Детективное досье. Тень бамбукового леса

Сергей Чувашов

Детективное досье. Тень бамбукового леса

Книга 1: Гексаграммы Смерти

Глава 1: Пролог: Красная нить на мосту Ночного Дождя

Туман, рождённый ночным дождём, ещё цеплялся за черепичные крыши Лицзяна, превращая фонари в расплывчатые жёлтые сферы, плывущие в молочной темноте. Город спал, убаюканный ритмичным шёпотом воды в бесчисленных каналах. Только мост Ночного Дождя, изящная дуга древнего камня, был сценой для финала, разыгранного без зрителей.

Его нашли на рассвете, когда старик-собиратель лотосов проплывал на своей плоскодонке под аркой. Поначалу он принял это за брошенный дорожный узел или тряпку, зацепившуюся за перила. Но багряное пятно на сером камне было слишком ярким, слишком живым на фоне выцветшей за столетия кладки.

Полиция прибыла быстро, оцепив мост жёлтой лентой, резко контрастирующей с умиротворяющей палитрой утра. Жертвой был мужчина лет пятидесяти, в дорогом, но немарком костюме из тёмного шёлка. Он лежал на спине, его руки аккуратно сложены на груди, словно в последнем приливе почтительности. Лицо было спокойно, почти умиротворённо, если не считать синевы на висках и едва заметной бороздки – следа от тонкой, как лепесток, проволоки. Убийство было тихим, эффективным, почти церемониальным.

Но истинная загадка раскрылась не в этом.

Когда старший сержант Ли, человек с лицом, вырезанным из местного песчаника, осторожно отогнул лацкан пиджака жертвы, под ним обнаружилось нечто, заставившее даже его, видавшего виды, на мгновение задержать дыхание. На внутренней стороне ткани, прямо над сердцем, была вышита тончайшей красной шёлковой нитью странная фигура. Не иероглиф, не цветок, не знакомый оберег. Шесть прерывистых и сплошных линий, расположенных одна над другой в причудливом порядке.

– Что это? – пробормотал один из молодых офицеров, щурясь. – Похоже на… гадание?

Сержант Ли ничего не ответил. Он смотрел на символ, и в памяти всплывали обрывки детских воспоминаний: запах старой бумаги и сандалового дерева, голос деда, медленно читавшего что-то о «небе и земле», о «движении и покое». Это было из «И-Цзин». Книги Перемен. Но зачем вышивать гексаграмму на подкладке пиджака убитого? И почему именно красной нитью, цветом жизни, удачи и… крови?

Ветер с гор донёс свежесть, смывая последние следы ночной сырости. Туман над каналом начал рассеиваться, открывая отражение моста в тёмной, как чернила, воде. Отражение было идеальным, только перевёрнутым. И сержанту Ли внезапно показалось, что и сам этот случай – словно такое же перевёрнутое отражение обычного преступления. В нём была холодная, безмолвная театральность. Сообщение, адресованное не им, не полиции, а кому-то, кто должен был понять этот древний, молчаливый язык линий.

Он приказал сфотографировать символ со всех возможных ракурсов, сам не сводя с него глаз. Красные нити сияли на сером шёлке, как свежая рана. Это была первая нота в странной, зловещей мелодии, и сержант интуитивно чувствовал – партитура только начинается. Где-то в пробуждающемся городе, за резными ставнями и в тени узких переулков, уже готовился следующий аккорд. И следующая жертва.

А мост Ночного Дождя, бесстрастный свидетель столетий, молча хранил свою тайну, унося её вместе с последними клочьями тумана в быстро светлеющее небо над Лицзяном.

Тем временем, в двух кварталах отсюда, в маленькой квартирке над антикварной лавкой «Тихий свиток», Сяо Мэй проснулась от странного ощущения тяжести в груди. Не страх, не тревога – скорее смутное предчувствие, подобное изменению давления перед грозой. Она подошла к резному деревянному окну, распахнула ставни. Воздух был чист и свеж после дождя, но в нём, сквозь запах влажного дерева и цветущего османтуса, ей почудился едва уловимый шлейф чего-то чужеродного. Беспокойства. Нарушенной гармонии.

Её взгляд автоматически потянулся в сторону моста, скрытого изгибами крыш. Она ничего не знала о том, что произошло там час назад. Но её пальцы, привыкшие листать старые фолианты и ощущать текстуру древних артефактов, сами собой сложились в знакомый жест – жест, которому научил её дед много лет назад, чтобы «успокоить встревоженный дух места». Она не была суеверной. Но была связана с этим городом, с его камнями, водами и легендами так глубоко, что иногда слышала их тихий пульс.

