Узел и сердце: психоанализ и христианская антропология

Сергей Ваганов

Узел и сердце: психоанализ и христианская антропология

Узел и сердце: психоанализ и христианская антропология

Опыт встречи Лакана и христианской традиции о том, как человек собирает себя из нехватки и избытка

Глава 1. Зеркало: как рождается «Я»

Стадия зеркала (6–18 месяцев); фрагментированное тело и цельный образ; идентификация как ложное опознание (méconnaissance); отчуждение как основа личности; роль взрослого, подтверждающего образ («да, это ты»); почему «Я» всегда воображаемо и нарциссично. Ключевые слова: Воображаемое, идентификация, идеал.

Глава 2. Слово: нехватка входит в мир

От нужды к требованию к желанию; зазор между тем, что просит тело, и тем, что может дать Другой; язык замещает вещь — и вводит нехватку (manque-à-être); «Имя Отца» как функция закона, а не как родитель; кастрация в структурном смысле; объект-причина желания (objet petit a).

Глава 3. Мужское и женское: две логики желания

Гендер у Лакана — позиция в структуре, не биология; фаллическое означающее как универсальный знак; мужская логика универсализации; женская позиция как «не-всё» (pas-tout); формула «сексуальных отношений не существует» — что она значит на самом деле.

Глава 4. Любовь как зеркало: рождение и отчуждение образа

Отражение чувств через другого; двойная система зеркал; три ступени отрыва образа: проекция → кристаллизация → отчуждение; образ пары как «третий элемент»; méconnaissance в зрелой любви; «любить — значит давать то, чего не имеешь».

Глава 5. Избыток: что первичнее — полнота или дыра

Полемика двух схем: у Лакана нехватка рождает желание, у автора избыточность живого рождает нехватку; примирение: избыток первичен по бытию, нехватка первична по переживанию; jouissance — наслаждение за порогом удовольствия; формула: «живое избыточно → форма отсекает → отсечение рождает нехватку → нехватка структурирует желание».

Глава 6. Влечение: тело после отсечения

Различие желания и влечения (désir и pulsion); четыре частичных влечения и эрогенные зоны; «цель влечения — не объект, а путь»; кружение вокруг объекта-осколка; фантазм как рама, сшивающая желание и влечение; jouissance в знаке.

Глава 7. Сублимация: от осколка к иконе

Определение Лакана: вознесение объекта до достоинства Вещи; сублимируется объект, а не влечение; лестница: осколок → образ → слово → икона; идол как замкнутая сублимация; икона как форма, признающая свой зазор; Слово, ставшее Плотью — кенозис как сублимация наизнанку.

Глава 8. Срыв: когда форма не состоялась

Психоз как структура, а не поломка; форклюзия Имени Отца; «отсечённое возвращается в Реальном»; случай Шребера: бред как «попытка излечения» и как бедная сублимация без общего порядка; «быть любимой Богом как женщина»; ложное преображение — требование полноты без среза; третье искушение Христа.

*Глава 9. Этика узла: не уступай в желании и христианская свобода

Седьмой семинар: Вещь (das Ding); Антигона и верность невозможному; «Кант с Садом» и Сверх-Я, командующее «наслаждайся!»; христианская свобода как исцеление желания, а не разрешение; «не Моя воля, но Твоя»; три правила узла: не дорешивать другого, не сдавать и не форсировать желание, давать Реальному адрес; война мужского и женского как неснимаемое напряжение.

Глава 10. Боль: узел под нагрузкой

Чем травма отличается от структурной нехватки; automaton и tuché; боль как jouissance без выхода; три искушения при боли: объяснение, замещение образом, замалчивание; Иов и осуждение утешителей; скорбь и меланхолия; крест как tuché с постоянной пропиской; раны воскресшего тела; «восполняю недостаток»; Пьета; милосердие против жалости.

Заключение. Благодать как четвёртое кольцо

Синтома у позднего Лакана; что значит вплести четвёртый виток; итоговая формула книги; полнота не восстанавливается, а удерживается.

Приложение. Словарь терминов — краткий глоссарий (Воображаемое, Символическое, Реальное, objet petit a, jouissance, tuché, форклюзия, pas-tout и др.) для читателя начального уровня.

