Полная версия:
Черная литорея
Сергей Вяземский
Черная литорея
Глава 1. Утро у Красных ворот
Ноябрь двадцать четвертого дня лета семь тысяч двести восьмого от сотворения мира занимался над Первопрестольной тяжело и неохотно, словно сама земля не желала пускать на свои колокольни тусклый предутренний свет. Над низкими деревянными кровлями Белого города висел липкий, едкий туман, смешанный с запахом сырого березового дыма, замерзшего конского навоза и студеной речной тины. С севера тянуло мелкой колючей крупой. Она не ложилась сугробами, а лишь тонко выбеливала рытвины на мерзлой грязи, припорашивала дубовые мостовые плахи и оседала серым инеем на овчинных воротниках сторожевых стрельцов у ворот Земляного города.
Подьячий Преображенского приказа Корней Никитич Полуэктов проснулся за четверть часа до первых ударов постового колокола. В его тесной горнице на Варварке, во флигеле отцовского двора, еще держался сухой дух сушеной мяты и старой бумаги, но от слюдяных оконцев уже веяло близким декабрьским холодом. На дубовом поставе рядом с рукописной Псалтирью в кожаном окладе тускло поблескивали два заморских предмета, к которым домашние слуги боялись прикасаться даже во время уборки: медный голландский секстант в полированном ореховом футляре и круглая двояковыпуклая линза в оправе из китового уса, привезенные Корнеем из Зандама полтора года назад.
Стук в ворота был не просто громким, он нес в себе ту особенную, безотлагательную гибельную спешку, от которой у приказных людей холодело под ложечкой. Удары кованого кольца по дубовым брусьям отдавались в переулке гулко, пугая дворовых псов. Через минуту старый слуга Антип, запахивая на худой груди замасленный зипун, уже вводил в сени приземистого, запыхавшегося человека в зеленом солдатском кафтане Преображенского полка.
«Вставай, Корней Никитич», хрипло, со свистом в остуженном горле проговорил солдат, сжимая в мокрых рукавицах опечатанную свинцовой пломбой берстяную плашку. «Сам князь-кесарь кличет. Не в полковую избу в Преображенское, а прямо на Неглинную, к Пушечному двору. Там такое стряслось, что до полудня головы с плеч посыплются. Старого немца мастера кончили, а ворота на три засова заперты были».
Полуэктов не стал тратить слова на расспросы. За два года службы под началом князя Фёдора Юрьевича Ромодановского он твердо усвоил главное приказное правило: чем меньше кричишь на пороге, тем целее останется язык. Он натянул толстые суконные порты, шерстяные чулки, высокие юфтевые сапоги на двойной подошве, подбитой медными гвоздями, и надел темно-вишневый суконный кафтан с узкими рукавами. Поверх кафтана лег подбитый лисьим брюшком дорожный охабень с длинным капюшоном. В кожаную переметную суму Корней привычно уложил дорожную чернильницу из рога, связку гусиных перьев, нож для зачистки со свинцовой рукоятью, три листа чистой александрийской бумаги, свернутые в трубку, и свою заветную голландскую лупу.
На улице мороз прихватывал кожу щек жесткими щипками. Конь солдата мелко переступал копытами по мерзлым колеям, с храпом выдыхая белые клубы пара. До Неглинной добрались скорой рысью, миновав сонные торговые ряды Китай-города, где сторожа с трещотками только начинали отпирать тяжелые железные запоры на хлебных и соляных лабазах. У Кузнецкого моста через Неглинку дым стоял коромыслом: в кузницах уже раздували мехи, и малиновые искры гасли в сером тумане, не долетая до темной воды, скованной у берегов тонким заберегом.
Пушечный двор встретил их не привычным рабочим гулом, не грохотом молотов и не тягучим скрипом воротов, поднимающих тяжелые медные опоки, а зловещей, мертвенной тишиной. Высокий бревенчатый частокол со сторожевыми вышками был оцеплен солдатами Семеновского и Преображенского полков. Мушкетеры с фитилями наготове стояли через каждые десять саженей, угрюмо поглядывая на редких прохожих. У главных ворот переминались с ноги на ногу десяток стрельцов в синих кафтанах под началом своего сотника Матвея Ржевского. Лицо сотника, бледное, со следами бессонницы и глубоким косым шрамом на подбородке, дергалось в нервном тике.
«Где тело?», коротко спросил Полуэктов, спешиваясь и передавая поводья преображенцу.