Спускаясь по узкой лестнице в лавку, она провела рукой по корешкам старых книг, выставленных на полке. Взгляд зацепился за потрёпанный том «И-Цзин» с комментариями. Книга, казалось, смотрела на неё в полумраке. Сяо Мэй на мгновение замерла, потом, отмахнувшись от странного чувства, направилась к плите, чтобы поставить воду на чай. Сегодня предстоял обычный день – встреча с группой туристов у львиных гор. Нужно было рассказывать о накских иероглифах и поэзии династии Тан, а не прислушиваться к тревожным шёпотам интуиции.

Она не знала, что красная нить уже протянулась через утро. Не знала, что загадочный символ, вышитый на подкладке пиджака незнакомца, был первым звеном в цепи, которая неумолимо потянется к её собственному прошлому. Не знала, что тишина Лицзяна, которую она так любила, была лишь тонкой плёнкой на поверхности глубокого, тёмного озера.

А на мосту сержант Ли, наконец, оторвал взгляд от фотографии гексаграммы и приказал завернуть тело в специальный мешок. Дело пахло не просто убийством. Оно пахло историей. И ему, простому полицейскому, внезапно стало ясно, что для таких вод нужен другой лоцман. Он достал телефон, набрал знакомый номер в региональное управление.

– Переведите мне того нового, – сказал он, глядя, как последние капли воды с перил падают в канал, разбивая на мгновение идеальное отражение. – Пекинского. Чэнь Ли. Скажите ему, что в Лицзяне появилась своя тень. И ей понадобилась «Книга Перемен», чтобы о себе заявить.

Рассвет сменился утром. Солнечные лучи ударили в фасад чайного дома на противоположном берегу, заставив его резные драконов вспыхнуть золотом. Город просыпался, начинал свой день. Но где-то в его древних стенах, в его переплетении легенд и тайн, уже была запущена тихая, неумолимая машина. И первая гексаграмма смерти, как семя, упала в благодатную почву, чтобы дать свои ядовитые всходы.

Глава 2: Логика фактов против шёпота легенд

Поезд прибыл в Лицзян под аккомпанемент мелкого, назойливого дождя, стучащего по стеклянному куполу вокзала. Чэнь Ли вышел на перрон с единственным кожаным чемоданом, его лицо было бесстрастным экраном, отражающим серое небо. Пекин с его смогом, неоном и оглушительной какофонией дел остался в шестнадцати часах пути позади. Здесь воздух был другим – влажным, пряным, перегруженным запахами, которые его мозг автоматически пытался классифицировать: древесная гниль, цветочная пыльца, сырость камня, дымок от древесного угля. Шум.

Он не хотел этого перевода. Тихий городок в провинции Юньнань был не повышением, а изгнанием. Вежливым, но бесповоротным. «Временная передышка», – сказал начальник, не глядя в глаза, положив папку с приказом на стол. Оба они знали правду: после провала дела «Молчаливого Феникса», после того как улики, выстроенные безупречной логикой, привели к невиновному человеку, а настоящий преступник скрылся в тени, – Чэнь Ли стал пахнуть поражением. И провалом. И личной трагедией, о которой никто не говорил вслух, но которая витала в его кабинете плотнее пекинского смога.

Управление полиции Лицзяна располагалось в двухэтажном здании смешанной архитектуры: белые стены с резными деревянными решётками в традиционном стиле накха были безвкусно дополнены квадратной бетонной пристройкой 70-х годов. В кабинете капитана Лу пахло лаком для пола, крепким чаем и затхлостью старых бумаг.

Капитан Лу, мужчина с телом бывшего полевого работника и проницательными глазами, сидевшими глубоко в сети морщин, не стал церемониться.

– Чэнь Ли. Пекинская звезда. – Он не протянул руку, лишь кивнул на стул. – Прочитал ваше дело. Точнее, то, что мне позволили прочитать. Блестящая карьера. Пока не споткнулись.

Чэнь молча сел, выпрямив спину. Он не собирался оправдываться.

– У нас тут не Пекин, следователь. У нас тут мосты, туристы, чай и легенды на каждый переулок. И теперь – это. – Капитан швырнул через стол фотографию. Увеличенный, резкий снимок красной вышивки на шёлке. Гексаграмма. – Первая жертва. Чжан Вэй, импортёр чая. Убит на мосту Ночного Дождя. Метод – удушение тонкой проволокой, профессионально. Мотив? Ни денег, ни ценностей не взято. Только этот… знак.

