к его гибели! Да, я действительно получал аптекарские склянки из Голландии через Архангельск, но это был официальный заказ для казенного Аптекарского приказа! У меня есть подлинная расписка и таможенные накладные!».

«Накладные мы непременно сверим в Посольском приказе», вмешался Гурьев, делая шаг вперед и со звоном опуская пудовую кулачищу на край стола. «А ты вот на это погляди своими бесстыжими глазами, иноземец».

Бомбардир вынул из глубокого кармана тяжелый серебряный талер со срубленными краями и свежим клеймом в виде скрещенных пушечных стволов и с металлическим звоном бросил его прямо перед носом онемевшего купца. Схельтема вздрогнул всем телом, словно увидел перед собой гремучую змею:

«Откуда... откуда сие у вас?».

«Эту фальшивую монету вынули изо рта мертвого мастера», ответил Полуэктов. «Ее туда вложил убийца. А на песчаном полу у верстака фон Дорна я нашел каплю вот этого самого редкого сургуча».

Корней указал острием ножа на бронзовую спиртовку, стоявшую на краю конторского стола голландца. В резном лоточке рядом со спиртовкой аккуратными рядами лежали палочки редкого, темно-зеленого сургуча с характерным терпентиновым хвойным запахом. Точно такого же состава, какой был обнаружен на месте гибели мастера на Пушечном дворе.

Схельтема закрыл лицо обеими руками и тяжело, прерывисто застонал:

«Я пропал... Меня предали и подставили эти дьяволы во плоти. Послушайте, господин Полуэктов, я расскажу вам всю чистую правду, как на духу перед Создателем. Три дня назад старик Фриц фон Дорн приходил ко мне сам в этот покой. Он был в страшном гневе, кричал, стучал кулаками по этому самому дубовому столу так, что чернила расплескивались. Он принес с собой кусок оплавленного медного шлака от новой опытной плавки. Он заявил мне, что в медь, которую ему присылают из Пушкарского приказа, кто-то намеренно подмешивает саксонский висмут и серный колчедан. Висмут делает бронзу хрупкой, как перекаленное стекло! Стволы таких пушек при первом же боевом выстреле разлетаются на мелкие куски и выкашивают собственную артиллерийскую прислугу!».

Полуэктов выразительно переглянулся с Гурьевым. В глазах бывалого бомбардира вспыхнул яростный, беспощадный огонь:

«Диверсия... Прямая измена в самом Пушкарском приказе!».

«Да!», торопливо и часто закивал голландец, утирая мокрый от холодного пота лоб батистовым платком. «Фридрих прямо сказал, что думный дьяк Гаврила Лутохин ворует сортовую сибирскую медь пудами, заменяя ее дешевым бракованным металлом с добавлением висмута, а разницу в весе прячет в свой карман. Дорн грозился подать челобитную лично государю Петру Алексеевичу в первый же день его возвращения из Воронежа! Он сказал, что остановил отливку опытных орудий и сокрушил готовую форму кувалдой, чтобы бракованные пушки ни за что не попали в действующее войско!».

«А чертежи?», быстро спросил Корней. «Где чертежи нарезной мортиры и секретные таблицы пропорций?».

«Он никогда не держал их на Пушечном дворе», прошептал Схельтема, с опаской озираясь по сторонам. «Он никому не доверял в приказе, кругом чуял измену и предательство. Он сказал мне тогда: если со мной случится беда, вся правда о похищенной меди и все мои расчеты спрятаны у Евдокии на Кулишках. У нее хранится ключ от тайного дневника. А про зеленый сургуч... господин подьячий, клянусь, зеленый сургуч у меня брал неделю назад мастер точной механики Христофор Крюгер! Он заказывал у меня шлифованные оптические линзы и латунные пластины!».

«Крюгер? Замочный мастер из Немецкой слободы?», уточнил Полуэктов.

«Да, его мастерская находится у Немецкого рынка, возле слободских кузниц. Он режет штемпели для гербовых печатей и чинит заморские часы».