«В главной литейной палате, Корней Никитич», ответил сотник Ржевский, стягивая шапку и крестясь на купол соседней церкви Спаса на Глинищах. «С утра сторож печной, Терентий Сысоев, полез угли шевелить в остывочной яме да и заголосил на всю слободу. Мы подбежали, а засовы изнутри задвинуты, и дубовый брус на железных проушинах лежит. Пришлось топорами пробой рубить. Ни одна живая душа со двора не выходила, клянусь Спасителем и Пречистой. Снег вокруг чистый, словно простыня в девичьем тереме».
Полуэктов оглядел просторный двор, вымощенный серым плитняком и усыпанный черной окалиной, литейной гарью и мелким речным гравием. Свежая утренняя пороша действительно лежала ровным, тонким слоем. На ней четко отпечатались лишь следы караульных, бежавших к дверям литейной избы, и широкие борозды от подошв тяжелых солдатских сапог. Никаких чужих отпечатков, ведших к глухим стенам или от них, видно не было.
Они поднялись по трем широким каменным ступеням и шагнули в темноту литейной палаты. Воздух здесь был особенным, густым и тяжелым. Он пах остывающей медью, пережженной глиной, древесным углем, конским волосом, который литейщики добавляли в формовочную смесь для прочности, и еще чем-то сладковато-тошнотворным, от чего у Корнея мгновенно пересохло во рту.
В центре громадного сводчатого покоя чернела шестиугольная литейная яма. Над ней на железных цепях висел массивный чугунный ковш, в котором еще вчера кипел расплав бронзы. А прямо перед кирпичным челом остывающей плавильной печи, в массивном кресле из полосового железа, сидел человек.
Это был Фридрих фон Дорн. Семидесятилетний литейный мастер, выписанный в Москву из Любека еще покойным государем Алексеем Михайловичем, выглядел так, словно уснул посреди тяжелой ночной работы, если бы не страшная, неестественная неподвижность его позы. Его голова в темном суконном колпаке была откинута на спинку железного кресла. Седая косматая борода разметалась по груди, но ворот рубахи из грубого холста был разорван до самого пояса.
Полуэктов медленно приблизился, стараясь ставить ноги точно в следы солдат, и опустился на колено перед мертвецом. Свет масляного фонаря, который держал сотник Ржевский, выхватил из полумрака страшные подробности.
На обнаженной, морщинистой груди старика темнели три круглых ожога величиной с копеечную монету. Они образовывали идеальный равносторонний треугольник, вершиной направленный строго вверх, к адамову яблоку. Края ожогов были ровными, глубокими, дочерна обугленными, но вокруг них почти не было воспалительной красноты, какая неизбежно возникает на живом теле при прикосновении каленого железа.
«Гляди на рот, Корней Никитич», шепотом, словно боясь разбудить усопшего, проговорил сотник Ржевский. «Мы как фонарь поднесли, чуть чувств не лишились».
Корней поднял фонарь выше. Челюсти мастера были слегка раздвинуты и окостенели. Между посиневшими губами, глубоко зажатый передними зубами, блестел тяжелый серебряный кругляк. Полуэктов достал из сумы костяные щипчики, осторожно коснулся монеты и слегка приподнял ее. Зубы немца держали серебро мертвою хваткою. На широком кругляке проступил чеканный рельеф: погрудный портрет курфюрста в пышном парике и латинская круговая надпись. Это был не русский серебряный алтын и не крошечная проволочная копейка-чешуйка, а полновесный иоахимсталер голландской или бранденбургской чеканки, какие в Москве принимали на казну только на вес серебра.
«Зачем ему серебро в рот совать?», пробормотал сотник. «Неужто язычники какие или раскольники окаянные душу его поганили?».
«Раскольники серебряных талеров с латынью в рот не кладут», тихо ответил Полуэктов, не поднимая головы. «И треугольников каленым железом не жгут. Это чужая грамота, Матвей. Очень давняя и опасная».
Корней выпрямился и осмотрел верстак, стоявший по правую руку от железного кресла. На полированной дубовой доске, покрытой слоем серой пыли и графита, царил странный порядок. В ровный ряд были уложены стальные зубила, чеканы, гладилки из самшита и деревянные калибры. Но в самом центре верстака, где на чистом лоскуте войлока обычно лежали главные инструменты мастера, зияла пустота.
«Где его циркули?», спросил Полуэктов, оборачиваясь к жавшемуся у двери старику в длинном стеганом тулупе. «Терентий, ты сорок лет здесь печи топишь. Где штангели и кривоногие циркули мастера?».