Чэнь Ли взял фотографию. Его мозг, отточенный годами, немедленно начал работу: качество ниток (шёлк, высший сорт), стежки (ровные, мелкие, вероятно, машинная вышивка, но старая модель), расположение (скрытое, но на виду). Сообщение. Вызов.

– Это «Цянь», – вдруг сказал капитан Лу, щурясь. – Первая гексаграмма. «Творчество». Небеса. Сила. – Он сморщился, как будто слова имели неприятный вкус. – Мой дед этим бредил. Гадал на стеблях тысячелистника. Бред сивой кобылы.

– Символика может быть частью профиля, – ровным, лишённым эмоций голосом ответил Чэнь. – Ритуал, мания величия, попытка придать смысл бессмысленному насилию. Нужно изучить биографию жертвы, его связи, финансовые потоки. Кто выиграет от его смерти? Кому он угрожал? Это ключ.

– Возможно, – капитан Лу откинулся на стуле, скрипя. – Но здесь, следователь, все переплетено. История здесь не в книгах, она в камнях. И некоторые люди её слышат. Поэтому, – он сделал паузу, словно вынужденный проглотить горькое лекарство, – помимо всей нашей техники и протоколов, вам будет назначен… консультант. Местный гид. Эксперт по фольклору, истории и всему этому мистическому туману, который так любят туристы.

Чэнь Ли медленно поднял взгляд. В его карих глазах мелькнула холодная искра. – Капитан, с моим уважением. Расследование убийства – это наука. Анализ улик, логические цепочки, работа с данными. Не экскурсии по призрачным историям.

– А моё уважение к вашей науке, – парировал Лу, – сильно пошатнулось, когда у первой жертвы на груди нашли гадальный знак возрастом в три тысячи лет. Вы будете работать в паре. Это не обсуждается. Она ждёт в коридоре.

«Она» оказалась молодой женщиной, прислонившейся к стене напротив кабинета. Её не было в списке типичных консультантов полиции. На ней были простые удобные брюки, походные ботинки и свободная куртка из грубого хлопка. Длинные черные волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались несколько прядей. В руках она держала старый, потрёпанный рюкзак. Но больше всего Чэнь Ли отметил её глаза – тёмные, внимательные, изучающие его с тихим, безмятежным любопытством, как будто он был не человеком, а редкой горной формацией.

– Сяо Мэй, – представилась она, кивнув. Её голос был низким, спокойным, с едва уловимым местным акцентом, смягчавшим согласные.

– Следователь Чэнь Ли, – отозвался он, не протягивая руку.

– Знаю. Вам показали «Цянь»? – спросила она, словно обсуждала погоду.

Его насторожила её непосредственность. – Вы знакомы с делом?

– Капитан Лу показал фото утром. Спросил мнение. – Она слегка пожала плечами. – «Творчество». Начало. Инициатива. Но также – излишняя твёрдость. Несгибаемость, которая ведёт к слому. В контексте убийства… это может быть объявлением. Началом чего-то большого. Или характеристикой жертвы. Или убийцы.

– Или просто совпадением и помехой, – сухо закончил Чэнь Ли, поправляя рукав пиджака. – Моя работа – найти того, кто держал проволоку. А не того, кто вышивал узоры.

Сяо Мэй внимательно посмотрела на него, и в её взгляде промелькнуло что-то похожее на лёгкую жалость. – В Лицзяне, следователь Чэнь, проволока и узоры часто оказываются в одних руках. Легенды здесь – не просто истории для туристов. Иногда они – единственная карта, ведущая к правде. Особенно когда правда старая и предпочитает прятаться в тени.

Она повернулась и пошла к выходу, не проверяя, идёт ли он за ней. – Капитан сказал, мы начинаем с места преступления. Мост Ночного Дождя уже оцеплен. Но туда все еще можно почувствовать… эхо. Если знать, как слушать.

Чэнь Ли на мгновение замер, глядя на её спину. В его ушах снова зазвучали слова начальника из Пекина: «Передышка». Этот город, этот дождь, этот капитан, веривший в сказки, и эта девушка, говорившая об «эхе» преступлений – все это было не передышкой. Это было испытанием. Или, что казалось еще более невероятным, ключом к двери, которую он в Пекине так и не смог отпереть.

