Дело о пропавшем кактусе, или Любовь под прицелом

– Но у нас в музее нет униформы такого цвета, – немедленно отреагировала Лиза. – Смотрители носят серые халаты. Садовники в оранжереях – коричневые.

– Значит, волокно принесено извне. И зацепилось за нижнюю грань шкафа при переноске ящика. – Он аккуратно упаковал волокна в пробирку. – Зелёный… цвет маскировки. Или просто практичный цвет для работы с землёй.

Затем он подошёл к самим растениям, соседям пропавшего «Императора».

– Осмотрите их, – попросил он Лизу. – Не как экспонаты, а как свидетелей.

Лиза, привычным движением натянув тонкие латексные перчатки, приступила к осмотру. Она проверяла листья, стебли, грунт в горшках. И остановилась на крупном Mammillaria.

– Здесь, – сказала она. – На нескольких колючках – микроскопические следы волокна. Такого же цвета. И… что-то похожее на каплю смолы. Не от кактуса. – Она аккуратно соскребла образец скальпелем.

– Смола? – переспросил Свирин.

– Скорее всего, сосновая. Свежая. Такая могла остаться от грубо обработанной деревянной ящичной доски.

Пазл начинал складываться: стекло, заменённое дважды, волокна зелёной ткани, сосновая смола. Но самым странным открытием стало то, что обнаружила Лиза, обойдя витрину с другой стороны.

– Аркадий, посмотрите сюда.

На небольшом, в полутьме стоящем фикусе, в метре от витрины, несколько листьев были слегка примяты, а на одном – отпечатался едва заметный, но чёткий узор.

– Это… текстура ткани? – наклонился Свирин.

– Нет, – Лиза провела по отпечатку пальцем в перчатке. – Это сетка. Пластиковая или нейлоновая. Мелкоячеистая. Такая используется в…

– В транспортировочных сетках для растений! – закончил за неё Свирин. – Чтобы не повредить колючки и не сломать стебли. Значит, его не просто бросили в ящик. Его упаковали профессионально. Сетка, вероятно, была накинута сверху, а этот лист зацепился за неё, когда ящик проносили мимо.

Он отступил на шаг, охватывая взглядом всю сцену.

– Итак, реконструкция: вор или воры входят через дверь, имея ключ. Подходят к витрине. Аккуратно, зная её устройство, извлекают кактус. Упаковывают в специальную сетку, возможно, предварительно поместив в ящик, обитый изнутри чем-то мягким. Несут к окну. Разбивают стекло – возможно, уже подготовленным инструментом, чтобы шум слился с бурей. Передают ящик сообщнику снаружи. Или выходят сами через окно, если оно достаточно большое. Но… – он замолчал.

– Но что? – спросила Лиза.

– Но зачем тогда менять стекло дважды? И зачем рисковать, разбивая его, если есть ключи от дверей? Разбитое стекло – это лишний шум, лишние следы, лишний риск. Значит, был момент, когда выход через дверь стал невозможен. Может, сработала какая-то сигнализация на двери? Или их кто-то мог увидеть в коридоре? Они пошли по пути наибольшего сопротивления, что говорит либо о панике, либо о чётком плане «Б».

В этот момент в отдел робко вошла пожилая женщина в форме уборщицы – та самая, что упоминала «ночных гостей».

– Простите… я подмести тут должна, – пробормотала она.

– Нина Семёновна, – обратился к ней Свирин, сменив тон на более мягкий. – Вы в субботу вечером ничего необычного не слышали? Может, скрип, шаги?

Женщина заёрзала тряпкой в руках.

– Да я… я уже рассказывала. Я мусор выносила, часов в восемь. Мне почудилось, будто из этого зала шорох. Как будто… горшки двигают. Я думала, кот забежал, наших музейных. Заглянула – тихо. А у окна… у того самого… ветер, наверное, занавеску колыхал.

– Занавеска? – переспросила Лиза. – Но здесь нет занавесок.

– А, нет… может, тень от фикуса, – смутилась уборщица, но её взгляд упорно бегал в сторону окна.

– Нина Семёновна, – тихо, но настойчиво сказал Свирин. – Что вы увидели на самом деле?

Женщина вздохнула, понизив голос до шёпота.

– Да я… фигуру увидела. У окна. Высокую. В тёмном. И в руках… не то коробка, не то ящик. Он обернулся… и свет из фонаря на лице мелькнул. Не рассмотрела я! Побоялась, убежала. Утром говорят – кактус украли. Я и молчала, думала, меня уволят, что ночью шаталась.

