Клинок Восходящего Солнца. Героическое фэнтези

Людей было около сотни – мужчины с пустыми глазами, женщины, прижимающие к груди плачущих младенцев, старики, сидящие на земле и безучастно глядящие в никуда. Это были беженцы с северных ферм и из разорённых хуторов, бежавшие от серой волны нежити, медленно, но неотвратимо расползавшейся по королевству.

Серен замерла на краю этого человеческого моря, и её сердце сжалось от острой, физической боли. Она видела боль, видела страх, но больше всего – потерянность. Эти люди не знали, что делать дальше. Прежде чем она успела осознать свои действия, её ноги уже несли её вперёд, к ближайшей группе.

– Вода, – сказала она, сбрасывая с плеча свою дорожную флягу и протягивая её измождённой женщине с потрескавшимися губами. – У вас есть вода? Еда?

Женщина лишь безучастно покачала головой, но её глаза на миг оживились при виде блестящей фляги. Рядом сидел мальчик лет пяти с грязным лицом и огромными, полными слёз глазами. Он смотрел на её сияющие доспехи как на явление из другой жизни. Серен опустилась перед ним на колени, забыв о дорожной грязи.

– Всё будет хорошо, – тихо сказала она, и её голос, тёплый и уверенный, заставил мальчика перестать всхлипывать. – Ты сильный, я вижу. Ты дошёл сюда сам, да?

Мальчик кивнул, глотая слёзы. Она достала из своего походного мешочка сухарь и кусочек засахаренного имбиря – личную сладость, бережно хранимую для трудной минуты. Мальчик взял угощение дрожащими пальцами, и на его лице впервые мелькнуло подобие улыбки.

Серен окунулась в работу с фанатичным рвением. Она перевязывала раны грязными, но чистыми тряпками из собственных запасов, раздавала остатки провизии, укачивала детей, шепча молитвы утешения. Она была лучом света в этом царстве отчаяния, и люди тянулись к ней, как растения к солнцу. Её присутствие давало им не хлеб и не лекарства, а нечто более важное – крошечную искру надежды.

Дариус наблюдал за этим несколько минут, стоя в тени полуразрушенной кузницы. Его лицо было непроницаемо. Затем он отвернулся и пошёл вдоль периметра деревни, его взгляд скользил не по лицам, а по линиям крыш, изгибам заборов, высоте холмов вокруг. Он видел не страдание, а уязвимость.

Он нашёл старосту – толстого, когда-то важного мужчину, чьи одежды, хоть и порванные, всё ещё были дороже, чем у остальных. Тот сидел в относительно уцелевшем амбаре, пригорюнившись над пустым мешком.

– Кто может держать оружие? – спросил Дариус без предисловий.

Староста вздрогнул.

– Оружие? Да какое уж тут оружие… мы бежали, спасались…

– Я вижу три вилы, несколько топоров и кос, – холодно перебил его Дариус. – И вижу пятерых мужчин, которые не ранены и не держат детей. Где они?

Староста заёрзал, но под твёрдым взглядом незнакомца скола выложил: двое рыли ямы для отхожего места на опушке, трое пытались чинить телегу.

– Соберите их здесь. Сейчас же, – приказал Дариус, и в его голосе была такая не терпящая возражений сталь, что староста поплёлся исполнять приказ, бормоча что-то под нос.

Когда Серен, закончив перевязку сломанной руки у подростка, подошла к амбару, её встретила картина, заставившая кровь ударить в виски. Пятеро испуганных, усталых мужчин стояли в ряд. Перед ними Дариус, разложив на бочке несколько подобранных топоров и кос, методично, как учитель малолетних учеников, объяснял основы караульной службы.

– …ваша задача не вступать в бой. Ваша задача – увидеть. Выставляете дозорных на ту вышку и на тот холм. Один всегда смотрит на север, откуда пришла беда. Смена каждые два часа. Увидели что-то – не кричите. Бежите сюда и бьёте в этот чан. Понятно?

Мужчины молча кивали, подавленные его холодной уверенностью.

– Что ты делаешь? – голос Серен прозвучал резко.

Дариус даже не обернулся.

– То, что должны были сделать они три дня назад. Организую оборону. Эта куча отчаяния – идеальная мишень для любого патруля нежити или шайки мародёров.

– Они испуганы, они в шоке! Им нужна еда и отдых, а не… не военные учения!

Наконец он повернулся к ней. Его глаза были узкими щёлочками.

