Черная литорея

«Стой, не робей, подьячий», негромко бросил возница, осаживая коня у самого комля.

Полуэктов привычно и смело шагнул к медведю, низко поклонился зверю, сняв шапку, взял из его тяжелых, мохнатых лап жбан, обжигающе пахнущий анисом и жгучим красным перцем, сделал три полных глубоких глотка и вернул посудину зверю. Медведь довольно фыркнул, обдав лицо Корнея горячим кислым духом, и мирно уселся в глубокий сугроб, позволяя гостям беспрепятственно пройти к высокому каменному крыльцу. Сотника Ржевского солдаты волокли под руки, и бедный стрелец едва не лишился чувств от страха, когда косматая морда зверя тяжело ткнулась ему прямо в поясницу.

Внутри съезжей избы стоял тяжелый, специфический приказной запах: сырая известь каменных стен, застоявшийся чад восковых свечей, деготь от сапог караульных, кислый дух размокших сургучных печатей и едва уловимый, навсегда въевшийся в дубовые половицы железный запах запекшейся человеческой крови из глубоких подвальных покоев.

В просторной сводчатой палате за массивным дубовым столом, заваленным судными столбцами, тетрадями и чертежами, сидел сам князь-кесарь Фёдор Юрьевич Ромодановский.

Этот человек был подлинным полновластным владыкой Москвы в те долгие месяцы, когда молодой царь Пётр находился на верфях Воронежа, в заграничных посольствах или на азовских рубежах. На Ромодановском был тяжелый старинный боярский кафтан из золотисто-коричневого рытого бархата, подбитый драгоценными соболями, но на широком золоченом поясе вместо традиционного боярского ножа висел короткий офицерский палаш с массивным медным эфесом на заморский лад. Лицо князя, широкое, с тяжелым волевым подбородком, крупным мясистым носом и густыми смоляными бровями, казалось высеченным из монолитного уральского гранита. Маленькие темные глаза смотрели цепко, безжалостно, пронизывая вошедшего насквозь и мгновенно взвешивая меру его правды и вины.

«Здравствуй, Корней», глухим, рокочущим басом произнес Ромодановский, не поднимая головы от раскрытой книги приходных таможенных пошлин. «Говори прямо, что стряслось на Неглинной. Да без лишнего кружева, руби в лоб. Правда ли, что мастера фон Дорна кончили?».

«Правда, ваша светлость», Полуэктов отвесил глубокий поясной поклон, встал прямо и четко, без малейшей запинки изложил все увиденное в литейной палате Пушечного двора.

Он подробно рассказал о мертвом мастере в железном кресле, о трех выжженных треугольником язвах на груди, о полновесном серебряном иоахимсталере, зажатом в зубах мертвеца, о пропавшей полуторапудовой бронзовой матрице секретной нарезной мортиры и об исчезнувших голландских циркулях с верньерной шкалой. Особо Корней подчеркнул следы на крыше соседнего соляного амбара Посольского двора, сметенный помелом снег, следы четырехзубых железных кошек и распахнутый створ дымника.

Когда он закончил свой обстоятельный доклад и положил на край судейского стола роговой пенал с обугленным клочком пергамента и колышек с фитилем, в палате повисла такая тяжелая тишина, что стало отчетливо слышно, как за толстым стеклом окна завывает разгулявшаяся метель.

Ромодановский медленно поднял тяжелую руку, унизанную массивными золотыми перстнями с темными яхонтами, взял роговой пенал, вытряхнул на ладонь пергаментный треугольник и поднес его к самым глазам. Густые смоляные брови князя сошлись к переносице:

«Литорея», процедил он сквозь зубы. «Да не простая приказная цыфирь, а черная, тайная, посольская. Такой грамотой во времена царевны Софьи ее любимец князь Васька Голицын с польскими ксендзами и венскими послами списывался. Откуда ей взяться в тигле на Пушечном дворе?».

«Думаю, ваша светлость, ее в печи жгли второпях», ответил Полуэктов. «Мастер сам сжигал или тот, кто к нему сверху через дымник спустился. В печи еще серный дух стоит и следы крепкой водки. А на песчаном полу у верстака я нашел каплю зеленого сургуча, каким только амстердамские купцы на Кукуе письма запечатывают».