– Свет фонаря на лице, – повторил Свирин. – Значит, он был без маски. Или снял её на момент. И был уверен, что его не узнают. Или что свидетельница не посмеет говорить.

– А ещё, – добавила уборщица, уже торопливо, – пахло… химией. Резко так. Как в аптеке или в мастерской.

Лиза и Свирин переглянулись. Запах химии мог быть от свежей замазки, от каких-то реактивов, а мог… от удобрений или средств для обработки растений.

Поблагодарив женщину и попросив пока никому не рассказывать об этом разговоре, они остались одни.

– Противоречие, – сказал Свирин, собирая инструменты. – Профессиональная упаковка, знание ценности экспоната – но разбитое стекло, следы спешки, оставленные волокна. Как будто работали два разных человека: один – опытный, осторожный ботаник, другой – нервный, возможно, физически сильный исполнитель, который допустил ошибки.

– Сообщники? – предположила Лиза.

– Или заказчик и наёмник. Первый сказал «что» сделать, второй – «как». И их методы конфликтовали. – Он взглянул на образцы в пробирках: волокна, смола, грунт. – У нас теперь есть не просто следы. У нас есть психологический портрет. И намёк на то, что внутри музея мог быть невольный свидетель или даже… помощник. Тот, кто дал ключи. Или тот, кто дважды менял стекло.

Они вышли из отдела, оставляя за лентой молчаливые растения-свидетели. Первые следы, собранные по крупицам, уже не казались хаотичным набором деталей. Они выстраивались в тревожную, но логичную картину. Картину, в которой кража уникального кактуса была лишь видимой частью чего-то большего, сложного и опасного. А где-то в тени этой картины, как они оба чувствовали, уже проступало лицо того самого человека из прошлого – Марка Рощина. Человека, для которого растения были не предметом любви, а разменной монетой в игре, правила которой ещё предстояло понять.

Глава 5. Подозреваемый № 1

Кабинет хранителя коллекции Игоря Леонидовича Малышева напоминал гербарий, в котором засушили не только растения, но и время. Полки до потолка были заставлены папками, коробками с этикетками, увесистыми томами определителей. Воздух пах пылью, старым клеем и слабым, но устойчивым ароматом камфоры – средство от насекомых, как тут же определила Лиза.

Сам Игорь Леонидович, мужчина лет пятидесяти с тонкими, нервными руками, встретил их стоя. На нём был тщательно отглаженный, но слегка поношенный серый халат. И перчатки. Тонкие, хлопковые, белые. Даже сейчас, в собственном кабинете.

– Прошу садиться, – его голос звучал сухо, как шелест засушенного листа. – Анна Петровна предупредила о вашем визите. Чем могу помочь следствию?

Свирин занял стул, его поза была расслабленной, но взгляд – сфокусированным, как объектив микроскопа.

– Прежде всего, благодарим за согласие побеседовать, Игорь Леонидович. Вы, как никто другой, должны быть знакомы с пропавшим экспонатом.

– Да, конечно, – хранитель кивнул, и его пальцы в перчатках начали теребить край папки на столе. Мелкие, суетливые движения. – Echinocactus grusonii var. imperialis. Прибыл к нам шесть лет назад из экспедиции в Мексику. Уникальный экземпляр. За его состоянием следил лично.

– В чём заключалась эта уникальность? – спросила Лиза, стараясь звучать мягко. – Помимо, разумеется, редкости.

– Размер, форма рёбер, насыщенность цвета… и потенциальные свойства. Были исследования, – он запнулся, будто проглотил слово. – Предварительные исследования о составе его клеточного сока. Но это не моя компетенция.

– Чья же? – тут же вставил Свирин.

– Лаборатория биохимии. И… один из прежних сотрудников. Тот, кто… – Игорь Леонидович потянулся к стакану с водой, сделав глоток. Его кадык резко задвигался. – Не имеет значения.

Свирин и Лиза обменялись быстрым взглядом. «Прежний сотрудник» – почти наверняка Рощин.

– Игорь Леонидович, вы в субботу были последним, кто видел «Императора» целым? – продолжил детектив.

– Да. Я провёл плановый осмотр в 17:30, перед закрытием. Всё было в порядке. Замок витрины исправен, климат-контроль работал.

– А ключи? – мягко спросил Свирин. – У кого кроме вас есть доступ?