– Еда и отдых не остановят клинок, вонзаемый в спину спящему ребёнку. Бдительность – остановит. Ты хочешь утешать трупы или живых людей?

Она подошла к нему вплотную, не обращая внимания на смущённо отводящих взгляд крестьян.

– Ты смотришь на них как на солдат!

– Я смотрю на них как на единственную силу, способную защитить их же семьи, пока мы здесь. Мы не можем остаться, Светоносная. Наша миссия – там. – Он кивнул на север. – А это – единственное, что мы можем оставить им помимо твоих молитв. Шанс выжить до прихода королевских войск. Если те, конечно, вообще придут.

– Ты запугиваешь их! Ты отнимаешь у них последнее чувство безопасности!

– Безопасность здесь – иллюзия, – отрезал он. – И чем раньше они это поймут, тем больше у них шансов. Твоя «помощь» – это морфий. Он притупляет боль, но не лечит рану. Моя – это ампутация. Болезненная, страшная, но дающая шанс выжить.

Они стояли друг против друга, и между ними снова зияла пропасть. Сострадание против прагматизма. Утешение против суровой правды.

– А еду? – вдруг спросила Серен, и в её голосе зазвучали нотки, которых не было раньше – не гнев, а холодная ярость. – Ты учишь их держать караул, а кто научит их добывать еду? Староста сказал, что все запасы сгорели.

Дариус на мгновение замер. Потом медленно, не сводя с неё глаз, повернулся к старосте.

– Правда ли это? Все запасы сгорели?

Староста покраснел и начал что-то бессвязно бормотать про пожар, про спешку…

– В том амбаре, что стоит в стороне, с целой крышей, – голос Дариуса стал тихим и опасным, – пахнет гнилой картошкой и сушёной рыбой. Сильно пахнет. И замок на двери – новый. Вы бежали в такой спешке, что успели сменить замок?

Под взглядами всех присутствующих староста сник, как проколотый мех. Правда выплыла наружу: он припрятал немного еды «на чёрный день» и для «важных людей». Для себя, поняли все.

Серен смотрела то на пристыженного старосту, то на бесстрастное лицо Дариуса. Её идеальный мир, где добрые люди страдали от несчастий, а злодеи были только снаружи, в лице орд Моргрима, дал трещину. Зло оказалось мельче, будничнее и гораздо ближе.

Дариус, не теряя темпа, приказал старосте немедленно открыть амбар и распределить запасы под присмотром двух женщин, которых тут же выбрали из толпы. Организация, холодная и эффективная, снова пошла по деревне, как прохладный ветер, разгоняющий удушливый смрад беспомощности.

Перед отъездом к ним подошла та самая женщина с мальчиком. Мальчик держал в руках половинку сухаря – вторую он, видимо, съел.

– Спасибо, – хрипло сказала женщина, глядя на Серен. Потом её взгляд скользнул на Дариуса. – И… спасибо. За дозорных. Теперь мы… мы знаем, что делать.

Серен кивнула, с трудом сдерживая слёзы – слёзы горечи, стыда и какого-то нового, непонятного чувства. Они сели на коней и выехали из деревни.

– Ты был прав насчёт еды, – тихо признала она, уже на лесной тропе.

– Я знаю, – так же тихо ответил он.

– Но ты не был прав во всём. Надежда – это не морфий. Это то, что заставляет мать вставать каждое утро. Солдата – держать строй. Без неё все твои дозоры и запасы бессмысленны.

Дариус долго молчал, глядя на спину своего коня.

– Возможно, – наконец произнёс он. – Но выживают не те, у кого больше надежды. А те, у кого острее клинок и чей дозорный не спит на посту.

Они снова погрузились в молчание, но на этот раз оно было другого качества. Они не сражались в нём. Они переваривали услышанное. И понимали, что деревня беженцев стала для них не просто остановкой на пути, а первым полем битвы, где их внутренняя война – война за души друг друга – разгорелась с новой силой. И ни один из них не знал, кто в этой войне окажется победителем.

Глава 7: Засада на дороге

Дорога сузилась до горной тропы, вьющейся между скальных выступов и чахлых сосен. Тишина здесь была не мирной, а настороженной, будто сама земля затаила дыхание. Дариус ехал на полкорпуса впереди, его взгляд постоянно скользил по камням справа и слева – идеальное место для засады.

Серен чувствовала его напряжение спиной. После деревни беженцев между ними установилось хрупкое, молчаливое перемирие, но доверия не прибавилось. Каждый был погружён в свои мысли, каждый по-своему переваривал уроки той остановки.