Старик истопник Терентий Сысоев мелко затрясся, упал на колени и забил поклоны прямо в каменный пол:
«Христом Богом молю, Корней Никитич, не губите сироту! Не брал я! Фридрих Иванович никому те циркули в руки не давал, в латунной коробке на груди под кафтаном носил. Говорил, там шкала особенная, по долям дюйма насеченная, какую сам в Амстердаме у мастера Гюйгенса заказывал. А пуще того, матрица пропала!».
Полуэктов нахмурился, перешагнул через канаву для отвода шлака и подошел к низкой кирпичной оградке в углу палаты. Там, на дубовых колодах, стоял невысокий деревянный верстак с зажимами. В этих зажимах еще вчера находилась разъемная бронзовая форма - секретная матрица новой винтовальной мортиры малого калибра, которую фон Дорн отливал по личному соизволению и чертежам самого государя Петра Алексеевича. Зажимы были вывернуты с мясом, на полу валялись обломки дубовых клиньев, а сама тяжелая матрица, весившая не менее полутора пудов чистой колокольной меди, исчезла бесследно.
«Полтора пуда бронзы в карман не спрячешь», задумчиво произнес Корней, обводя взглядом высокие своды, под которыми висели тяжелые паутины, тронутые морозным паром. «И через забор с таким грузом не перемахнешь, когда мушкетеры с заряженными ружьями круг двора ходят. Значит, либо матрица еще здесь, на дворе укрыта, либо...».
Он не договорил. Его взгляд упал на пол возле железного кресла. Там, среди серых хлопьев кокса и мелкой кирпичной щебни, лежал крохотный, величиной с ноготь, обгорелый треугольник пергамента. Полуэктов осторожно поднял его кончиком ножа. На желтоватой плотной коже отчетливо виднелись три знака, выведенные чернилами с густым металлическим блеском. Первый знак был греческой буквой тета, второй представлял собой славянскую цифирную букву с титлом, а третий походил на знаменный крюк старинного церковного распева.
Это была литорея. Но не простая тарабарская грамота, которой приказные дьяки шифровали челобитные о взятках, а темная, сложная тайнопись, корни которой уходили в тайные европейские трактаты и закрытые палаты Посольского приказа.
«Ничего здесь руками не трогать», строго приказал Полуэктов сотнику Ржевскому. «К телу никого не пускать, даже дьяка Пушкарского приказа Лутохина, если заявится. Ворота запереть на прежние засовы, у пролома поставить караул из преображенцев. Я еду к князю-кесарю. И помни, Матвей: если хоть единое слово о талере или об ожогах уйдет за ворота, допрашивать тебя будут не в приказной избе, а на дыбе в застенке».
Сотник истово перекрестился и прижал руку к груди. Корней спрятал пергаментный клочок в роговой пенал, запахнул поплотнее охабень и вышел на морозный воздух. В сером небе над Кремлем кружили черные стаи галок, предвещая скорую тяжелую метель. Времени у него было в обрез: если верить солдату, государь Пётр Алексеевич уже собирался выехать из Воронежа, где инспектировал постройку азовских галер, и горе тому, кто встретит царя вестью о гибели главного пушечного мастера державы.
Глава 2. Зола в тигле
Прежде чем садиться в легкие сани и скакать в Преображенское к грозному князю-кесарю, Корней Полуэктов задержался на Пушечном дворе еще на добрых полтора часа. Он слишком хорошо знал крутой, вспыльчивый и скорый на жестокую расправу нрав правителя Первопрестольной столицы: Ромодановский органически не терпел пустых догадок, туманных бабьих толков и на приказных дознавателей смотрел волком, если те прибегали с пустыми руками и трясущимися поджилками. В тайном застенке на Яузе ценились не витиеватые речи, а точные сажени, вершки, золотники металла и нерушимая улика, прибитая к судебному делу, словно кованый гвоздь к солдатской подметке.
Корней решительно вернулся в холодную литейную палату, приказав сотнику Ржевскому выставить караульных стрельцов за дубовый порог и ни единой живой души не впускать внутрь без его личного клича. С ним в палате остался только старый печной истопник Терентий, мелко дрожащий всем худым телом возле остывающего кирпичного чела плавильной печи.
«Ну-ка, дед, зажги еще две толстые сальные свечи да поставь их на каменный край тигля», тихо велел Полуэктов, снимая с кожаного пояса свою голландскую шлифованную лупу в роговой оправе из китового уса. «Да перестань истово креститься на каждый темный угол, не бесы здесь хороводы водили, а живые люди из плоти и костей, обутые в крепкие кожаные сапоги. Рассказывай мне все по порядку: когда ты старого мастера живым в последний раз видел?».