– Официально – у меня и у Анны Петровны. Ключ хранится в сейфе моего кабинета. – Он указал на небольшой несгораемый шкафчик в углу. – Но я… я всегда ношу его с собой. На связке.

Он достал из кармана халата связку ключей. Среди них был и небольшой матовый ключ от витрины. Но Свирин заметил кое-что ещё.

– У вас на связке два похожих ключа, – отметил он. – Второй от чего?

Игорь Леонидович вздрогнул.

– Это… от запасной витрины в фонде. Она не используется.

– Могу я взглянуть? – Свирин протянул руку.

Хранитель медленно, будто нехотя, снял со связки тот самый ключ и протянул его. Свирин внимательно осмотрел его под светом настольной лампы.

– Интересно. На бороздках свежие, царапины. Совсем свежие. Как будто его недавно использовали или пытались скопировать. – Он посмотрел на Игоря Леонидовича. – Вы не отдавали ключ никому? Не теряли?

– Нет! То есть… – он покраснел. – В пятницу днём я отлучался к стоматологу. Связка оставалась в верхнем ящике стола. Не запертом.

– И кто мог иметь доступ к кабинету в это время? – спросила Лиза.

– Все! То есть, многие. Уборщицы, коллеги… – он вдруг умолк, и его взгляд упал на собственные руки в перчатках. Он сжал их в кулаки, будто пытаясь скрыть дрожь.

– Игорь Леонидович, – сказал Свирин, меняя тактику. Его голос стал тише, но от этого только весомее. – Вы носите перчатки постоянно. Из-за экземы, как мы слышали. Но позвольте заметить – кожа на ваших запястьях, которую видно, выглядит абсолютно здоровой. И на лице тоже. Нет характерных покраснений. Это необычно для такого диагноза.

Хранитель замер. Воздух в кабинете стал густым, как сироп.

– Это… профилактика, – выдавил он.

– Или желание не оставить отпечатков, – продолжил Свирин без колебаний. – Например, на поверхности витрины, которую могли протирать после кражи, чтобы стереть возможные следы. Или на ящике стола, который проверяли на наличие пыли посторонних волокон. Зелёных волокон, Игорь Леонидович.

Лиза наблюдала, как лицо хранителя бледнеет. Он был как растение, внезапно лишённое воды.

– Я… я ничего не брал! Я только…

– Только что? – мягко настаивала Лиза.

– Только позволил ему взять ключ! – вырвалось у Малышева. Он схватился за голову, и перчатки натянулись на его костяшках. – Он сказал, что нужно срочно проверить состояние грунта в витрине перед приездом комиссии! Что у него есть разрешение от Анны Петровны! Я… я был нездоров, голова болела, я не стал перепроверять! Отдал ключ и ушёл раньше!

– Кому? – спросил Свирин одним словом.

– Ему! Марку Рощину! Он пришёл в пятницу, около трёх! Сказал, что работает по контракту с музеем над секретным проектом!

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Свирин медленно положил ключ на стол.

– И вы не подумали, что человека, уволенного за фальсификацию, вряд ли бы привлекли к секретному проекту?

– Он был убедителен! У него были какие-то бумаги… И он знал детали, о которых мог знать только сотрудник! Я… я был глуп. Но я не участвовал в краже! Клянусь!

– А что было потом? – спросила Лиза. – В субботу вечером?

– Я ничего не знаю! Я ушёл в шесть, как все! – Но его глаза бегали, избегая встречи с их взглядами. – Только… когда уходил, видел, что свет в отделе флоры ещё горит. Думал, Лиза засиделась.

– Это был не я, – тихо сказала Лиза.

– Значит, это был он, – заключил Свирин. – Рощин. Или кто-то, кому он передал ключ. Спасибо, Игорь Леонидович. Ваша информация… чрезвычайно ценна.

Они вышли из кабинета, оставив хранителя в состоянии, близком к тихой истерике. В коридоре Свирин остановился.

– Он лжёт. Но не во всём.

– В чём же правда? – спросила Лиза.

– В том, что он отдал ключ Рощину. Это звучало искренне. Но в том, что он не участвовал дальше… есть сомнения. Его нервозность выходит за рамки страха перед увольнением. Это страх разоблачения в чём-то большем. Возможно, он не вор, но… молчаливый соучастник. Или свидетель, которого запугали.

– И перчатки?