Удар пришёл оттуда, откуда его не ждала даже Серен.

Не со скал, а из придорожной канавы, заваленной буреломом, с громким, но бестолковым криком высыпало человек восемь. Не демоны, не нежить – люди. Оборванные, грязные, с остервеневшими от голода и страха лицами. Оружием им служили дубины, заточки, один – ржавая алебарда. Их атака была не слаженным ударом, а отчаянным броском загнанных зверей.

Инстинкты сработали быстрее мысли. Дариус ещё в седле метнул короткий дротик из скрытого нарукавника – и человек с алебардой с грохотом рухнул, хватая себя за шею. В тот же миг Серен соскочила с коня, прикрывая животное и давая себе пространство для манёвра. Её меч, сверкнув на тусклом свете, встретил дубину первого нападавшего. Дерево раскололось пополам, а следующий удар плашмя по голове оглушил разбойника.

Они не сговаривались, но действовали как отлаженный механизм. Дариус, подвижный и безжалостный, проредил их ряды точными, экономичными ударами, уходя от ответных взмахов. Серен, как стена, принимала на себя основную ярость, её доспехи звенели от ударов, но ни один не пробил. Через две минуты всё было кончено. Трое лежали бездыханно. Остальные пятеро, видя гибель заводил, в ужасе побросали оружие и упали на колени в дорожную пыль.

– Пощады! Пощадите, господа! – захрипел самый старший из них, бородатый мужчина с безумными глазами. – Голод… детей кормить нечем… война…

Серен, тяжело дыша, опустила меч. Гнев, кипевший в ней секунду назад, сменился острой жалостью. Это не были слуги Тьмы. Это были её жертвы. Сломленные, отчаявшиеся люди, которых война вытолкнула на скользкую тропу.

– Встаньте, – сказала она, и её голос прозвучал устало. – Убирайтесь с дороги. И больше не поднимайте оружие на путников.

– Что? – голос Дариуса прозвучал прямо у неё за спиной. Он стоял, вытирая клинок о плащ одного из убитых. На его лице не было ни сострадания, ни гнева – только холодное презрение.

– Я сказала, они уйдут.

– Нет, – отрезал он. – Они не уйдут. Они залягут в кустах в ста ярдах отсюда, перевяжут раны и через час или через день нападут на следующего путника. Может, на одинокого торговца. Может, на женщину с ребёнком. Ты даёшь им не жизнь, Серен. Ты даёшь им лицензию убивать дальше.

Разбойники замерли, глядя на них испуганными глазами.

– Мы не будем! Клянёмся! Мы уйдём далеко! – залепетал бородач.

– Молчать! – рыкнул Дариус, не отводя взгляда от Серен. – Ты видишь их глаза? Это глаза падальщиков. Они уже попробовали лёгкой добычи. Голод – лишь оправдание. Они будут делать это снова. Потому что могут.

– А ты что предлагаешь? Казнить их здесь и сейчас? – её голос дрожал от возмущения. – Без суда? Как животных?

– Именно как животных, – спокойно ответил он. – Обезумевших и опасных. Это не казнь. Это санитарная мера. Устранение угрозы. Каждый, кого они убьют после сегодня, будет на твоей совести.

– На моей? – она сделала шаг к нему. – А если мы убьём невинных? Если среди них и правда те, кого война довела до отчаяния?

– В войне не бывает невинных на большой дороге с окровавленной дубиной в руках, – парировал он. – Твоё милосердие избирательно, паладин. Ты готова сражаться с нежитью, не задумываясь, но дрожишь над этими отбросами. Они выбрали свой путь. Сегодня.

Они стояли друг против друга над дрожащими пленными. В воздухе висел запах крови, пота и страха. Серен смотрела в глаза бородачу и видела там не раскаяние, а расчётливый, животный ужас. И всё же… убить их? Связанными?

Идея пришла внезапно, отвратительная и неизбежная, как горечь полыни.

– Есть… третий путь, – тихо сказала она, и её собственный голос показался ей чужим.

Дариус насторожился.

– Я слушаю.

– Мы не убиваем их. Но мы делаем так, чтобы они больше не могли держать оружие. Никогда.

Он понял мгновенно. В его глазах мелькнуло что-то – не одобрение, не ужас, а холодное, профессиональное признание жестокой логики.

– Пальцы, – произнёс он, не как вопрос, а как утверждение.

