Дело о пропавшем кактусе, или Любовь под прицелом

Сергей Чувашов

Дело о пропавшем кактусе, или Любовь под прицелом

Глава 1. Пропажа века

Утро в Вершинске началось с тихой катастрофы. Тихой – потому что кричала только директор музея естественной истории Анна Петровна, но делала это за закрытыми дверьми своего кабинета. Катастрофа же была ботанической, абсолютной и, как вскоре выяснится, пахнущей удобрениями и тайной.

Аркадий Свирин узнал о пропаже из местной газеты «Вершинский вестник», где краткое сообщение тонуло между рекламой удобрений и объявлением о пропаже кошки. «Уникальный экспонат похищен!» – гласил заголовок. Свирин, потягивая остывший кофе, прочитал заметку, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. Не кошка, не драгоценности, а кактус. Его логичный, выверенный до мелочей ум, всегда искавший неочевидные связи, уловил в этом абсурде странную прелесть. Он отложил газету, поправил безупречный галстук – неизменный атрибут, даже если предстояло копаться в грунте, – и направился в музей.

Музей естественной истории Вершинска пах стариной, пылью и – что было ново – паникой. Воздух в холле вибрировал от сдержанных перешептываний сотрудников. Анна Петровна, женщина с лицом, напоминавшим высохший гербарий, встретила его жестом отчаяния.

– Свирин, вы пришли! Это конец! «Зелёный император»! Его нет!

– Успокойтесь, Анна Петровна, – его голос звучал ровно, почти меланхолично. – Императоры, даже зелёные, редко исчезают бесследно. Покажите мне… тронный зал.

Местом преступления оказался не зал, а скромный климатический витринный шкаф в отделе флоры. Стекла были целы, замок – невредим. Внутри, на аккуратной подставке из светлого песчаника, зияла пустота. Вокруг, как верные подданные, теснились другие суккуленты.

– Исчез, как призрак, – прошептала директор.

– Призраки не оставляют следов, – возразил Свирин, уже доставая из кармана лупу. – А здесь… посмотрите.

Он присел на корточки. У самого дна витрины, в щели между плинтусом и шкафом, застряла микроскопическая крупинка не песка из подставки, а более тёмного, плотного грунта. Рядом, почти невидимый на паркете, лежал обрывок этикетки – жёлтая бумажка с обгоревшим краем. На ней угадывались две буквы латинского названия: «Ech…».

– Здесь был не призрак, – констатировал Свирин, кладя находку в бумажный конверт. – Здесь был человек. Неряшливый, спешивший, но с определёнными знаниями. Он знал цену экспонату и, возможно, как его транспортировать. Ваши сотрудники…

– Все на месте! Все в шоке! – заверила Анна Петровна.

В этот момент в отдел флоры ворвалось… нет, впорхнуло второе действующее лицо утра. Девушка лет двадцати пяти, с беспорядочными каштановыми волосами, собранными в хвост, с каплей земли на щеке и глазами, горящими холодным научным огнём. Она была облачена в практичный хлопковый халат, из кармана которого торчал секатор.

– Анна Петровна, я проверила все журналы полива! Последний раз… – она замолчала, заметив Свирина. Взгляд её скользнул по его безупречному костюму, галстуку и лупе в руке. В её глазах мелькнуло что-то среднее между интересом и раздражением.

– Лиза, это Аркадий Свирин, частный детектив. Он поможет нам, – представила директор.

– Детектив? – ботаничка – а это была, несомненно, она – оценивающе подняла бровь. – А что вы знаете о Echinocactus grusonii var. imperialis, он же «Зелёный император»?

– До сегодняшнего утра – ровно столько, сколько вместила энциклопедия за пять минут ожидания в приёмной, – честно признался Свирин, вставая. – Но я знаю, что его украли между вчерашним закрытием музея и сегодняшним открытием. Знаю, что вор использовал не отмычку, а ключ или его дубликат – следов грубого взлома нет. И знаю, что он принёс на подошвах грунт, которого нет в ваших оранжереях. Сосновая хвоя, торф и… кажется, следы речного ила.

Лиза Ветрова замерла. Научный огонь в её глазах вспыхнул ярче.

– Это… специфическая смесь. Её используют для укоренения редких черенков в подпольных питомниках. Где вы…

– На полу, у ножки шкафа. Три микроскопические частицы. И ещё одна – на вашем левом кроссовке, мисс Ветрова. Вы сегодня были в оранжерее №3, где грунт на основе листового перегноя. Но не там.