Князь-кесарь тяжело поднялся из-за стола. Роста он был исполинского, широк в могучих плечах, и тень от его грузной фигуры легла на бревенчатую стену, заслонив медный образ Спаса Нерукотворного:

«Ты понимаешь ли, Корней, что значит пропажа этой матрицы?», тихо, почти зловеще спросил Ромодановский, подойдя к Полуэктову вплотную. От князя пахло крепким табаком и можжевеловой настойкой. «Государь Пётр Алексеевич не просто так в Воронеже плотников дубьем бьет на верфях. В тайных шатрах на польской границе наш посол князь Долгорукий с королем Августом договор дописывает. По весне или к осени грянет великая война со свеями за Балтийское море. Король Карл шведский думает, что у нас одни дедовские пищали да колокольный лом, а государь задумал выставить против их каменных крепостей легкие мортиры с винтовой нарезкой. Они бьют чугунными бомбами на полторы версты без малейшего промаха. Матрицу эту фон Дорн полгода в тайне доводил, сам чертежи чертил, сам медь мешал. Если этот секрет уйдет в Стокгольм к их резиденту Томасу Книперкроне, вся наша балтийская затея прахом пойдет еще до первого боевого выстрела!».

Князь с яростной силой ударил кулаком по дубовой доске стола так, что медные чернильницы подпрыгнули:

«А если это наши кремлевские бояре смуту плетут, если патриаршие дьяки с недобитыми стрельцами за спиной государя медь воруют да бунт готовят, я им кишки на шею намотаю! Срок тебе даю, Корней, ровно три недели. Двадцатого декабря государь со свитой из Воронежа выезжает, к Рождеству будет в Кремле. Если к его приезду матрица не ляжет на этот стол, а убийцы не повиснут на Красной площади, я с тебя первого шкуру спущу. Ты в Зандаме голландскую цифирь учил, чертежи морские чертил, вот и покажи свою заморскую науку на московском деле».

«Сделаю, ваша светлость», спокойно, не дрогнув взглядом, ответил Полуэктов. «Но одному мне не управиться. На Пушечном дворе думный дьяк Лутохин волком смотрит, на Кукуе немецкие купцы от каждого приказного нос воротят, а стрельцы и вовсе за сабли хватаются. Мне нужен надежный человек из новых регулярных полков, кто пушечное дело знает и силой не обижен».

Ромодановский усмехнулся в бороду, словно заранее ждал этой просьбы. Он повернулся к кованой двери, ведущей во внутренние покои съезжей избы, и зычно крикнул:

«Гурьев! А ну, поди сюда!».

Дверь отворилась, и в палату твердым, чеканным строевым шагом вошел широкоплечий богатырь в зеленом суконном колете бомбардирской роты Преображенского полка. На вид ему было около тридцати лет. Лицо его было бы открытым и правильным, если бы не страшный лиловый рубец, тянувшийся от правого виска через всю щеку до самой шеи - память о турецком пороховом взрыве при штурме Азова. На широком кожаном поясе висела тяжелая офицерская шпага и пара кремневых пистолетов в медной оправе.

«Капрал-бомбардир Елизар Гурьев по вашему приказу прибыл!», зычно отрапортовал он, вытягиваясь в струнку перед правителем.

«Вот тебе надежный напарник, Корней», сказал князь-кесарь. «Елизар под Азовом турецкие бастионы из мортир с закрытых позиций жег, в порохе и пушечной бронзе толк знает лучше любого дьяка. А пуще того, стреляет без промаха и за государя жизнь положит не раздумывая. Отныне ты, Елизар, состоишь при подьячем Полуэктове. Береги его пуще глаза. Если кто на него руку поднимет, руби на куски без суда. Моим именем повелеваю: во всякий приказ, во всякий монастырь и во всякий немецкий дом входить днем и ночью, людей допрашивать, книги проверять, печати срывать. Вот вам открытый лист за моей красной кесарской печатью».

Князь бросил на стол лист плотной гербовой бумаги с широкой сургучной печатью в жестяном ковчежце.

«И первое неотложное дело», добавил Ромодановский, понизив голос, «тело мастера фон Дорна сегодня же в сумерках тайно перевезти в Аптекарский приказ к Ильинским воротам. Там его ждет доктор Андреас Хартман. Пусть анатом вскроет старика и скажет мне чистую правду: от чего он помер, от огня ли, от ножа или от тайного зелья. Ни единая живая душа на Москве не должна знать, что мастер мертв. Для всех объявите, что немец занемог горячкой и заперся в палате на карантин».

Полуэктов и Гурьев поклонились. Выйдя на высокое крыльцо съезжей избы, Корней остановился и посмотрел на своего нового спутника. Метель кружила над двором, бросая белые хлопья на зеленый колет бомбардира.