Она кивнула, с трудом глотая ком в горле.

– Большой и указательный на правой руке. С обеих сторон, если кто левша. Они останутся живы. Смогут работать, но… но не смогут сжать меч, топор, лук.

– Это медвежья услуга, – без эмоций заметил Дариус. – В этом мире калека долго не живёт.

– Это шанс, – прошептала она. – Больший, чем смерть здесь и сейчас. И… это будет их выбор. Они могут отказаться и принять смерть от тебя. Или принять этот шанс.

Она повернулась к разбойникам, и её лицо было бледным, как полотно.

– Вы слышали. Выбор за вами. Умереть сейчас или получить пощаду и уйти, заплатив за своё преступление этой ценой.

Наступила тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием пленников. Бородач смотрел то на бесстрастное лицо Дариуса с занесённым клинком, то на Серен. В его глазах шла борьба – страх смерти против ужаса увечья.

– Жить… – наконец выдавил он. – Выбираем жизнь.

Процедура была быстрой и беззвёздной. Дариус сделал это сам, своим острым, как бритва, коротким клинком. Без злобы, без жестокости – с отстранённой эффективностью хирурга. Он даже прижёг раны порохом из своего заряда, чтобы остановить кровь и избежать гангрены. Никто не умер. Лишь тихие стоны, сдавленные крики и запах палёной плоти смешались с горным воздухом.

Когда всё было кончено, и калеки, поддерживая друг друга, побрели прочь от дороги, уходя в чащу, Серен отвернулась и её вырвало. Она стояла, согнувшись, опираясь руками о колени, и её трясло.

Дариус молча поднёс ей свою флягу с водой. Она отпила, сполоснула рот.

– Ты доволен? – хрипло спросила она, не глядя на него.

– Нет, – честно ответил он. – Это был плохой компромисс. Половина из них умрёт от ран или голода через неделю. Остальные озлобятся ещё больше. Но… это был твой выбор. И он лучше, чем твоё первоначальное решение. Хотя бы потому, что ты его приняла, видя всю цену.

– Я ненавижу это, – прошептала она, и в её голосе звучала беспомощность. – Я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня это сделать. И ненавижу себя за то, что согласилась.

– Добро пожаловать в реальную войну, – сказал он, и в его голосе не было ни капли торжества. Была лишь усталая горечь, знакомая ему, но откровенная для неё. – Здесь нет правильных решений. Есть только выбор между разными видами зла. И ты сегодня сделала свой первый по-настоящему взрослый выбор.

Он повернулся, чтобы идти к коням.

– Дариус.

Он остановился.

– Ты бы действительно их убил? Всех?

Он обернулся и посмотрел на неё. Его глаза были пусты.

– Без колебаний. Потому что я видел, что бывает, когда таких отпускают. А ты теперь тоже это увидела. Просто с другой стороны.

Они двинулись дальше по горной тропе. Молча. Но тишина между ними снова изменилась. В ней теперь не было жара спора. В ней была тяжесть общего греха, разделённой жестокости и страшного понимания, что дорога вперёд будет вымощена именно такими решениями. И с каждым шагом прежний, чёрно-белый мир Серен Светоносной растворялся в тревожных, кроваво-серых тонах.

Глава 8: Ночь у костра

Они разбили лагерь в глубокой лесной лощине, где свет костра не был виден с тропы. Дариус выбрал место с профессиональной безошибочностью: прикрытое с трех сторон скальными выступами, с единственным узким подходом, который легко контролировать. Молчаливый ритуал устроения на ночь был отработан до автоматизма: Серен рассёдлывала и кормила коней, Дариус раскладывал лагерь и добывал огонь. Они почти не смотрели друг на друга.

Вечер был холодным, и пламя костра, пожирающее сыроватые ветки, казалось единственным источником тепла в темноте. Серен сидела на своем плаще, согнув колени, и смотрела на огонь, словно пыталась выжечь им из памяти картину сегодняшнего дня – дрожащие руки, острый клинок, запах горелой плоти. Она механически жевала походный хлеб, не ощущая его вкуса.

Дариус, сидевший по другую сторону костра, точил один из своих кинжалов о небольшой точильный брусок. Ритмичный, скребущий звук был единственным, что нарушало тишину.

– Почему? – наконец проговорила Серен. Голос ее был тихим и хрипловатым от усталости.

Звук точения прекратился.

– Почему что? – так же тихо спросил Дариус, не поднимая головы.