---

Введение

Есть два вопроса, которые человек задаёт себе всю жизнь и на которые не может ответить в одиночку. Первый: «кто я?» — и всякий раз, когда мы пытаемся на него ответить, выясняется, что мы смотрим на себя чужими глазами. Второй: «чего я хочу?» — и всякий раз, когда мы пытаемся на него ответить, выясняется, что хотим мы чего-то большего, чем любой конкретный предмет нашего желания.

Эта книга — о том, как эти два вопроса связаны, почему они не решаются окончательно и что с ними делать. А точнее — о том, что стоит между «кто я» и «чего я хочу»: узел, в котором сплетены образ, слово и нечто третье, не поддающееся ни образу, ни слову.

Два языка об одном

У нас в руках два языка, описывающие человека, и на первый взгляд они враждебны друг другу.

Первый — психоанализ, прежде всего в его самой разработанной форме: учение французского психоаналитика Жака Лакана (1901–1981). Лакан говорил о человеке сухо и точно, как геометр: человек — существо языка, его «я» собирается из отражений, его желание всегда опосредовано другими людьми, и в самом его устройстве есть дыра, которую ничем нельзя закрыть. Никакой речи о Боге Лакан в этом анализе не допускал: он описывал структуру — то, как устроен субъект, — а не смысл и не предназначение.

Второй язык — христианская традиция. Она говорит о человеке иначе: человек — образ Божий, его глубина — не дыра, а сердце, его желание призвано к любви, и полнота его — не достижение, а дар. Традиция эта стара, проверена тысячелетием практики и не обязана отчитываться перед психологическими теориями.

Возникает соблазн выбрать один язык и объявить другой ошибкой. Но есть и другой путь, который выбирает эта книга: положить оба языка рядом и посмотреть, как они описывают одно и то же. Не для того, чтобы «объяснить христианство через психоанализ» — это было бы грубым сведением: любовь и крест не выводятся из детской психики. И не для того, чтобы «опровергнуть Лакана верой» — он описывает структуру, а не спасение. Цель скромнее и интереснее: показать, что там, где психоанализ фиксирует структурную нехватку человека, христианская традиция не противоречит ему, а даёт этой нехватке место, имя и адрес.

Три регистра: карта, которой мы будем пользоваться

Чтобы читать дальше, понадобится одна простая карта — центральная схема Лакана. Он различал в человеческой психике три порядка, или регистра. Всё, что с нами происходит, проходит через них, как свет через три призмы.

Воображаемое — это мир образов. То, как мы видим себя, других, мир; наши идеалы, проекции, влюблённости, ревности, обиды. Воображаемое работает по логике зеркала: я вижу в другом себя, а в себе — отражение чужого взгляда. Это самый наглядный и самый обманчивый слой: образы целостны и убедительны, но они всегда — отражения, а не вещи сами по себе.

Символическое — это мир языка и правил. Слова, имена, обещания, запреты, роли, законы — всё то, что старше нас и что мы получаем готовым. Через Символическое мы вообще становимся людьми: младенец, у которого нет языка, не имеет и «я» в человеческом смысле. Символическое работает по логике структуры: каждое слово получает смысл от других слов, каждая роль — от сети других ролей.

Реальное — самый трудный для описания регистр, потому что он по определению не поддаётся описанию. Реальное — это то, что не вписывается ни в образы, ни в слова: нехватка, избыток, травма, встреча с тем, чего нельзя было предвидеть и о чём нельзя сказать. Смерть близкого — Реальное. Момент, когда тело отказывается жить по плану, — Реальное. Тяга к тому, что разрушает нас, — тоже Реальное. Реальное не «реальность»: реальность — это то, что уже освоено языком и образом; Реальное — как раз то, что не освоено никогда.

Взрослый человек — это сплетение всех трёх регистров. И сплетение это не случайное: Лакан описывал его через древний математический образ — борромеев узел. Это три кольца, соединённые так, что ни одно не может быть вынуто: убери любое — и распадутся все три. Воображаемое без Символического — животная жизнь образов, без речи и закона. Символическое без Реального — пустая игра слов, ничего не стоящая. Реальное без двух других — стихия, в которой человек не может жить. Узел держится, пока все три кольца натянуты друг о друга.