– Перчатки – либо привычка, либо способ скрыть отсутствие отпечатков в конкретный момент. Надо будет проверить, носил ли он их всегда. – Свирин задумался. – Рощин действует смело. Приходит в музей, получает ключ под ложным предлогом. Значит, он уверен в своей безнаказанности. Или отчаялся.

Они шли по коридору, когда мимо них, опустив голову, прошла та самая уборщица, Нина Семёновна. Она бросила на Свирина быстрый, полный тревоги взгляд и прошептала, не останавливаясь:

– Зелёный халат… в подсобке… видели…

И скрылась за углом.

Свирин и Лиза немедленно направились к подсобке хозяйственного отдела – маленькой комнатке с вёдрами, швабрами и стеллажами с моющими средствами. На одной из вешалок висел один-единственный халат. Тёмно-зелёный. Из грубой хлопчатобумажной ткани.

Свирин надел перчатку и приподнял рукав. На локте обнаружилась небольшая, аккуратная заплатка. А под ярким светом фонарика на ткани, особенно на заплатке, были видны микроскопические блестящие частицы.

– Стеклянная пыль, – сказал Свирин. – От резки стекла. И запах… да, химии. Растворителя.

– Это он? – спросила Лиза. – Тот, кто менял стекло?

– Скорее всего. И этот халат идеально соответствует волокнам, которые мы нашли под витриной. – Он осмотрел бирку. Никакого имени. Но на внутреннем шве чернильной ручкой было выведено: «Цех №2».

– «Цех №2»… это что, предприятие какое-то? – удивилась Лиза.

– Нет, – Свирин отрывал взгляд от бирки, и в его глазах вспыхнуло понимание. – Это не предприятие. Это, если я не ошибаюсь, прозвище. «Цех №2» – так в городском фольклоре называют старую заброшенную оранжерею у железнодорожных складов. Ту самую, где когда-то пытались акклиматизировать растения. Говорили, там собирались всякие умельцы, которые что-то мастерили. Видимо, и стеклом занимались.

Они вышли из подсобки. Портрет преступления становился всё чётче. Марк Рощин, используя старые связи и запуганного хранителя, добывает ключ. Затем, вероятно с помощником (тем самым, в зелёном халате, со знаниями в стекольных работах), проникает в музей и совершает кражу. Но зачем? Для продажи? Или для тех самых «гибридов», о которых шла речь в его скомпрометированных исследованиях?

– Нам нужно в «Цех №2», – твёрдо сказала Лиза. – Если там есть следы его деятельности…

– Сначала нужно убедиться, что это не ловушка, – предостерег Свирин. – Рощин уже показал, что он не боится действовать нагло. Он мог оставить эту улику намеренно. – Но в его голосе слышалось то же самое азартное ожидание, что и у Лизы. Охота, которую они начали в тихом музее, вела их на окраину города, в царство забвения и колючих тайн. И первый подозреваемый, со своей дрожью в руках, лишь приоткрыл дверь в этот мир.

Глава 6. Латинский шифр

Лаборатория Лизы погрузилась в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем настенных часов и едва слышным жужжанием вентилятора микроскопа. На столе, под ярким светом лампы, лежал тот самый обрывок этикетки в стерильном пинцете. Рядом – открытые определители, распечатки статей, тетрадь с её заметками, испещрённая латинскими названиями и стрелочками.

– «Ech…», – прошептала она, вглядываясь в обгоревший срез бумаги. – Это могло быть началом рода. Echinocactus, Echinopsis, Echeveria, Echinocereus… Десятки вариантов.

Свирин, стоявший у окна и наблюдавший за её работой, спросил:

– Можно ли определить по самой бумаге? Или по чернилам?

– Бумага дешёвая, мелованная, жёлтого оттенка – массовое производство для питомников или любителей. Чернила струйные, простые. Ничего уникального. – Она вздохнула. – Но смотрите на обрез. Он не рваный, а ровный, с небольшим оплавлением края.

– Значит, его не оторвали. Его отрезали или… опалили?

– Именно. Опалили. Видите этот коричневатый кант? Это след воздействия высокой температуры. Но не открытого пламени, иначе бумага сгорела бы целиком. Скорее, горячим предметом. Например, паяльником или кончиком раскалённого ножа.

Она положила этикетку под микроскоп с небольшим увеличением.

– А вот это интересно… На обгоревшем крае есть микроскопические вкрапления. Металлические? Нет… похоже на пепел. Органический пепел. И волокна. Тёмные, грубые.