Лиза инстинктивно посмотрела на свою обувь, затем на Свирина. Раздражение сменилось острым, живым любопытством.

– Вы… дедукционируете, как тот литературный герой.

– О, нет, – Свирин слегка склонил голову. – Тот курил трубку и играл на скрипке. Я предпочитаю кофе и тишину. А ещё мне нужен эксперт по растениям. Вы, судя по секатору в кармане и правильному произношению латыни, идеально подходите.

Анна Петровна, наблюдавшая за этим диалогом, всплеснула руками.

– Значит, вы будете работать вместе? Лиза знает о «Императоре» всё!

– Вопрос не в том, что она знает о кактусе, – заметил Свирин, его взгляд блуждал по комнате, отмечая нервно сжатые руки хранителя коллекции у витрины с папоротниками, избегающий взгляд лаборанта за компьютером. – Вопрос в том, что знает вор. И зачем ему понадобилось именно это растение. Простая кража для продажи коллекционеру? Или что-то большее?

Он подошёл к окну. На внешнем подоконнике, почти смытый ночным дождём, лежал едва заметный отпечаток – прямоугольный след, как от ящика для рассады.

– Они выносили его через окно? Но оно закрыто! – воскликнула Лиза.

– Оно было закрыто сейчас, – поправил её Свирин. – Вчера вечером, согласно прогнозу, был шквалистый ветер с дождём. Идеальная маскировка для звука разбитого стекла. Его просто ещё не заменили.

Он обернулся к Лизе. В его обычно отстранённых глазах вспыхнула искра азарта, того самого, что заставляет чудака-детектива браться за дело о пропавшем кактусе.

– Итак, мисс Ветрова. У нас есть украденный император, грунт с уликами, след от ящика и… – он взглянул на обрывок этикетки в конверте, – …начало латинского названия. Готовы отправиться на ботаническое расследование?

Лиза выпрямилась, касаясь кармана с секатором.

– Готова. Но предупреждаю: если вы назовёте какой-нибудь молочай кактусом, наше сотрудничество закончится, не успев начаться.

– Боюсь, мои познания в систематике ограничиваются делением на «колючее», «зелёное» и «подозрительное», – парировал Свирин с лёгкой улыбкой. – Надеюсь, этого будет достаточно.

Они вышли из отдела флоры, оставив за спиной шепотки сотрудников и беспокойство директора. Первая нить была найдена: странный грунт и обрывок этикетки. Свирин уже выстраивал в голове логические цепочки, а Лиза лихорадочно перебирала в памяти все известные ей подпольные питомники и клубы коллекционеров, где мог всплыть такой редкий экземпляр.

Пропажа века перестала быть просто заметкой в газете. Она обрела вкус земли, запах тайны и форму двух очень разных людей, которые сделали первый шаг по запутанному следу, где каждое растение могло быть свидетелем, а каждый человек – скрывать свой собственный, особый вид колючек.

Глава 2. Детектив с причудами

Кабинет Аркадия Свирина располагался не в престижном центре, а в тихом переулке над маленькой букинистической лавкой. Подниматься к нему нужно было по узкой винтовой лестнице, скрипевшей на каждой ступени определённой нотой – ми-бемоль, как однажды заметил сам хозяин. Это был его своеобразный камертон повседневности.

Кабинет был отражением его ума: внешне упорядоченным, но с глубинами, где хранились самые неожиданные вещи. На массивном дубовом столе царила безупречная чистота: ноутбук, стопка белых карточек, пресс-папье в виде миниатюрного глобуса и чашка для карандашей, где каждый грифель был заточен до идеальной остроты. Однако в шкафу за стеклом соседствовали трактат по судебной химии 1903 года, альбом с марками Фиджи, три разных микроскопа и коллекция почв в пробирках с этикетками: «Грунт с места преступления №7 (подделка Ван Гога)», «Пыль из вентиляции (дело о пропавшем попугае)», «Образец №3 с подошвы (кактус)».

Его методы были столь же эклектичны. Свирин не верил в интуицию, называя её «ленивой сестрой логики». Он верил в паттерны, в микрочастицы, в запахи и в тишину между словами. Его главным инструментом был не пистолет или наручники, а внимание. Внимание, которое могло часами изучать трещину на оконном стекле, улавливая в её форме историю температурных перепадов и возможный угол удара.