Терентий засуетился, высек кремнем искру на сухой трут, раздул сизый огонек и затеплил толстые сальные огарки в глиняных плошках. Желтый чадный свет заплясал по черным от многолетней копоти кирпичным сводам, выхватывая из полумрака серые холмы формовочного речного песка, ряды тяжелых дубовых кружал и пустые железные опоки, в которых отливали мелкие полковые пищали и чугунные ядра.
«Ввечеру, батюшка Корней Никитич, аккурат в начале шестого часа пополудни, как над Спасскими кремлевскими воротами колокол к вечерне отзвонил», торопливо зашептал сторож, утирая мокрый нос замасленной полою овчинного тулупа. «Фридрих Иванович сам плавильную печь со свечой осматривал. Дрова березовые требовал сухие, годовалой сушки, без коры, да чтоб береста начисто была соскоблена ножом: от нее, мол, копоть жирная и смолистая на расплавленную медь садится. Потом велел мне тигель смазать густой графитовой пастой и уходить в караулку спать. Сказал твердо, что будет лить опытную пробу на тайную винтовую нарезку один, без подмастерьев и подручных. Он и Осипа Боголепова, старшего своего литейщика, еще в полдень со двора с бранью прогнал. Тот шумел у ворот, в грудь себя кулаком бил, кричал, что немец русское мастерство ни во что не ставит, а мастер только рукой махнул: поди, мол, проспись, дурья твоя голова».
«А ужин ему кто приносил в палату?», спросил Полуэктов, медленно обходя железное кресло и пристально вглядываясь в пол под ногами мертвого немца.
«Мальчишка-полотер из трактира на Покровке прибегал в пятом часу», вспомнил Терентий, крестя лоб. «Принес глиняный горшок с горячими щами из кислой капусты с грибами, ломоть ржаного ситного хлеба да кувшин с горячим брусничным сбитнем на меду. Мастер сбитень очень жаловал, говорил, от него в груди живой огонь держится, когда у раскаленного горна часами стоишь. Горшок тот пустой на верстаке так и остался стоять, а кувшин... кувшин немец опрокинул, когда в кресло садился в беспамятстве, на каменном полу лужа намертво замерзла».
Корней опустился на колени прямо у подножия кресла. Его внимание привлекли доски пола под ногами погибшего старика. Пол вокруг кресла был густо посыпан белым кварцевым песком, какой употреблялся мастерами для тонкой формовки пушечных запальных отверстий. Но песок этот лежал неровным слоем. В двух вершках от левого сапога фон Дорна отчетливо виднелась глубокая продолговатая круглая вмятина, словно кто-то опирался на деревянную клюку или тяжелый железный шомпол с круглым набалдашником. Рядом с этой вмятиной темнел слабый, но ясно различимый след чужого сапога с узким заостренным носком и мелкой медной подковкой на наборном каблуке. Такие узкие сапоги на заморский манер носили либо богатые купцы из Немецкой слободы, либо приказные франты, перенявшие польскую или саксонскую моду.
Корней навел лупу на след. На белом песке блестела крохотная, величиной с булавочную головку, застывшая капля сургуча. Но цвет ее был не казенным алым, какой полагался для царских и приказных грамот, и не черным монастырским, а редким, темно-зеленым, пахнущим терпентином и гвоздичным маслом. Зеленый сургуч привозили в Москву только гамбургские, любекские и амстердамские торговые факторы.
Затем Полуэктов подошел к массивной кирпичной плавильной печи. Горн был почти холоден, лишь из глубины нижнего поддувала еще тянуло слабым, угасающим теплом. На чугунной колосниковой решетке чернела бесформенная груда пепла. Корней достал костяные щипчики и осторожно принялся разгребать серую золу.
«Посвети ближе к колосникам, Терентий», негромко приказал он.
Под слоем легкого березового пепла лежали не обгоревшие поленья, а плотные комки обуглившейся бумаги и пергамента. На одном из уцелевших уголков, намертво прижатом к чугунному колоснику, сохранился четкий след медной гравированной пластины: тонкие концентрические круги, пересеченные лучами, и латинские знаки зодиакальных созвездий. Это была часть астрономической таблицы или артиллерийского прицельного круга. Но самое странное заключалось в запахе. От печи пахло не только древесным углем, но и резким, удушливым купоросным духом, словно кто-то плеснул в огонь крепкую водку, как в Москве называли азотную кислоту, или сыпанул серного порошка.