– Как от верёвки? – предположил Свирин.

– Или от мешковины. – Она оторвалась от окуляра. – Представьте: кто-то упаковывает растение. Этикетка мешает или может выдать информацию. Её не срывают, чтобы не оставить следов на стебле, а быстро прижигают чем-то горячим, чтобы отпала сама или её можно было снять одним движением. Но оторвался только кусочек.

Свирин подошёл к столу, его аналитический ум уже строил модель.

– Значит, действие происходило в месте, где под рукой был источник сильного точечного нагрева. Мастерская? Лаборатория? Дом с камином?

– Или тот самый «Цех №2», – добавила Лиза. – Где могли быть и паяльники, и горелки для прививки растений. Кстати, о прививках…

Она снова углубилась в книги, быстро листая страницы.

– «Ech…»… Если это не начало рода, а начало вида или разновидности? Например, Echinocactus grusonii… но мы это уже знаем. Или… гибридное обозначение! – Её голос зазвучал взволнованно. – Гибриды кактусов часто обозначают, начиная с родового названия, а затем идёт произвольное имя, данное селекционером. Оно может быть зашифровано, сокращено.

– И эти имена где-то регистрируются? – спросил Свирин.

– В любительских каталогах, в журналах клубов коллекционеров. И… – она сделала паузу, – в частных записях селекционеров. В том числе, возможно, и в записях Марка Рощина.

Она взяла блокнот и начала выписывать возможные комбинации.

– Допустим, «Ech» – это Echinocactus. Дальше могло быть что-то вроде «Imperial Gold»… или «Grussonii Aurea»… но это слишком длинно для этикетки. Или… – она замерла, уставившись на свои записи. – Что если это не латынь? А аббревиатура? Например, «ECH»? Экспериментальная… что? Экспериментальная культура гибридов?

Свирин сел напротив, его пальцы сложились в привычную «домиком».

– Давайте подойдём с другой стороны. Этикетка была на месте преступления. Мы предположили, что она могла быть не от «Императора», а от другого растения, которое стояло рядом. Но что, если она была не на растении, а на ящике? Или на инструменте, который использовали? Этикетка для маркировки партии, например.

– Тогда «Ech» может означать… «Echeveria»! – воскликнула Лиза. – Это суккулент, часто используемый в качестве подвоя для прививки редких кактусов! Если Рощин занимался гибридизацией, у него должны были быть запасы подвоев. И он мог маркировать их вот такими этикетками. А эта – оторвалась и прилипла к чему-то, что пронесли мимо фикуса.

Она вскочила и подошла к компьютеру, начала быстрый поиск в базе данных музея, в своих архивах.

– У нас есть каталог растений, которые Рощин изучал до увольнения. Вот… Echeveria elegans, Echeveria pulvinata… И… смотрите. Его последняя, неопубликованная работа. Тема: «Использование межродовых прививок для стабилизации морфологических признаков у гибридов Echinocactus». Он экспериментировал с прививкой кактусов на эчеверии! Более выносливый подвой может дать гибриду шанс на выживание.

Свирин встал, подошёл к карте города, висевшей на стене.

– Значит, наш человек занимается сложной гибридизацией. Для этого нужна лаборатория, или хотя бы оборудованная теплица. Заброшенная оранжерея «Цех №2» подходит идеально. Удалённость, пространство, возможно, даже остатки старого оборудования. И там же могла храниться партия подвоев – эчеверий, маркированных этикетками «Ech». Одна этикетка оторвалась и была случайно занесена в музей во время кражи.

– И это означает, – продолжила Лиза, – что «Зелёного императора» украли не для продажи коллекционеру. Его украли как уникальный генетический материал. Для экспериментов. Для создания чего-то нового, что Рощин не смог создать легально.

Она взглянула на обрывок бумаги под микроскопом. Теперь это был не просто мусор, а ключ к мотиву. Ключ, ведущий в мир научной одержимости, где растение – не живое существо, а инструмент для достижения признания, реванша.

– Остался последний вопрос, – сказал Свирин, глядя на карту. – Если он так ценит этот материал, то «Император» должен быть жив и в относительной безопасности. Но где именно? В «Цехе №2»? Или уже переправлен дальше? И какую роль во всём этом играет зелёный халат со стеклянной пылью?

Лиза аккуратно упаковала этикетку обратно в пакетик, как драгоценный артефакт.