– Почему ты согласился на это? На этот… компромисс. Ты же считал его ошибочным. Ты мог просто настоять на своем и убить их. Я… я не смогла бы тебя остановить.

Он на мгновение задумался, снова водя клинком по бруску.

– Потому что ты приняла решение. Не под влиянием эмоций, а взвесив последствия. Пусть и выбрав то, что я считаю худшим вариантом. – Он наконец поднял на нее взгляд, и в свете огня его глаза казались темными углями. – Если я начну оспаривать каждый твой приказ, когда он мне не нравится, мы далеко не уедем. Или уедем в разных направлениях.

– Это все? Чистая прагматика? – в ее голосе прозвучала горечь.

– Не совсем. – Он отложил в сторону клинок и брусок. – Я видел, что это стоило тебе. По-настоящему. Не каждый способен на такое. Даже если это глупость.

Она усмехнулась беззвучно, без радости.

– Ты называешь сострадание глупостью?

– Я называю глупостью веру в то, что мир можно исправить одним лишь состраданием. Но отрицать его силу – тоже глупо. Я это видел. В той деревне.

Он добавил в костёр несколько сухих веток, и пламя взметнулось вверх, осветив их лица.

– Расскажи, – внезапно сказал он. – Почему ты вообще стала… этим. Паладином в сияющих доспехах. Рыцарем богини, которая посылает видения.

Вопрос был прямым, почти грубым, но в нем не было насмешки. Было любопытство.

Серен долго молчала, глядя на языки пламени.

– Мою деревню сожгли, – наконец начала она, и слова полились ровно, как будто она рассказывала о чем-то далёком, случившемся не с ней. – Не демоны. Не армии тьмы. Разбойники. Похлеще тех, что сегодня. Отец пытался защитить амбар с зерном. Они убили его. Мать… мать спрятала меня в колодце. А сама побежала отвлекать их. Чтобы они искали не меня, а ее. Я слышала ее крики. Целую ночь.

Она замолчала, сглатывая ком в горле. Дариус не перебивал.

– Утром пришел отряд Ордена Солнца. Они выгнали разбойников и нашли меня. Старый паладин, мой будущий магистр… он достал меня из этого колодца. Я была вся в тине, в слезах, ничего не понимала. А он взял меня на руки и сказал: «Тьма забрала у тебя семью. Но свет даст тебе новый дом и смысл. Хочешь научиться защищать других, чтобы с ними не случалось такого?». Я тогда даже не поняла всех слов. Но в его глазах… в них не было жалости. Была уверенность. Твёрдая, как скала. И я просто кивнула.

– И ты поверила, – тихо произнес Дариус.

– Я не просто поверила. Я ухватилась за это. За этот смысл, за этот свет. Это стало всем. – Она посмотрела на него через костёр. – Поэтому, когда я вижу таких… как сегодня… я не могу не думать: а что, если среди них есть тот, кого еще можно вернуть? Кто просто сбился с пути от голода и страха? Кто, получив шанс…

– …снова возьмётся за нож, но уже левой рукой, – закончил он ее мысль, но уже без прежней резкости. Просто как констатацию. – Я понимаю. Я просто не верю в это. Потому что я был на другой стороне этого колодца.

Теперь она посмотрела на него с немым вопросом.

Он тяжело вздохнул, как будто собираясь сделать что-то неприятное, но необходимое.

– Мои родители не погибли. Они просто… избавились от обузы. Я был пятым ребёнком в семье крепостного угольщика. Лишний рот в голодную зиму. Меня бросили на обочине дороги у города, когда мне было лет шесть. Не в колодец, а на помойку. – Он говорил ровно, бесстрастно, словно пересказывая чужую историю. – Выживал как мог. Подбирал объедки. Воровал. В восемь лет попал в шайку карманников. Старик-ворюга научил меня ремеслу. Говорил, что у меня ловкие руки и глаза, которые видят, когда человек отвлекается. Он был ко мне… неплох. Не бил лишний раз. Кормил. А взамен требовал работать.

– И ты стал вором, – тихо сказала Серен.

– Я стал выживать. Воровство было инструментом. Потом, когда подрос, инструменты сменились. Шантаж. Взлом. Устрашение. А потом и убийство. – Он посмотрел на свои руки, крепкие, с тонкими шрамами на костяшках пальцев. – Первый раз меня наняли убрать сборщика налогов, который слишком усердствовал с поборами с нашего квартала. Я даже не особо задумывался. Это была работа. Опасная, но хорошо оплачиваемая. А потом пошло-поехало. Я был инструментом в руках тех, у кого были деньги. И я был хорош в этом. Потому что я не испытывал ненужных эмоций. Потому что для меня все это было просто продолжением борьбы за кусок хлеба. Только правила стали сложнее, а ставки – выше.