В этот самый момент за тяжелыми бархатными шторами высокого венецианского окна послышался глухой хруст замерзшего наста. Гурьев среагировал мгновенно: одним прыжком он оказался у окна, рванул в сторону тяжелую портьеру и с силой распахнул дубовую раму. В теплую комнату ворвался свирепый ледяной вихрь со снегом.

Внизу, в освещенном уличным конопляным фонарем узком переулке, мелькнула рослая темная фигура в длинном стрелецком овчинном кафтане с опущенными ушами шапки. Неизвестный ловко перемахнул через деревянную изгородь палисадника и со всех ног бросился наутек в сторону темных Яузских огородов.

«Стой, стрелять буду!», крикнул Гурьев, вскидывая пистолет. Но силуэт лазутчика уже бесследно растворился в белой круговерти ночной метели.

Елизар с досадой захлопнул створку окна и сплюнул на ковер:

«Следили за нами, пес их побери! Стрелецкие лазутчики кругом слободы рыщут!».

Полуэктов повернулся к трясущемуся голландскому купцу:

«Ты, Схельтема, из этого дома ни ногой. У парадного крыльца и у черного хода я ставлю четверых преображенских гренадеров с заряженными фузеями. Если попытаешься бежать или передать записку сообщникам, пеняй на себя: князь-кесарь Ромодановский прикажет вздернуть тебя на воротах слободы без всякого суда. А книги твои приказные мы опечатаем наглухо».

Корней быстро и аккуратно приложил личную кесарскую печать на красный сургуч поверх шелковой шнуровки гроссбухов купца.

«Идем, Елизар», сказал Корней, решительно запахивая тяжелый охабень. «Время не ждет ни секунды. Если за нами следили, то убийцы фон Дорна уже знают про Кулишки. Нам необходимо добраться до Евдокии раньше, чем воровские люди навестят ее терем».

Глава 6. Терем на Кулишках

Ночь перевалила далеко за полночь, когда широкие кованые сани Полуэктова и Гурьева с глухим скрипом полозьев свернули с широкой Покровской дороги в глухие, кривые и узкие переулки старинного урочища Кулишки. Вечерняя метель окончательно утихла, и над заснувшей под глубокими сугробами Москвой встал прозрачный, хрустальный и трескучий мороз. Воздух звенел от стужи, тяжелые сосновые полозья пронзительно взвизгивали на укатанном насте, а в черном бархате бездонного неба ослепительно мерцали крупные, колючие созвездия Ориона, Кассиопеи и Большой Медведицы.

Здесь, вдали от шумных торговых рядов Китай-города, кремлевских приказов и веселых трактиров Немецкой слободы, Первопрестольная столица казалась совершенно древней, патриархальной, затаившейся в вековых сугробах. За высокими глухими частоколами из мореного дуба спали старинные боярские и дворянские усадьбы, над шатровыми теремами тонкой струйкой курился белый березовый дымок, в морозном воздухе пахло мерзлой калиной, банным паром, березовыми вениками и мочеными антоновскими яблоками, и лишь редкий ленивый лай сторожевых волкодавов нарушал торжественную тишину ночного посада.

Усадьба купеческой вдовы Евдокии Андреевны Вороновой стояла в самом тупике переулка, упиравшегося в заснеженный вишневый сад при приходской церкви Троицы на Грязех. Это было крепкое старинное родовое гнездо: высокий двухэтажный деревянный терем из векового смолистого соснового кругляка, поставленный на высокий белокаменный подклет с глубокими погребами и ледниками, с резными узорными наличниками на окнах, затянутых слюдяными пластинами в частый свинцовый переплет.

Гурьев соскочил с облучка, поднялся по обледенелым ступеням высокого крыльца и трижды тяжело ударил кованой рукоятью сабли в массивную дубовую дверь, обитую полосовым железом с фигурными шляпками гвоздей.