Сжав челюсти, он последовал за Сяо Мэй на серый, пропитанный влагой свет лицзянского утра. Логика против шёпота. Факты против легенд. Его собственная, выстроенная как крепость, рациональность впервые за долгое время готовилась к осаде.

Глава 3: Диалог на рассвете

Следующее утро застало Чэнь Ли за столом в углу полицейского участка, превращённого во временный кабинет. Перед ним лежало разложенное досье: протоколы осмотра, фотографии, биография Чжан Вэя. Воздух был густ от запаха старой бумаги и кофе, который он варил в походной кружке – единственной уступки комфорту. Он просидел так большую часть ночи, выстраивая и руша логические цепочки. Убийца был профессионалом. Чжан Вэй вёл двойную бухгалтерию и имел связи с полукриминальными чайными трейдерами из Мьянмы. Мотив мог быть финансовым, замаскированным под ритуал. Гексаграмма – театр для отвода глаз. Его пальцы летали над ноутбуком, строя графы связей, ища нестыковки в показаниях свидетелей, которые видели жертву в последний вечер.

Внезапно дверь открылась без стука. На пороге стояла Сяо Мэй в той же практичной одежде, её щёки порозовели от утреннего холода. В руках она держала два бумажных стаканчика с дымящимся содержимым.

– Вы пропустили рассвет, – заявила она просто, поставив один стаканчик на край стола, заваленного бумагами. – Самое важное время. Город просыпается, и тени отступают, но ещё не исчезли. Их легче всего увидеть.

Чэнь Ли медленно оторвался от экрана. – Тени не оставляют отпечатков пальцев, мисс Сяо. Моё время лучше потрачено на факты, которые можно приложить к протоколу.

– Факты, – она отхлебнула из своего стаканчика, и аромат пряного молочного чая заполнил пространство между ними. – Вы нашли их достаточно?

Он сдержанно вздохнул. – Жертва имела скрытые долги. Его последний звонок был на номер, зарегистрированный на подставное лицо в Гонконге. На его одежде найдены микроскопические частицы почвы, не типичной для моста. Их отправляют на анализ. Это факты.

– А почему именно мост Ночного Дождя? – спросила Сяо Мэй, подходя к окну. – Почему не тихий переулок или его собственный дом? У этого места есть история. Его строили при династии Мин, чтобы соединить два квартала влюблённых, которым семьи запрещали встречаться. Говорят, если пройти по нему на рассвете после дождя, можно увидеть тень своей судьбы. Или своей гибели.

– Поэтично, – сухо ответил Чэнь, возвращаясь к бумагам. – Но убийцы редко руководствуются романтическими байками для туристов. Они выбирают место по практическим соображениям: уединенность, пути отхода, символический резонанс для запугивания. Мост открыт со всех сторон, но в тот час и погоду он был пуст. Практичный выбор.

Сяо Мэй обернулась, и в её глазах вспыхнул вызов. – Вы смотрите на карту города и видите сеть улиц, камер и возможных путей отхода. Я вижу те же улицы, но как нервную систему. У каждого места здесь есть память и… характер. Место убийства что-то говорит. «Цянь» – творчество, инициатива. Мост связи и роковых встреч. Убийца не просто спрятал тело. Он его выставил. Символ на груди – это не отвод глаз, следователь Чэнь. Это центральное послание. Игнорировать его – всё равно что пытаться понять письмо, не зная алфавита.

Между ними повисло напряженное молчание. Чэнь Ли откинулся на стуле, впервые по-настоящему разглядывая её. Она не была наивной энтузиасткой. В её словах была внутренняя убеждённость, граничащая с железной логикой, только основанной на иной системе координат.

– Хорошо, – сказал он наконец, закрывая ноутбук. – Допустим, ваша «нервная система» города имеет значение. Что она говорит вам сейчас? Куда ведут эти… тени?

Уголки губ Сяо Мэй дрогнули в подобии улыбки. – На север от моста, в старый квартал, где жил летописец времён династии Цин. Он собирал местные предания, в том числе о символике «И-Цзин», использовавшейся в родовых кланах для маркировки договоров и… объявления вражды. Его дом сейчас – музей. Но в подвале хранятся архивы, которые не показывают туристам.

Чэнь Ли взглянул на часы. Его рациональный ум кричал, что это пустая трата времени. Но другой голос, тот, что допустил роковую ошибку в Пекине, шептал: Ты упустил неочевидную связь тогда. Упустишь ли снова?