«Ну что, подьячий», с легкой усмешкой, кривя рассеченную щеку, произнес Елизар, оглядывая Корнея с головы до ног. «Слыхал я про тебя. Говорят, ты за морем чертежи чертил да с иноземными мудрецами за руку здоровался. Только Москва, брат, не Амстердам. Здесь за правду не червонцы платят, а свинцом в затылок потчуют».

«Я в Москве родился, Елизар», спокойно ответил Полуэктов, затягивая пояс охабня. «И знаю, чем пахнет наша земля. Коня умеешь держать на льду?».

«Я под турецкими ядрами коней держал, когда берег Дона горел», отозвался бомбардир, и в его серых глазах блеснул холодный стальной огонек. «Куда путь держим?».

«Сначала в караульную избу к десятнику Косому, а оттуда к Ильинским воротам, к аптекарским склянкам доктора Хартмана. Нам нужно точно узнать, чьим ядом напоили старого мастера, прежде чем жечь его тело каленым железом».

Глава 4. Склянки Аптекарского приказа

Сумерки упали на Москву внезапно и тяжело, словно кто-то набросил на островерхие шатры Белого города толстый пласт серого непроницаемого войлока. Метель, разгулявшаяся к исходу короткого зимнего дня, стремительно заметала конские следы на Ильинке, глушила скрип крестьянских дровней и заставляла редких запоздалых посадских прохожих торопливо вжиматься в глухие дубовые заборы купеческих подворий. Под надежным покровом этой белой, завывающей круговерти крытая мерзлой рогожей широкая подвода, запряженная парой выносливых битюгов, тихо и неприметно выехала из чугунных ворот Пушечного двора на Неглинке. Ее сопровождали лишь двое верховых в надвинутых на самые брови лисьих капюшонах - подьячий тайных дел Корней Полуэктов и капрал-бомбардир Елизар Гурьев.

Окоченевшее тело пушечного мастера Фридриха фон Дорна, тщательно зашитое в двойную просмоленную рогожу и со всех сторон обложенное прозрачными кусками речного льда, вырубленного в полыньях Неглинки, доставили к массивным каменным палатам Аптекарского приказа у Ильинских ворот Китай-города без малейшего лишнего шума и огласки.

Аптекарский приказ в Первопрестольной столице испокон веков пользовался славой таинственной, ученой и для простого люда зловещей. Здесь, за коваными решетками в палец толщиной и глухими железными дверями на тройных хитрых запорах, хранились не только заморские целебные зелья, венецианские бальзамы, очищенные спирты, аравийская камедь и пряные сиропы из апельсинных корок для царской трапезы, но и страшные яды, привозимые под строжайшим приказным надзором для нужд Посольского приказа и государевой тайной канцелярии. Простые москвичи обходили эти высокие палаты дальней стороной, истово крестясь и шепча молитвы от сглаза и чернокнижия: в народе упорно держался темный слух, что заморские лекари анатомируют в подвалах тела казненных бунтовщиков, дабы добывать целебную мумию и варить приворотные мази для немецких офицеров.

В глубоких сводчатых подвалах приказа, куда вели двадцать крутых каменных ступеней, пахло сыростью известняка, едким винным спиртом, терпентином, сушеной перечной мятой, камфорой, мускусом и тем особенным, леденящим душу запахом человеческого тлена, который не способен заглушить ни один восточный аптечный бальзам.

Доктор медицины Андреас Хартман встретил дознавателей в полукруглом анатомическом покое, освещенном десятком масляных ламп на высоких латунных штативах. Это был худощавый, педантичный человек лет пятидесяти пяти с гладко выбритым, словно из слоновой кости точеным лицом, в бархатном любекском берете и длинном холщовом фартуке с кожаными завязками, надетом прямо поверх темно-зеленого суконного камзола. Вдоль оштукатуренных белой известью каменных стен тянулись дубовые полки, уставленные сотнями стеклянных реторт, колб, хрустальных банок с заспиртованными анатомическими препаратами и ряды медных ступок с тяжелыми стальными пестиками.

«Заприте железные засовы изнутри, господа», на чистом, хотя и чуть жестковатом русском языке произнес Хартман, тщательно вытирая длинные, сухие пальцы белым льняным полотенцем. «Князь-кесарь Фёдор Юрьевич прислал своего нарочного еще в полдень. Мне велено сотворить свидетельство в совершенной тайне от патриарших властей. Если святые отцы в Кремле проведают, что мы вскрываем тело покойного железом ради анатомических изысканий, мне придется держать ответ перед духовным собором за ересь».