Некоторое время за дверью стояла глухая, тревожная и настороженная тишина. Затем в толще дубового бруса неслышно отодвинулась узкая смотровая щеколда, и в желтом свете масляного светильника показались внимательные, строгие женские глаза. В узкую щель хищно блеснуло граненое вороненое дуло короткого колесцового пистолета искусной голландской работы.

«Кто в столь неурочный час будит вдовий дом?», раздался негромкий, но поразительно твердый, чистый девичий голос без малейшей тени бабьего испуга или растерянности. «Если лихие воровские люди, так знайте: в подклете заряжены два самопала, а дворовые люди уже на ногах с топорами и бердышами».

«Не бойся, Евдокия Андреевна», сделал шаг вперед Полуэктов, стягивая капюшон суконного охабня и подставляя лицо слабому свету из смотровой щели. «Я подьячий тайных дел Корней Полуэктов. Прибыл к тебе не со злом, не по доносу и не ради казенного правежа, а по сокровенному наказу твоего отца, пушечного мастера Фридриха фон Дорна».

При звуке имени отца рука с пистолетом за дверью едва заметно дрогнула. Щеколда со стуком захлопнулась, за дубовой створкой загремели тяжелые железные цепи, со скрипом отодвинулся дубовый брус засова, и массивная дверь медленно отворилась внутрь дома.

На пороге просторных сеней стояла молодая женщина лет двадцати пяти. На ней был темно-синий суконный летник с узкими рукавами, отороченный простым заячьим мехом, и скромный темный плат, повязанный по купеческому обычаю под подбородком. Но лицо ее вовсе не походило на лица покорных теремных затворниц: правильные благородные черты, прямой нос с тонкой аристократической горбинкой, высокий чистый лоб и удивительно глубокие серые глаза, смотревшие на ночных гостей с неженской прямотой, мужеством и проницательностью. В левой руке она держала медный шандал с горящей восковой свечой, а в правой - взведенный пистолет.

«Проходите в сени, гости ночные», тихо произнесла она, отступая на шаг и указывая на резную лестницу в верхние покои. «Но если вы лукавите и замышляете дурное, именем Всемогущего Спасителя клянусь, выстрелю без раздумий прямо в грудь».

«Опусти пистоль, красавица», усмехнулся Гурьев, переступая порог и стряхивая снег с рукавиц на плетеный половик. «Я таких заморских штучек под Азовом сотнями видал. Мы пришли о великом государственном деле говорить, да о таком, от которого кровь в жилах стынет».

Евдокия ввела их в верхнюю горницу. Здесь было сухо, просторно, чисто и жарко натоплено. Круглая изразцовая печь с зелеными поливными кафлями, изображавшими райских птиц Сирин и Алконост, наполняла комнату ароматом горящих сухих березовых поленьев. Но обстановка горницы поразила Полуэктова до глубины души: вместо привычных для богатого купеческого терема прялок, сундуков с холстами приданого и кованых ларцов вдоль гладких стен тянулись дубовые полки с десятками книг в кожаных переплетах. На широком липовом столе стояли аптекарские ювелирные весы с латунными чашечками, пучки сушеных целебных трав - зверобоя, мяты, полыни, горицвета, а рядом лежали чистые листы александрийской бумаги, исписанные мелким изящным полууставом и латинскими ботаническими и химическими формулами.

«Ты читаешь по-латыни?», не удержался от искреннего изумления Полуэктов, разглядывая раскрытый фолиант швейцарского естествоиспытателя Конрада Геснера.

«Отец учил меня грамоте, математике и латыни с семи лет», спокойно ответила Евдокия, ставя свечу на стол и плавно опуская курок пистолета на предохранительный взвод. «Он говорил, что разум человеческий есть величайший дар Господень и запирать девицу в тереме без книг и наук - тяжкий грех перед Творцом. Моя мать была русской дворянкой из старинного рода Вороновых, но отец передал мне свой любекский порядок, честность и любовь к точным наукам. Садитесь к огню, господа. И скажите мне прямо, без прикрас: что случилось с отцом? Почему он сам не приехал в мой терем, как обещал в четверг?».