«Зачем литейщику жечь чертежи в собственной печи, да еще травить огонь кислотой?», пробормотал Полуэктов себе под нос, бережно извлекая обгоревший пергамент пинцетом. «Если только он не уничтожал следы своего главного секрета перед лицом смертельной опасности... Или же тот, кто пришел за ним во тьме ночи, методично сжигал бумаги, чтобы они никому больше не достались на Руси».
Корней поднялся на ноги, отряхнул колени и внимательно оглядел стены литейной палаты. Помещение было каменным, монолитным, сложенным из большемерного красного кирпича еще при царе Михаиле Фёдоровиче. Окна, узкие, словно крепостные бойницы, располагались под самым сводом на высоте трех саженей от земли и были наглухо затянуты частыми коваными железными решетками, сквозь которые не пролезла бы и дворовая кошка. Единственная тяжелая дубовая дверь вела на заснеженный двор, и она, по единодушному свидетельству сотника и сторожа, была заперта изнутри на массивный дубовый брус.
«Как же ты вошел, гость ночной?», прошептал Корней, запрокидывая голову к потолочным балкам.
Своды литейной палаты поддерживались толстыми просмоленными дубовыми брусьями толщиной в добрый охват. В одном месте, прямо над остывочной ямой, в потолке темнело квадратное отверстие дымника, через который во время плавки выходил тяжелый угарный чад. Дымник выходил на двускатную тесовую кровлю и завершался высокой кирпичной трубой с жестяным флюгером.
«Лестницу подай, Терентий. Да держи крепче за комли у пола», велел Корней.
Старик приволок тяжелую приставную лестницу с поперечными дубовыми брусками. Полуэктов полез наверх, не обращая внимания на паутину и вековую сажу, пачкавшую рукава его темно-вишневого кафтана. Добравшись до дымника, он высунул голову в квадратный зев люка. Отсюда на него пахнуло ледяным ветром и запахом первого снега.
Железные створки дымового клапана, которые на ночь полагалось наглухо закрывать с помощью цепи и противовеса, были распахнуты настежь. На заржавленных петлях виднелись свежие царапины до блестящего металла, а с одной из кромок свисал обрывок грубой просмоленной пеньковой бечевки.
Полуэктов осторожно выбрался наружу, на покатую тесовую кровлю литейного корпуса. С высоты открывался вид на весь пустынный заснеженный Пушечный двор, на чернеющие валы Земляного города и на белые громады кремлевских башен вдали. Внизу, у коновязи, мерзли стрельцы, переругиваясь приглушенным шепотом.
Кровля литейной палаты почти вплотную, с зазором всего в полтора аршина, примыкала к глухой деревянной стене соседних соляных амбаров, тянувшихся вдоль крутого берега Неглинки. Амбары эти принадлежали казенному ведомству Посольского двора и стояли запертыми с самой покровской ярмарки.
Корней опустился на четвереньки, ступая осторожно по обледенелому тесу. И тут же его сердце забилось быстрее.
На свежей утренней пороше, покрывавшей кровлю амбара, явственно темнела неширокая полоса. Снег здесь был не просто смят, он был аккуратно сметен обычным гусиным или можжевеловым помелом, каким слободские дворники выметают сор из изб. Но в двух местах, где деревянный конек амбара делал излом возле кирпичного брандмауэра, на досках остались глубокие, свежие вмятины от четырехзубых железных кошек, какими лазают на корабельные мачты заморские матросы или воровские люди берут приступом купеческие терема.
«Вот она, твоя тайная тропа», усмехнулся одними губами Полуэктов. «Со двора никто не входил, верно. А с улицы, по насыпи у Кузнецкого моста, подняться на амбарную крышу опытному человеку ничего не стоит. Прошел по коньку, спустился через дымник по веревке, открыл заслон... Но если он спустился сверху, как же он вышел обратно с полуторапудовой бронзовой матрицей за спиной? По гладкой веревке вверх такой тяжелый груз в одиночку не поднимешь».
Он внимательно осмотрел жестяной желоб водостока. Там, под слоем примерзшей листвы, валялся тонкий деревянный колышек с намотанным куском просмоленного шнура. Это был спускной фитиль, каким поджигают мины в подкопах или пороховые петарды при штурме крепостей.
Корней спустился обратно в палатку, где его с испугом ожидал старый Терентий.