– У нас есть два часа, – жёстко сказал он, вставая и натягивая пальто. – После чего я возвращаюсь к анализу звонков и финансовых потоков. И ведите меня кратчайшим путём. Я не на экскурсии.

Путь через старый город действительно не был туристическим маршрутом. Сяо Мэй вела его по узким, едва заметным проходам между высокими стенами, мимо спящих ремесленных мастерских, через внутренние дворики, где старики медленно выполняли утреннюю гимнастику тайцзи. Она не говорила просто так. Она указывала на резные символы на фахверке: – Видите этот знак? Он не просто украшение. Это стилизованная гексаграмма «Чжэнь» – «Возбуждение». Её часто помещали на домах купцов, чей бизнес был связан с дальними поездками, для защиты. А вот здесь, на водостоке… это часть «Кань» – «Бездна». Вода. Ставили, чтобы умилостивить дух канала.

Чэнь Ли молчал, но его глаза фотографировали всё. Его мозг, против его воли, начал создавать новую базу данных: не телефонных номеров и транзакций, а символов, их расположения, их возможной связи с делом.

Они остановились у ничем не примечательной деревянной двери с потускневшей медной табличкой. Сяо Мэй достала из рюкзака ключ. – Мой дед был другом смотрителя. Я иногда помогаю разбирать архивы.

Внутри пахло пылью, старой бумагой и сыростью. Сяо Мэй, не включая верхний свет, зажгла старую керосиновую лампу, и колебавшийся свет оживил полки, ломящиеся от свитков и папок.

– Летописец, – тихо сказала она, – записывал не только легенды. Он фиксировал скандалы, суды, нераскрытые преступления. Если кто-то в Лицзяне использовал гексаграммы как угрозу или подпись, след может быть здесь.

Она подошла к определенному стеллажу и уверенно вытащила толстый фолиант. Чэнь Ли наблюдал за её движениями – точными, уважительными. Это не было копанием в мифах. Это было архивным исследованием.

– Что заставило вас пойти сюда? – неожиданно спросил он. – Почему именно этот дом, эти записи?

Сяо Мэй на мгновение замерла, её пальцы лежали на потрёпанной обложке. – Потому что «Цянь» – это не просто начало. В местном фольклоре, который собирал летописец, есть история о «Небесном Судье». О мстителе, который появлялся в периоды великой несправедливости и оставлял знак «Цянь» на тех, кого считал виновными, прежде чем они исчезали. Судья был легендой. Но легенды, следователь Чэнь, часто имеют очень реальное зерно.

Она открыла книгу. Пыль взметнулась в луче лампы, закружилась в золотистом танце. Чэнь Ли подошёл ближе, и его взгляд упал на пожелтевшую страницу с аккуратными столбцами иероглифов и – набросанными на полях – схематичными изображениями шести линий.

В этот момент его телефон резко завибрировал. Сообщение от капитана Лу: «СРОЧНО В УЧАСТОК. ВТОРАЯ ЖЕРТВА. ПРУД ЛОТОСОВ У ХРАМА. ТАКОЙ ЖЕ СИМВОЛ. НЕМЕДЛЕННО.»

Ледяная волна прокатилась по спине Чэнь Ли. Он посмотрел на Сяо Мэй, которая уже читала сообщение по выражению его лица. В её глазах не было торжества «я же говорила». Была лишь тяжелая, мрачная уверенность.

– Он не остановился, – тихо сказала она. – Он объявил о начале. И теперь переходит к следующему знаку. К следующему акту.

Диалог на рассвете был окончен. Теперь начиналась погоня. И тени, о которых говорила Сяо Мэй, внезапно стали осязаемо густыми и смертельно холодными.

Глава 4: Второй акт. Сон лотоса

Пруд лотосов у храма Вечного Спокойствия был местом медитации, отражений и тихой красоты. В это утро его зеркальная поверхность была разорвана. Тело лежало на мелководье у самой кромки, среди густых зарослей лотосов, будто спящий гигантский бутон. Женщина. Одетый в дорогую, цвета слоновой кости шёлковую одежду ципао, она казалась частью ландшафта – ужасной, но нарочито композиционной.

Сцена была оцеплена. Вспышки фотокамер отражались в воде, как нервные молнии. Чэнь Ли стоял на коленях на специально подстеленном брезенте, в перчатках, его внимание было приковано не к лицу жертвы (известная галеристка из Куньмина, уже опознанная), а к деталям. С помощью пинцета он аккуратно собирал образцы с подола ципао: комочки глинистой почвы, несколько травинок, микроскопические чешуйки какого-то лишайника.