Корней снял шапку, опустил глаза и произнес со всей сердечной мягкостью, на какую был способен:

«Фридриха Ивановича больше нет в живых, Евдокия Андреевна. Позавчера на рассвете его нашли мертвым в литейной палате Пушечного двора».

Девушка замерла на месте, словно пораженная громом. Лицо ее мгновенно побелело, сделавшись похожим на чистый снег за окном, тонкие пальцы судорожно и крепко впились в край столешницы, но из ее глаз не скатилось ни единой слезинки. Лишь глубокий, прерывистый судорожный вздох вырвался из груди, выдавая страшную, невыносимую внутреннюю боль утраты.

«Они сделали это...», едва слышно прошептала она, глядя в темный угол горницы, где теплилась серебряная лампада перед древним образом Казанской Богоматери. «Те злые волки из приказа... Отец предупреждал меня. Он три дня назад приходил сюда в сумерках, принес мне этот ларец и велел запереться на все дубовые засовы».

«Кто именно ему угрожал?», быстро спросил Полуэктов, придвигаясь ближе к столу.

«Думный дьяк Гаврила Лутохин», с горечью произнесла Евдокия. «И еще один человек... чернец в черном суконном клобуке, который называл себя отцом Никоном из Чудова монастыря. Отец открыл мне страшную государственную тайну. Государь велел ему отлить двенадцать легких винтовальных мортир для тайной армии. Медь на эти мортиры отпускалась из казенных запасов Пушкарского приказа чистейшая, колыванская и сибирская. Но дьяк Лутохин вместе с монастырскими старцами тайно подменял сортовую медь бракованным литьем, в которое подмешивали висмут и серный колчедан! Настоящую сибирскую медь пудами вывозили тайком на монастырские подворья и переплавляли в безликие слитки без клейма, чтобы продавать за море через Архангельск за золото!».

«Вот куда ушли шестьдесят два пуда меди, о которых кричал дьяк Лутохин!», воскликнул Гурьев, сжимая кулачищи так, что хрустнули костяшки пальцев. «Воровское семя! Царскую бронзу крадут, когда армия к войне готовится!».

«Отец узнал об этом, когда сделал первую опытную пробу металла», продолжала Евдокия, и голос ее задрожал от благородного гнева. «Бронза от висмута стала хрупкой, как стекло. Он пришел к Лутохину и бросил ему под ноги обломок треснувшего ствола. Он сказал, что напишет челобитную лично государю и выведет казнокрадов на чистую воду. Лутохин сначала предлагал ему тысячу золотых червонцев, сулил богатое имение под Москвой, а когда отец плюнул ему в лицо, стал грозить застенком и обвинением в чернокнижии. А отец Никон кричал, что немец льет антихристовы трубы и душу свою дьяволу продал».

«А где литейная матрица мортиры?», спросил Корней. «В литейной избе зажимы сломаны, матрицы нет».

«Отец сам разбил ее!», в серых глазах Евдокии блеснула гордость. «Он сказал мне тогда: ни одна моя пушка, отлитая из воровского отравленного металла, не должна убить русского солдата. Он разбил медную форму тяжелым кузнечным молотом на мелкие куски прямо в яме! А чертежи и расчеты винтовой нарезки спрятал в надежном месте. Вот здесь».

Она подошла к изразцовой печи, вынула из потайного тайника за отодвинувшейся изразцовой кафлей продолговатый ларец из кедрового дерева, окованный тонкой медью. Открыв крышку крохотным серебряным ключиком, она извлекла на свет медный диск с круговой гравировкой, разделенный на секторы с цифрами и греческими буквами, и узкий пергаментный свиток.

Полуэктов бережно принял диск в руки и затаил дыхание. Это было заморское цифирное колесо для расшифровки сложнейших криптограмм, устроенное по математическому принципу подвижных концентрических колец Раймунда Луллия.