И вот вторая карта — из христианской традиции, которая, как мы увидим, выстроена удивительно созвучно. В ней тоже есть тройственная структура: Логос — Слово, порядок, разум (то, что Лакан назвал бы Символическим); Дух и образ — всё, что связано с видением, лирикой, личным обращением (близко к Воображаемому); и сердце — глубина, где человек встречает то, что превосходит его, — любовь, страдание, благодать (близко к Реальному). В центре христианской картины стоит Христос — как раз то место, где эти три измерения сплетены в одном узле, не поглощая друг друга.

Схожесть не означает тождество, и это важно проговорить сразу. Лакан — не тайный богослов, а христианство — не психоаналитическая техника. Мы будем использовать первую карту как инструмент, а вторую — как горизонт, и честно следить за границей: всё, что говорит Лакан, мы будем цитировать как его; всё, что говорит предание, — как предание; всё, что является нашей собственной конструкцией, — будем так и называть.

О чём эта книга

Книга построена как путь, и идти по нему лучше по порядку, потому что каждая глава опирается на предыдущую.

Сначала мы разберём, как вообще собирается человеческое «я». Первая глава — о стадии зеркала: о том полугодовом возрасте, когда младенец впервые узнаёт себя в отражении — и тем самым впервые отчуждается от себя, приняв образ за себя. Вторая — о том, как язык, входя в жизнь ребёнка, приносит не только слова, но и первую нехватку: слово всегда замещает вещь, и в этом замещении что-то навсегда теряется.

Затем — любовь. Третья глава покажет, что «мужское» и «женское» — это не два типа людей, а две разные логики желания, и потому между ними невозможна полная гармония. Четвёртая разберёт саму любовь как зеркальную конструкцию: почему влюблённый видит в другом своё желание, как образ другого отчуждается и начинает жить самостоятельной жизнью — и почему эта конструкция обречена к разрушению.

Пятая и шестая главы — самое глубокое место книги: разговор о том, что первично, нехватка или избыток. Здесь будет предложен взгляд, который соединяет обе позиции: живое по природе избыточно, и именно избыток, отсечённый формой языка, оставляет ту дыру, из которой работает желание. Здесь же появится влечение — телесный слой, в котором избыточное наслаждение продолжает жить своей петлёй.

Дальше — как избыток всё-таки находит выход. Седьмая глава о сублимации: о том, как неутолимое желание переводится в творчество, красоту, молитву — и почему одни формы этого перевода честны (икона), а другие лживы (идол). Восьмая — о срыве: о психозе, в котором форма не состоялась, и о том, что значит «ложное преображение» — попытка получить полноту, миновав крест.

Девятая глава — этика. Знаменитая лакановская формула «не уступай в своём желании» будет поставлена рядом с христианской свободой, и мы увидим, что обе защищают одно и то же: глубинный вектор человека нельзя ни продать за одобрение, ни силой форсировать. Здесь же «война мужского и женского» получит своё окончательное значение: не борьба на уничтожение, а неснимаемое напряжение, которое держат, а не разрешают.

И последняя глава — боль. Всё предыдущее было теорией в тёплых условиях; последняя глава — проверка конструкции на разрыв: что происходит с узлом, когда теряют близкого, когда болеют, когда предают. Здесь христианская традиция окажется сильнее всего — потому что она единственная, кто дал самой невыносимой встрече постоянное место в своём центре: крест, пустой гроб и раны, которые остаются.

Для кого и как читать

Эта книга написана для читателя без специальной подготовки. Все термины вводятся по мере появления и каждый раз поясняются обычными словами; полный словарь — в приложении. Психоаналитические понятия — «стадия зеркала», «означающее», «объект-причина желания» — звучат непривычно, но за каждым стоит простая вещь, которую читатель узнает как собственный опыт: почему мы так нуждаемся во взгляде другого, почему слова не передают всего, почему любовь то окрыляет, то разрушает.