– Нам нужно туда. В оранжерею. Если он проводит там эксперименты, будут следы: грунт, инструменты, возможно даже черновики.

– И, возможно, ловушки, – добавил Свирин. – Человек, идущий на такое, вряд ли обрадуется незваным гостям. Но вы правы. Гипотезу нужно проверять. Только уже не как исследователи, а как… – он позволил себе лёгкую усмешку, – тактическая ботаническая разведка.

Они договорились встретиться на следующий день на рассвете. Пока Лиза дописывала отчёт о своих выводах, Свирин остался в лаборатории, разглядывая карту. Его взгляд остановился на районе старых складов, где значилось «Цех №2». Рядом с этим местом, почти вплотную, проходила тонкая линия – ветка узкоколейки, давно не используемая. Идеальный путь для незаметной транспортировки. И идеальное место, чтобы спрятать не только кактус, но и множество других секретов.

Обрывок этикетки, опалённый и невзрачный, раскрыл больше, чем можно было предположить. Он рассказал не о растении, а о человеке. О человеке, который, обжёгшись на науке, решил играть с огнём в буквальном смысле. И следующий шаг вёл их прямо к этому огню.

Глава 7. Ночные гости

Нина Семёновна согласилась поговорить только в своём маленьком подсобном помещении, запершись изнутри. Воздух здесь пах мылом, хлоркой и страхом. Она поставила на стол два стакана с чаем, но руки её так дрожали, что ложка звякнула о блюдце, как тревожный колокольчик.

– Я уже всё сказала тогда… – начала она, избегая взглядов.

– Нина Семёновна, – мягко прервал её Свирин, присаживаясь на краешек табуретки, чтобы быть с ней на одном уровне. – Мы не из полиции. Мы хотим вернуть кактус и предотвратить новые кражи. Ваша помощь может быть решающей. Расскажите, что вы видели или слышали в ту ночь. И не только в ту.

Уборщица тяжко вздохнула, обхватив стакан руками, словно ища в его тепле опору.

– Не в ту ночь… а вообще. Месяца три, а то и четыре, как тут неспокойно стало.

– Что именно? – спросила Лиза, присаживаясь рядом.

– Посторонние. Будто тени. Я вечернюю уборку заканчиваю, народу уже нет, а из залов – шорохи. Не мышиные, а… шажочки приглушённые. И свет в окнах отдела флоры порой до глубокой ночи мелькает. Я Анне Петровне говорила – она отмахивается: «Это, говорит, автоматика, или Лиза Ветрова засиделась».

– Это было не я, – подтвердила Лиза. – После шести я здесь почти никогда не остаюсь.

– Я так и думала! – Нина Семёновна наклонилась вперёд, понизив голос до конспиративного шёпота. – А однажды, ещё зимой, видела я их. Двоих. У служебного входа со стороны старого сада. Один – высокий, в длинном тёмном пальто, лицо воротником закрыл. А второй… коренастый, в куртке рабочей. И они что-то несли. Несуразный такой свёрток, в рогожку завёрнутый… как мешок.

– Рогожка? Грубая ткань? – уточнил Свирин.

– Самая что ни на есть! Как раз таки, мешковина. И тот, в пальто, нёс его так бережно… будто дитя. А потом – раз, и скрылись в темноте. Я испугалась, никому не сказала. Мало ли что…

– А запахи? – неожиданно спросила Лиза. – Вы говорили про химию. Это был всегда один и тот же запах?

Уборщица задумалась, вглядываясь в прошлое.

– Разный… Один раз – как в аптеке, резкий. А другой – сладковатый, приторный. Как от удобрений или… от чего цветы гниют.

Свирин и Лиза обменялись взглядом. «Сладковатый, приторный» – мог быть запах органических удобрений или средств для стимуляции роста корней. То, что мог использовать человек, занимающийся гибридизацией.

– Нина Семёновна, а что насчёт зелёного халата? В подсобке висит.

Женщина смущённо повела плечами.

– А это… это не наш. Месяц назад появился. Висит и висит. Я думала, кто-то из ремонтников забыл. Хотела убрать, да Анна Петровна сказала: «Не трогай, пригодятся для тяжёлых работ». А какие в музее тяжёлые работы? Картины вешать? – Она покачала головой. – И ключи… ключи у Игоря Леонидовича пропадали. Он не признавался, но я видела, как он в своём кабинете всё перерывал, весь белый. А потом, через пару дней, связка снова у него болталась.