«Ты вот что скажи мне, дед», строго спросил Полуэктов, отряхивая сажу с рукавов. «У Фридриха Ивановича ключи от потайных сундуков где хранились?».
«На шнурке шелковом на шее, батюшка. Там два ключика было: один маленький, латунный, от шкатулки с чертежами, а второй железный, с двойным коленцем, от казенного цейхгауза, где образцы пушек стоят».
Полуэктов снова подошел к телу мастера. Ворот рубахи был разорван, грудь обнажена. Шнурок на шее старика был перерезан острым ножом, на сухой морщинистой коже осталась тонкая полоска запекшейся крови. Ключей не было.
«Значит, искали не только матрицу», подытожил свои наблюдения Корней. «Искали чертежи и тайные расчеты. И тот, кто шел сюда, знал устройство дымника, знал расписание стражи и знал, что старик останется ночью один».
Он подозвал сотника Ржевского, который с опаской вошел в палатку, придерживая у бедра тяжелую офицерскую саблю:
«Матвей, караул твой в эту ночь кто возглавлял у Неглинных ворот?».
«Десятник Федот Косой со стрельцами, Корней Никитич», торопливо ответил сотник. «Люди верные, из старослужащих, в бунте не замешанные, клянусь крестом».
«Людей этих с караула снять, запереть в караульной избе и ни с кем из слободских знаться не давать. Если хоть одна живая душа проболтается о том, что видели на крыше и в печи, лично на дыбу подвешу. А ты, сотник, поедешь со мной к князю-кесарю. Будешь сам перед ним ответ держать, почему у тебя по казенным кровлям воры с кошками гуляют, как коты мартовские».
Ржевский позеленел лицом, но спорить не посмел. Полуэктов аккуратно завернул найденный на крыше деревянный колышек с фитилем в чистый лист бумаги, опустил его в суму рядом с треугольником зашифрованного пергамента и шагнул к выходу. За порогом метель уже вступала в свои права: мелкий белый прах кружился над пушечными стволами, засыпая следы утренней суматохи и погребая под холодным саваном тайны уходящей ночи.
Глава 3. Застенок на Преображенском
Дорога в Преображенское тянулась вдоль скованной первым тонким льдом Яузы, мимо заснеженных пригородных огородов, скрипучих ветряных мельниц и унылых бревенчатых изб слободских ямщиков. Ветер здесь дул свободнее и яростнее, срывая с прибрежных ракит последние бурые листья и швыряя в лицо путникам колючую ледяную крупку. Корней Полуэктов сидел в узких санях-розвальнях, надвинув бобровую шапку на самые брови и кутая подбородок в теплый лисий воротник охабня. Рядом на облучке молча правил конем приземистый солдат-преображенец в темно-зеленом суконном кафтане, а позади, на скрипучей подводе под бдительным конвоем двух рослых мушкетеров, везли сотника Матвея Ржевского. Тот сидел ни жив ни мертв, втянув голову в плечи и не поднимая глаз на чернеющие вдали глухие сосновые рощи.
Село Преображенское уже давно перестало быть тихой загородной потешной вотчиной покойного государя Алексея Михайловича Тишайшего. Теперь это было грозное, ощетинившееся бревенчатыми палисадами, рвами и колючими рогатками военное сердце новой нарождающейся власти. Здесь стояли обширные казармы первых регулярных полков, гремели барабаны, свистели флейты, а над речной излучиной высилась каменная, мрачная громада Преображенской съезжей избы. В народе на московских посадах об этом месте говорили только приглушенным шепотом, трижды с опаской сплевывая через левое плечо: отсюда редко кто выходил своими ногами, а слово «застенок» жгло язык пуще каленого палаческого железа.
У массивных ворот приказного двора их встретил привычный для служилых, но от того не менее жуткий звук. Тяжелый глухой рев раскатился над бревенчатыми стенами, и из-за угла караульни показалась громадная косматая туша бурого медведя. Огромный сибирский зверь, посаженный на толстую железную цепь, намертво прикованную к врытому в мерзлую землю дубовому комлю, лениво переступал могучими когтистыми лапами по истоптанному снегу. Это была давняя любимая забава князя-кесаря: ручной медведь Мишка встречал всех челобитчиков и приказных гостей, держа в передних лапах массивный деревянный жбан с крепкой перцовой водкой. Тех, кто от страха пятился назад, кричал или отказывался пить за здравие князя-кесаря, свирепый зверь с глухим урчанием валил в сугроб и безжалостно сдирал когтями рукава дорогих кафтанов.