«Фридрих фон Дорн был лютеранином, господин доктор», ровно заметил Полуэктов, сбрасывая заснеженный охабень на широкую лаву у стены. «А великий государь Пётр Алексеевич лично утвердил анатомические штудии в Санкт-Амстердаме и Москве ради пользы военной хирургии и познания законов естества. Вот открытый лист князя Ромодановского с большой приказной печатью».

Хартман бегло оглядел сургучную печать, молча кивнул и жестом велел Гурьеву переложить окоченевшее, обледенелое тело старого мастера на широкий каменный стол, обитый свинцовыми листами. С желобов стола в медный таз у пола медленно и ритмично стекала талая вода.

Первым делом доктор склонился над лицом погибшего. При ярком свете двух ламп черты старика казались высеченными из желтого церковного воска. Хартман взял тонкие серебряные анатомические щипцы и осторожно, вершок за вершком, разжал окостеневшие челюсти мастера.

Тяжелый серебряный кругляк с глухим звоном упал на чистое фарфоровое блюдце.

«Поглядите внимательно сюда, Корней Никитич», тихо произнес Хартман, указывая кончиком стального зонда на десны и слизистую оболочку рта немца. «На губах нет ни малейшей ссадины, зубы целы, язык не прикушен в агонии. Это непреложно свидетельствует о том, что монету вложили в рот не силой, когда человек яростно отбивался и боролся за жизнь, а уже тогда, когда нижняя челюсть безвольно отвисла в предсмертном расслаблении, либо в первые минуты после кончины».

Полуэктов взял монету пинцетом и поднес к глазу свою голландскую шлифованную лупу. Тяжелый серебряный иоахимсталер бранденбургской чеканки с погрудным портретом курфюрста был безупречно чист, но на самом боковом гурте, возле литеры D, виднелся крохотный, почти незаметный оттиск пуансона: два перекрещенных пушечных ствола под короной.

«Что это за штемпель, Елизар?», спросил Полуэктов, протягивая монету бомбардиру.

Гурьев прищурил здоровый глаз, поднес серебро к самому пламени свечи и нахмурился:

«Это клеймо тульских казенных кузнецов или самого Пушкарского приказа. Таким малым штемпелем наши браковщики клеймят заморское серебро, когда принимают монету в переплавку на жалованье литейщикам. Значит, этот талер лежал не в простом купеческом кошельке, а в казенном сундуке Пушкарской избы у дьяка Лутохина!».

«Запомним это крепко», кивнул Корней. «Продолжайте, доктор».

Хартман взял острый стальной ланцет и сделал первый глубокий разрез вдоль грудины. Руки анатома двигались с невероятной уверенностью и быстротой, отточенной годами сложнейшей практики в Лейденском университете. Гурьев, повидавший на войне сотни распоротых животов и оторванных картечью конечностей, лишь крякнул и крепче сжал рукояти светильников, а Полуэктов достал свой блокнот и приготовился записывать.

«Смотрите внимательно на легкие и дыхательное горло», произнес Хартман, осторожно отводя края рассеченных реберных хрящей. «В трахее нет ни малейшей копоти или сажи. Стенки гортани совершенно белые и чистые. Если бы несчастный мастер находился в сознании или хотя бы слабо дышал, когда вокруг него полыхал огонь или когда его жгли раскаленным железом, он неизбежно вдохнул бы печной чад и горячую угольную пыль. Но легкие его чисты, как у спящего младенца. Он не сделал ни единого вздоха в этой литейной яме».

«А ожоги на груди?», спросил Корней, указывая на три черных треугольных пятна.

«Они нанесены посмертно», отрезал доктор, прикладывая к обугленному краю влажную льняную салфетку. «Видите? Вокруг струпа нет воспалительного валика, нет покраснения, нет волдырей с серозной жидкостью, какие всегда возникают на живой коже за считанные секунды. Каленое железо приложили к телу, когда сердце фон Дорна уже не билось по меньшей мере полтора или два часа. Кто-то очень старался сотворить видимость мучительной казни или тайного судилища раскольников, но это всего лишь грубый маскарад».

«От чего же наступила смерть?», нахмурился Гурьев. «Ножевых ран нет, шея цела, голова не пробита обухом. Неужто сердце от старости разорвалось?».