– А потом тебя поймали, – предположила Серен.

– Королевская гвардия. Не сразу. Через годы. И мне предложили сделку. Как ты знаешь. Свобода в обмен на службу. – Он горько усмехнулся. – Вот и вся история. Никакого призвания. Никакого высшего смысла. Просто цепь сделок и выбор наименьшего из зол. Из помойки – в воровскую шайку. Из шайки – в наёмные убийцы. Из убийц – в спутники светлой паладинши. Забавная карьера.

Они замолчали. Треск костра и далёкий вой ветра в скалах были единственными звуками.

– Ты ненавидишь их? – спросила Серен. – Своих родителей?

Дариус пожал плечами.

– Ненавидеть – бесполезная трата сил. Они были продуктом своей жизни. Голод, нищета, отчаяние. Они сделали то, что делали многие. Я их даже не помню толком. Старик-вор был мне больше отцом, чем тот, кто меня зачал. Он хотя бы научил меня чему-то полезному. Как выживать.

– Но ты же выжил. И ты мог… мог выбрать другой путь позже.

– Какой? – в его голосе впервые прозвучала лёгкая, но горькая искренность. – Прийти в храм и покаяться? Меня бы выгнали плетьми. Или сдать себя властям раньше? Меня бы повесили. Мир, в котором ты вырос, Светоносная, с его богами, орденами и честью – он существует поверх другого мира. Моего мира. Мира теней, сделок и грязных улиц. И эти миры почти не пересекаются. До тех пор, пока не случается такая беда, как Моргрим. Тогда вдруг оказывается, что навыки моего мира становятся нужны вашему. И вас это бесит. И бесило меня.

Серен смотрела на него, и впервые она видела не циника, не холодного убийцу, а человека. Искалеченного обстоятельствами, согнутого, но не сломленного. Жестокого не от природы, а от необходимости.

– Меня не бесит твоя эффективность, – честно сказала она. – Меня бесит твоё… безразличие. К жизни. К боли.

– Безразличие – это щит, – просто ответил он. – Если ты начнёшь чувствовать боль каждого, кого видишь, ты сойдёшь с ума на второй день. Я научился это отключать. Чтобы функционировать. Возможно, это делает меня монстром в твоих глазах. Но это позволило мне выжить там, где такие, как ты, не продержались бы и часа.

Он снова замолчал, а потом добавил, почти невзначай:

– Но я не безразличен к результату. И сегодня… твоя боль была частью результата. Неприятная часть. Поэтому я и принял твоё решение.

Они снова погрузились в молчание, но теперь оно было другим. Не враждебным и не неловким. Оно было… общим. Как будто они наконец-то разложили между собой на земле все свои карты, грязные и потрёпанные, и теперь просто смотрели на них.

– Я не считаю тебя монстром, – тихо сказала Серен.

Дариус ничего не ответил. Он лишь кивнул, глядя в огонь.

– Завтра рано вставать, – произнес он через некоторое время, уже своим обычным, деловым тоном. – Первая смена – твоя. Я вторую.

– Согласна.

Она завернулась в плащ, устроившись поудобнее, но сон не шёл. Она думала о колодце и о помойке. О свете, который дал ей смысл, и о тени, которая научила его выживать. Они были полными противоположностями, вылепленными из глины разных миров. И все же в их историях была одна общая, страшная нить – жестокость того мира, который они оба, по-своему, пытались изменить. Он – принимая его правила. Она – пытаясь их сломать.

И глядя на его неподвижную фигуру с другой стороны костра, Серен впервые подумала, что, возможно, им нужны оба пути. Чтобы что-то выстроить заново, иногда нужно спуститься в самые тёмные подвалы старого здания. Даже если там пахнет плесенью и отчаянием.

А Дариус, притворяясь спящим, думал о твёрдости в глазах старого паладина, вытащившего девочку из колодца. О силе, которая рождается не из страха или расчёта, а из чего-то иного. Из веры. Глупой, наивной, нерациональной. И от этого – пугающе могущественной. Возможно, именно такой силе и предстояло столкнуться с Тьмой. А ему… ему предстояло научиться с ней работать. Не вопреки, а вместе.