Один принцип стоит объявить заранее, потому что он определяет честность всей книги: мы будем описывать структуру, а не ставить диагнозы. Психоаналитические категории — невроз, психоз, перверсия — в этой книге не являются ярлыками для людей; это типы устройства, как геометрические формы, и встречаются они в каждом из нас в разных пропорциях. Всё, что здесь будет сказано о человеческой боли и её причинах, — это описание, а не приговор и не совет; там, где речь идёт о настоящем страдании, правильным ответом остаётся помощь специалиста и близких.

И последнее — о том духе, в котором написана книга. Она исходит из убеждения, что человек не собирается в целое окончательно: ни трудом воли, ни успехом, ни любовью другого человека, ни даже праведностью. Это убеждение Лакан выразил строго и холодно: нехватка конститутивна, желания не утолить, полного совпадения двух людей не существует. Христианская традиция выразила то же самое — но тепло и с надеждой: человек живён не полнотой, а любовью, которая не закрывает его дыру, а даёт ей место рядом с собой. В этой книге обе фразы будут значить одно: быть человеком — значит держать узел: образ, слово и глубину — натянутыми друг о друга, не позволяя ни одному из них претендовать на целостность.

Постигнуть это полностью нельзя — и это не дефект книги, а её тема. Но пройти можно. Начнём с зеркала — с того самого полугодового младенца, который смотрит на своё отражение и впервые говорит (пусть не словами): «это я».

Глава 1. Зеркало: как рождается “Я”

Сцена перед зеркалом

Представьте себе ребёнка в возрасте примерно года. Он сидит на руках у матери перед зеркалом. Секунду назад он безучастно смотрел по сторонам — и вдруг что-то происходит: он замечает отражение. Он замирает. Потом начинает двигаться — и отражение двигается вместе с ним. Он поднимает руку — и в зеркале поднимается рука. Он улыбается — и отражение улыбается. А потом происходит то, что родители помнят потом всю жизнь: ребёнок оборачивается к матери, будто проверяя, видит ли она то же, что и он, — и снова смотрит в зеркало. Он узнал. Он впервые понял: это — я.

Жак Лакан, о котором шла речь во введении, увидел в этой сцене не милый эпизод семейного альбома, а один из важнейших моментов человеческой жизни. Он назвал его стадией зеркала и посвятил ему первый доклад, с которым вошёл в науку, — доклад, прочитанный в 1936 году и позже переработанный. К стадии зеркала он возвращался снова и снова на протяжении сорока лет — не потому, что забывал о ней, а потому, что постепенно понимал: в этой сцене спрятан ключ ко всей человеческой психике.

Что же спрятано в этой, казалось бы, простой сцене? Чтобы увидеть это, нужно сначала посмотреть на ребёнка с другой стороны — на то, что происходило с ним до зеркала.

Ребёнок, которого ещё нет

Человеческий младенец рождается удивительно беспомощным. Жеребёнок через несколько часов после рождения встаёт на ноги; цыплёнок через несколько дней клюёт зерно; детёныш обезьяны вцепляется в мать и уже через недели передвигается сам. Человеческому ребёнку для этого нужны годы. Он не умеет держать голову, не умеет координировать движения, не умеет добывать пищу. Его тело — как машина, детали которой не собраны: ручки и ножки дёргаются по отдельности, движения разрозненны, собственных сил не хватает ни на что.

Зоологи называют эту особенность вида — сильную незрелость новорождённого. Лакан придавал ей принципиальное значение: человек рождается недоношенным по сравнению со всеми другими живыми существами. И это не просто неудобствами природы, которую человечество с тех пор «обошло» развитием. Это фундаментальное устройство человеческого существа: человек — существо, которое по самой своей природе не завершено при рождении. Он может стать человеком только при условии, что его достроит нечто внешнее — другой человек.

Пока ребёнок мал, у него нет «я». Есть тело, которое испытывает: голод, холод, тепло, прикосновение. Есть ощущения, которые приходят и уходят. Но нет того, кто сидел бы внутри и говорил про себя «я». Младенец не отличает ещё себя от мира: сосание пальца для него не принципиально отличается от сосания соски; собственный крик — от голоса, звучащего извне. Границы «я» ещё не проведены. Ребёнок живёт как поток переживаний, не собранный в целое.