«Это ключ к его тайному дневнику», тихо сказала Евдокия, глядя прямо в глаза Корнею. «Отец вел записи Черной литореей. Все имена воров, все даты поставок поддельной меди, все расписки Лутохина и Схельтемы записаны там. Сам дневник в кожаном переплете отец хранил в потайной нише под наковальней на Пушечном дворе. Вот железный ключик с двойной бородкой от этой ниши».

Она протянула Полуэктову небольшой кованый ключ, холодный от ночного воздуха. Корней бережно принял его, ощутив на мгновение теплоту ее тонких, сильных пальцев.

«Я клянусь памятью твоего отца, Евдокия Андреевна», торжественно произнес Полуэктов, «что найду тех, кто поднес ему яд, и тех, кто наживался на царской меди. Ни дьячий сан, ни монашеский клобук их не спасут от правосудия».

В этот самый момент Гурьев, стоявший у окна и осторожно приподнявший край тяжелой холщовой занавеси, резко присел:

«Корней, гляди! Во дворе подозрительное движение!».

Полуэктов подскочил к окну. В бледном свете месяца, заливавшем заснеженный вишневый сад, было отчетливо видно, как трое людей в темных овчинных тулупах крадутся вдоль яблонь к крыльцу усадьбы. В руках у двоих поблескивали длинные стрелецкие бердыши, а третий держал в руке моток смоляного каната.

«Выследили, черти полосатые!», прорычал Гурьев, взводя курки обоих пистолетов. «Это те самые лазутчики, что от дома купца Схельтемы бежали!».

«Они пришли за дневником и ключом», быстро произнес Полуэктов. «Евдокия, немедленно погаси свечу!».

Девушка одним быстрым движением накрыла пламя медным колпачком, и горница погрузилась в лунный полумрак. Но страха на ее лице не было: она спокойно подняла со стола свой кремневый пистолет и встала у дверного косяка.

«Елизар, живыми брать не старайся, если полезут в сени», скомандовал Корней, вынимая из ножен легкую офицерскую шпагу с трехгранным клинком, привезенную из Голландии. «Одного завалим, двое побегут. Главное, не дать им поджечь подклет!».

Они бесшумно спустились в сени, готовые встретить ночных татей прямо у дубового порога.

Глава 7. Палата Пушкарского приказа

Короткая и жестокая ночная схватка в заснеженном вишневом саду на Кулишках закончилась прежде, чем нападавшие успели осознать, в какую смертельную ловушку они угодили. Когда первый из татей в длинном бараньем полушубке с тяжелым бердышом наперевес взбежал по обледенелым ступеням крыльца, массивная дубовая створка двери с грохотом распахнулась настежь. Гурьев не стал тратить драгоценный свинец из пистолетов: он сделал стремительный шаг навстречу нападавшему, перехватил ясеневое древко бердыша левой рукой в рукавице, дернул татя на себя и с сокрушительной силой всадил кованое яблоко сабельного эфеса прямо в переносицу врага. Раздался сухой, отвратительный треск ломающейся кости, и человек без единого стона кулем рухнул в глубокий сугроб у подножия перил.

Двое других, крадущихся следом среди яблонь, в ужасе отшатнулись назад. Полуэктов выскочил из сеней, вскинув голландскую шпагу, чей трехгранный клинок хищно и грозно блеснул в холодном лунном свете. Один из нападавших в панике швырнул в подьячего моток смоляного каната, круто развернулся на пятках и со всех ног бросился наутек через сад, перемахивая через заснеженный плетень в сторону соседнего пустыря. Третий попытался вскинуть короткий фитильный пищаль, но отсыревший на лютом морозе порох на полке лишь пшикнул сизым дымком, не дав спасительного огня в затравочное отверстие. Гурьев в два исполинских прыжка настиг беглеца у старой вишни, сбил с ног мощным ударом тяжелого сапога под колено и придавил широким коленом к мерзлой земле.

«Кто послал вас на разбой, собачье мясо?», яростно прорычал Елизар, прижимая холодное граненое дуло пистолета к виску пленного. «Говори правду, пока я тебе уши по самые плечи не отрезал!».