– Её принесли сюда, – тихо проговорил он, больше для себя. – Или привели живой. Убийство произошло не в воде. Асфиксия, вероятно, тем же методом. Но почва… Она не с берега этого пруда.

Он поднял голову, сканируя округу глазами. Пруд находился в уединённом саду при храме. Сюда вели три дорожки. Одна – от главных ворот храма, выложенная булыжником. Две другие – грунтовые, петляющие среди бамбуковой рощи. Его взгляд зацепился за крошечный обломок на одной из них – возможно, от каблука. Он сделал пометку в блокноте.

В это время Сяо Мэй стояла чуть поодаль, не пересекая оцепление. Её взгляд был прикован не к телу, а к лотосам, окружавшим его. Крупные, розовые, с полупрозрачными лепестками, тяжёлые от утренней росы, они склонялись к воде, словно оплакивая вторжение. Потом она посмотрела на кисть правой руки жертвы, неестественно вывернутую. Пальцы были сложены в странном жесте – указательный и средний вытянуты, остальные подогнуты.

– Смотрите, – сказала она так тихо, что Чэнь Ли услышал лишь по движению её губ. Он поднялся и подошёл.

– Что?

– Её рука. И… посмотрите на оборот лацкана.

Осторожно, нарушая собственный протокол, но движимый внезапным предчувствием, Чэнь Ли кивнул криминалисту. Тот, в перчатках, бережно отогнул ткань у горловины ципао.

И там, вышитая тончайшей зелёной шёлковой нитью, лежала вторая гексаграмма. Шесть линий, иной конфигурации: сверху – прерывистая линия, под ней две сплошных, затем прерывистая, и внизу – снова две сплошных.

– «Сунь»/«Сюнь», – прошептала Сяо Мэй. Её лицо стало пепельным. – «Утончение». Ветер. Проникновение. Дерево. И… лотос.

Чэнь Ли тут же сфотографировал символ на служебный планшет, начав поиск в базе данных. – Объясните.

– Это не просто символ, – голос Сяо Мэй звучал напряжённо, будто она читала по памяти древний, опасный текст. – Это гексаграмма процесса. Проникновения мягкой силы. Дерево, которое гнётся, но не ломается. Лотос в «И-Цзин» и связанной с ней символике – это часто «Сунь». Его корень в иле (прерывистая, мягкая линия внизу), но стебель тянется к солнцу (сплошные линии в середине), а цветок чист (прерывистая наверху). Это история о красоте, рождающейся из грязи. О скрытой силе.

Он слушал, но его мозг уже работал в другом направлении. – Зелёные нити. Отличные от красных с первого раза. Значит, у убийцы есть набор, палитра. Или нити что-то означают. Красный – кровь, начало. Зелёный… растительность, эта локация. Он адаптирует символ к месту. Это высокий уровень театральности, нарциссизма. – Он обернулся к помощнику. – Нужно проверить все магазины тканей и рукоделия в радиусе 50 километров, кто покупал шёлковые нити высшего качества этих оттенков в последние полгода.

Сяо Мэй покачала головой, не в силах сдержать разочарование. – Вы ищете кисть, а не художника, следователь Чэнь. Почему лотос? Почему здесь? Храм Вечного Спокойствия был построен на месте древнего святилища богини милосердия. Лотос – её символ. Убийца поместил тело не просто в пруд. Он поместил его в священный символ, осквернил его. «Сунь» – это также и «утончение», уменьшение, потеря. Он не просто убивает. Он проводит ритуал уничтожения. Эта женщина… – она взглянула на жертву, – она была галеристкой. Продавала красоту, искусство. Возможно, искусство, «рождённое из грязи» нечестных сделок? Он судит её.

Чэнь Ли резко обернулся к ней. – Это спекуляция. Опасная. Мы не можем строить расследование на толковании символов. У нас есть почва. – Он поднял пробирку с образцом. – Эта глина красноватого оттенка. В районе пруда её нет. Она характерна для старых кирпичных мастерских в северном пригороде. И эти споры лишайника, – он показал на вторую пробирку, – они с лиственных деревьев определённого вида, которые не растут в храмовом саду. Он принёс её откуда-то. Или убил там, а потом перенёс. Это маршрут. Это физический след. А ваши мифы – это дым, который только мешает увидеть огонь.