Такому существу нечем даже позвать на помощь — у него нет слова «помогите». Есть только крик. Но крик этот не пропадает в пустоте: на него кто-то отвечает. Мать поднимает его, кормит, укачивает, говорит с ним. И вот здесь начинается самое важное — то, о чём пойдёт речь в следующей главе подробнее: потребности ребёнка обрабатываются другим человеком. Мать не просто закрывает голод — она интерпретирует крик, угадывает, что нужно, и одновременно любит, что-то шепчет, улыбается. Ребёнок получает не только пищу, но и ответ. И с самого начала ответ — это нечто большее, чем утоление нужды.

Теперь мы готовы вернуться к зеркалу. Ребёнок, которого «ещё нет» — у которого нет целостного «я», — вдруг видит в зеркале целостный образ.

Соблазн целостности

Задумаемся над тем, что именно видит ребёнок в зеркале. Он видит не самого себя — он видит изображение, и изображение это обладает свойством, которого у него самого нет: оно цельно. В зеркале ребёнок видит завершённую фигуру: голова соединена с туловищем, руки с плечами, всё держится вместе, всё согласовано. Но сам он пока — не целое. Его реальный опыт тела — это опыт разрозненный, фрагментарный, неуправляемый: ручки, которые не слушаются, тело, которое живёт отдельными вспышками ощущений.

И вот между тем, что ребёнок видит в зеркале, и тем, что он есть на самом деле, открывается разрыв. Образ в зеркале — цельный; опыт внутри — фрагментированный. И ребёнок делает то, что сделает потом каждый из нас бесчисленное количество раз в жизни: он выбирает образ. Он присваивает себе отражение: «это — я».

Стоит на мгновение остановиться и всмотреться, насколько странным является это событие, которое мы все прошли и ни один из нас не помнит. Ребёнок берёт за себя то, что не является им, — наружный образ, зрелище, картинку. Он идентифицируется не со своим внутренним опытом (тем самым разрозненным, уязвимым, неуправляемым), а с внешним, красивым, собранным зрелищем. Лакан называл эту операцию ложным опознанием — по-французски méconnaissance: не «неузнавание», а именно узнавание с ошибкой. Ребёнок не ошибся в деталях — он ошибся в самом главном: он принял за себя то, что им не является.

Почему он так делает? Потому что альтернативы хуже. Оставаться фрагментированным — невыносимо: разрозненный опыт переживается как угроза распада, как постоянно дрожащая почва. Цельный образ в зеркале даёт спасительное единство. Ребёнок хватается за него, как утопающий за доску, — и это спасает его, но одновременно навсегда меняет его устройство: отныне его «я» живёт снаружи, в образе, а не внутри, в опыте.

Здесь нужно сказать об одном важном слове, которое будет сопровождать нас всю книгу. Идентификацию с цельным образом Лакан описывал и через понятие нарциссизма — но не в бытовом смысле (любование собой), а в строгом: нарциссизм — это любовь к своему образу, которая лежит в основе любого «я». Каждый из нас любит прежде всего свою собственную целостность — ту самую, которая когда-то впервые заблестела в зеркале. Отсюда и название регистра психики, к которому относится вся эта работа образов: Воображаемое. Воображаемое — это не «выдумки» и не фантазии в бытовом смысле. Это весь слой нашей жизни, который построен из образов: то, как мы видим себя, других, мир; наши идеалы, влюблённости, ревности, обиды, соревнования, самолюбование. Всё это — работа зеркальной структуры, заложенной на стадии зеркала.

“Да, это ты”

В описанной сцене есть деталь, которую легко не заметить, а без неё картина неполна. Ребёнок редко узнаёт себя в зеркале один. Обычно он смотрит на отражение — и тут же оборачивается к взрослому. Его взгляд мечется: зеркало — мать — зеркало. И взрослый подтверждает: «Да, это ты! Это ты в зеркале! Смотри, какой большой!» — и аплодирует.

Эта маленькая сцена на коленях у матери — не украшение, а несущая опора всей конструкции. Ребёнок не мог бы присвоить образ сам по себе: чтобы поверить в «это я», ему нужно, чтобы другой это подтвердил. Узнавание себя всегда происходит через слова и отклик другого. Иначе говоря, самое интимное, самое «своё» — моё «я» — рождается извне, через обращение ко мне.