«Сердце старика было крепким, словно дубовая колода», Хартман извлек внутренние органы и опустил их в стеклянную чашу с прозрачным раствором. «Но поглядите на зрачки: они расширены до предела, радужка почти не видна. А теперь взгляните на желудок».

Доктор осторожно вскрыл орган тонким скальпелем. В воздухе мгновенно распространился тяжелый, одуряющий дух, напоминающий запах горького миндаля, мышиного помета и прелой болотной травы. На дно чаши вылилась густая бурая жижа, в которой плавали непереваренные волокна каких-то корешков.

Хартман зачерпнул стеклянной палочкой каплю жидкости, перенес ее на полоску бумаги, пропитанную лакмусовой настойкой, и поднес чашу к носу:

«Ошибки быть не может. Это концентрированная вытяжка из семян белены черной, смешанная с соком веха ядовитого, того самого водяного болиголова, от которого когда-то погиб древний мудрец Сократ. Смертоносная смесь. Белена мгновенно парализует зрение и разум, вызывает судороги и оцепенение, а вех останавливает дыхание через четверть часа. Мастер сделал всего два или три глотка, после чего рухнул без памяти. Его отравили за вечерней трапезой или поднесли яд в сбитне».

Полуэктов вспомнил слова сторожа Терентия о вечернем кувшине:

«Доктор, скажите прямо: можно ли такое зелье сварить на простой поварне или купить у бабок-травниц в Охотном ряду?».

Хартман покачал головой и усмехнулся с горькой иронией:

«У бабок можно купить сушеную полынь от глистов или заговор от дурного глаза. Но чтобы приготовить столь чистую и концентрированную алкалоидную вытяжку, которая не оставляет осадка в бокале и действует безотказно, требуются стеклянный перегонный куб, серный эфир и знание заморской фармакопеи. В Москве такой перегонный аппарат есть только здесь, в казенном Аптекарском приказе... либо в тайных лабораториях Немецкой слободы на Кукуе».

«На Кукуе?», переспросил Полуэктов, и глаза его сузились. «У кого именно?».

«В слободе многие иноземцы балуются химией», задумчиво ответил лекарь, снимая фартук и тщательно смывая сулемовым спиртом следы с пальцев. «Но две недели назад из Архангельска с последним санным обозом прибыл груз для голландского фактора Даниэля Схельтемы. Там были аптекарские склянки, тонкие трубки венецианского стекла и два дубовых бочонка с очищенным винным спиртом и редкими минеральными солями. Схельтема хвастался на слободской ассамблее, что привез секретные составы для травления металлов и очистки серебра».

«Травление металлов», повторил Полуэктов, вспомнив запах кислоты от печной золы и гравированные круги на пергаменте. «А ведь Схельтема поставляет на Пушечный двор свинец и полосовую медь!».

«Он самый», кивнул доктор. «А еще, Корней Никитич, примите к сведению одну деталь, о которой в приказах вслух не говорят. У покойного фон Дорна на шее всегда висел золотой медальон с портретом женщины. Это была его покойная русская жена, Марфа Воронова. Ее родня живет на Кулишках, у Покровских ворот. У них осталась дочь, Евдокия. Старик души в ней не чаял и все свое нажитое серебро втайне переправлял ей, боясь, что казна после его смерти отберет имущество в пользу государя. Если кто и знал о тайных бумагах мастера, так это она».

Полуэктов переглянулся с Гурьевым. В деле намечался четкий и грозный след: казенное серебро Пушкарского приказа, яд из заморской слободы и тайная семья на Кулишках.

«Благодарю вас, доктор Хартман», Корней спрятал блокнот в сумку. «Составьте подробное свидетельство на латыни и на русском для тайной канцелярии князя-кесаря. Тело держите в леднике под караулом моих преображенцев. До поры до времени фон Дорн для всего мира тяжело болен».

Когда они вышли на обледенелое крыльцо Аптекарского приказа, метель уже улеглась, уступив место лютому, сухому морозу. Звезды над Кремлем сияли острыми, безжалостными иглами, предвещая стужу под тридцать градусов.

«Куда теперь, подьячий?», спросил Елизар, поправляя перевязь с пистолетами. «На Кукуй к голландцу или на Кулишки к дочке?».

«Сначала на Кукуй, к Даниэлю Схельтеме», твердо ответил Полуэктов, вскакивая в седло. «Купцы из Немецкой слободы народ пугливый, спят чутко, а весть о беде на Пушечном дворе разносится быстрее степного пожара. Посмотрим, чем пахнут его заморские склянки и за какие грехи он берет талеры с клеймом Пушкарского приказа».

Глава 5. Немецкая слобода

Переезд через замерзшую Яузу по скрипучему деревянному мосту словно в одно мгновение переносил ночных всадников из старой, пропахшей ладаном, печной сажей, сырыми тулупами и конским навозом бревенчатой Московии в совершенно иной, заморский европейский мир. Немецкая слобода, прозванная в простонародье Кукуем, жила по своим особым, неслыханным для православного люда порядкам, нравам и уставам. Здесь широкие прямые улицы были вычерчены словно по линейке голландского чертежника, вымощены крупным круглым речным булыжником и обсажены ровными рядами молодых лип в деревянных решетчатых кадках. Вместо высоких глухих бревенчатых заборов и частоколов дома зажиточных бюргеров стояли открыто, выставляя напоказ аккуратные палисадники с заснеженными кустами шиповника, подстриженным боярышником и коваными чугунными оградками на каменных цоколях.

Островерхие черепичные кровли кирпичных домов в два и три этажа с высокими ступенчатыми щипцами уходили в морозное звездное небо, живо напоминая чинные бюргерские кварталы Гамбурга, Бремена, Лейдена или Амстердама. Над входными дубовыми дверями покачивались на кованых цепях литые медные и резные деревянные вывески ремесленных цехов: начищенный сапог с золоченой пряжкой, аптекарская ступка с пестиком и змеей, латунный навигационный циркуль или дубовая просмоленная кадушка с пенным элем. На перекрестках тускло светили застекленные шестигранные фонари на дубовых столбах, в которых медленно тлело чистое конопляное масло. Из ярко освещенных окон каменного двухэтажного трактира У золотого оленя доносились нежные, серебристые звуки клавесина, скрипичные рулады и веселый, раскатистый смех офицеров полков иноземного строя в фетровых треуголках, куривших длинные белые глиняные трубки и пивших гжацкое хмельное пиво вперемежку со старым золотистым рейнвейном.

В морозном воздухе слободы стоял непривычный и волнующий для русского обоняния букет запахов: пахло не дегтем, гарью и овчиной, а крепким виргинским листовым табаком, свежеобжаренными кофейными зернами, корицей, мускатным орехом, гвоздичным хлебом, соленым голландским сыром и свежим каретным лаком.

Богатый особняк купца Даниэля Схельтемы стоял на главной Немецкой улице, неподалеку от каменной лютеранской кирхи Святого Михаила. Это был массивный двухэтажный дом, выстроенный на голландский манер из темно-красного кирпича с высоким ступенчатым щипцом, ажурным чугунным крыльцом и широкими окнами со свинцовыми переплетами, в которые были вставлены чистые венецианские зеркальные стекла, сиявшие в лунном свете мягким зеленоватым отливом.

Когда Полуэктов и Гурьев взбежали по обледенелым чугунным ступеням и громко застучали тяжелым медным молотком в виде оскаленной львиной морды, кованую дубовую дверь отворил рослый швейцар в синем ливрейном кафтане с серебряным позументом. Увидев заснеженного приказного подьячего в охабне и широкоплечего бомбардира со страшным лиловым рубцом через все лицо, слуга испуганно попытался захлопнуть створку, но Гурьев привычным солдатским движением вбил кованый носок сапога в щель и с силой толкнул дверь могучим плечом.

«Не балуй, немчин», громовым голосом рявкнул Елизар, демонстративно выставляя вперед граненую рукоять пистолета. «Подьячий тайных дел от самого великого князя-кесаря Ромодановского прибыл с государевым листом. Зови хозяина немедля, покуда мы тебе ребра солдатским прикладом не пересчитали».

Швейцар мгновенно побледнел, залопотал что-то на нижненемецком наречии и, путаясь в полах длинной ливреи, поспешил вверх по полированной дубовой лестнице.

Через две минуты дознаватели уже стояли в просторной конторе Схельтемы на втором этаже. Здесь было жарко натоплено: голландская изразцовая печь, расписанная синими кобальтовыми ветряными мельницами, тюльпанами и трехмачтовыми галеонами, дышала мягким, сухим и смолистым теплом. На широком узорном персидском ковре стоял тяжелый стол красного дерева, сплошь заваленный толстыми гроссбухами в свиной коже, образцами уральских медных руд, слитками металлов, склянками с реактивами и морскими навигационными картами Белого и Балтийского морей. В глубоком кожаном кресле с высокой бархатной спинкой сидел сам хозяин дома.