Это означает и нечто большее. Стадия зеркала — не только про образы, но уже и про язык. Зеркальная сцена, по мысли Лакана, — это первое место, где Воображаемое встречается с Символическим — с порядком речи и правил. Образ становится моим не как картинка, а как признанное слово: «это ты» — сказанное обо мне другим — превращает отражение в идентичность. Отныне моё «я» всегда будет дважды опосредовано: во-первых, оно — образ (не опыт), во-вторых, оно — образ, подтверждённый другими. Я — это то, что я вижу себя и то, что видят во мне.

Читатель уже, вероятно, предчувствует следствие, к которому мы придём во всей книге: если «я» рождено из чужого отклика, то оно никогда не будет полностью моим. Оно будет зависеть от того, кто и как меня видит. Эта зависимость — не недостаток воспитания и не слабость характера; она структурна. Человеческое «я» устроено так, что нуждается в зеркале постоянно: в детстве — в зеркале родителей, в зрелости — в зеркале любимых, друзей, начальства, толпы, «лайков», репутации. Взрослый, который в глубине души жаждет подтверждения, — это тот самый младенец перед зеркалом; только зеркал стало много, и все они говорят разное.

Отчуждение: цена целостности

Теперь назовём цену сделки, которую ребёнок заключил с отражением. Он получил целостность, но получил её в отчуждении. Слово «отчуждение» здесь не пафосно: оно означает буквальную вещь. Моя целостность — это не я; это образ, который отделён от меня, лежит снаружи, в зеркале, в глазах других. Чтобы быть собой, мне нужно то, что не есть я.

Из этого следуют две особенности человеческой жизни, которые мы пронесём через всю книгу.

Первая:”я” всегда чуждо мне в самой основе. Я говорю о себе «я» — но это слово указывает на образ, который я в себе принял, а не на мой живой, неуловимый опыт. Отсюда знакомое каждому расщепление: я могу чувствовать одно, а казаться другим; я могу не узнавать себя в своих поступках, в своих фотографиях, в отражениях чужих глаз. Это не патология — это родовой рубец стадии зеркала. Мы все родились с «я», которое взято напрокат у изображения.

Вторая: внутренний опыт остаётся “недостроенным” навсегда. Та фрагментарность, которая была вытеснена цельным образом, не исчезла. Она — как призрак, живущий под гладкой поверхностью. В моменты тревоги, кризиса, глубокого утомления человек вдруг ощущает себя рассыпающимся, разрозненным, «не в себе». Это не регресс к младенчеству — это поверхность образа на миг перестала держать, и проступила та самая изначальная структура: опыт, не собранный в целое.

Но не будем морализировать и печалиться: Лакан описывает устройство, а не судит его. Более того, отчуждение — не проклятие, а условие. Только приняв чужой образ, ребёнок становится человеком: обретает место в мире других людей, становится узнаваемым, становится тем, о ком можно сказать «он». Воображаемое — не ошибка природы, а его решение. Без этого решения не было бы ни речи, ни культуры, ни любви — не было бы и книги, которую вы читаете. Но у каждого решения есть цена, и цена эта — жизнь «я», которое всегда чуть больше, чем я есть, и всегда чуть меньше, чем я есть, — потому что оно не я.

Второй смысл: зеркало, которое не забывается

До сих пор мы говорили о стадии зеркала как о событии детства. Теперь — ход мысли, который сделал Лакана Лаканом. На протяжении десятилетий он переосмысливал эту концепцию, и вторая её версия звучит так: стадия зеркала - не этап, который мы прошли и оставили позади, а структура, которая остаётся с нами навсегда.

Что это значит практически? Взгляд на себя, который мы обрели в младенчестве, воспроизводится всю жизнь в новых формах. Человек постоянно ищет в мире отражения себя: в чужих взглядах, в оценках, в социальных ролях («я — специалист», «я — глава семьи», «я — любимчик судьбы»), в том, как его видит любимый человек, как его видят враги, как его видит толпа. Каждое из этих отражений — новое зеркало, и каждое обещает то, чего жаждет изнутри: целостность, собранность, ясность «кто я».