Он вставал ровно в шесть, заваривал кофе в медной турке особым способом – трижды снимая с огня перед самым закипанием. Надевал костюм – всегда тёмно-серый или синий – и тратил семь минут на выбор галстука. Это не было кокетством. Это был ритуал, создающий дистанцию между хаосом мира и упорядоченным пространством его мысли. «Безупречный внешний вид, – говорил он как-то своему отражению в зеркале, – это первый аргумент против всеобщего абсурда».

Его скептицизм был фундаментальным. Он сомневался в показаниях свидетелей (память изменчива), в очевидных уликах (их могли подбросить), даже в собственных первых выводах. «Уверенность – это прекрасная подушка для ума, на которой он с удовольствием засыпает», – говаривал он. Поэтому каждый вывод он подвергал «адвокату дьявола» – воображаемому оппоненту, который оспаривал каждую предпосылку.

Утро после первого визита в музей началось с карточек. На белом листе он записал центром: «ЗЕЛЁНЫЙ ИМПЕРАТОР». От центра лучами расходились стрелки: «ГРУНТ (сосна/торф/ил)», «ЭТИКЕТКА (Ech…)», «ОКНО (взлом под шум ветра)», «ЦЕЛЬ (не вандализм, не случайность)». На отдельной карточке красным был выведен вопрос: «ПОЧЕМУ ИМЕННО ОН?»

В дверь постучали. Не ожидая ответа, вошла Лиза Ветрова. На ней был тот же практичный халат, но сегодня в волосах, вместо привычной резинки, торчал карандаш.

– Вы нашли что-то? – спросила она без предисловий, её взгляд сразу упал на доску с карточками.

– Я нашёл отсутствие, – ответил Свирин, не отрываясь от своей схемы. – В музее нет записей о ночных сигналах охранной системы. Значит, либо её отключили изнутри, либо вор знал «слепые» пятна. Ваш хранитель коллекции, Игорь Леонидович, носит перчатки даже в офисе. Неврологическая привычка или желание скрыть отсутствие отпечатков на чём-то?

– Он страдает экземой, – сухо парировала Лиза. – А грунт? Я проанализировала мысленно ваши «три частицы». Смесь действительно редкая. Такой используют в двух местах в области: в частном питомнике «Эдем» под городом и… в заброшенной муниципальной оранжерее, где лет десять назад пытались акклиматизировать редкие хвойные.

– Заброшенная оранжерея, – повторил Свирин, и в его глазах мелькнула искра. Он подошёл к шкафу, достал карту района, расстелил её на столе. – Здесь, на окраине, у старых железнодорожных складов. Район неблагополучный, безлюдный. Идеальное место для временного хранения или… для чего-то большего.

Он взял одну из пробирок с образцами почвы, сравним её с пометкой на карте.

– Вы говорите, вы ботаник, мисс Ветрова. Что нужно «Зелёному императору» для выживания после такого стресса, как перевозка?

– Стабильная температура, около +15 градусов. Минимальный полив. И главное – отсутствие резких движений. Повреждённую корневую систему можно погубить встряской за полчаса.

– Значит, перевозили его бережно. В специальном ящике. Возможно, с термоизоляцией. Это не импульсивная кража, – заключил он. – Это был план. И у вора был доступ не только к ключам, но и к специальному оборудованию.

Лиза смотрела, как он работает. Он не суетился. Каждое движение, каждое слово было взвешено. Его скептицизм проявлялся в постоянных уточнениях: «Вы уверены?», «Возможно ли иное объяснение?», «А если мы предположим обратное?». Это раздражало и одновременно завораживало.

– Почему вы вообще взялись за это дело? – не выдержала она наконец. – Пропавшая кошка, украденные драгоценности – это понятно. Но кактус?

Свирин отложил карту. Его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел не на неё, а сквозь неё, в какую-то точку в прошлом.

– Потому что самые незначительные, на первый взгляд, вещи часто оказываются ключом к самым большим тайнам. Потому что вор, крадущий кактус, либо сумасшедший, либо гений. И то, и другое интереснее среднего воришки. И наконец, – он слегка наклонил голову, и в уголке его рта дрогнула та самая, едва уловимая улыбка, – потому что это вызов. Моей логике. Моему пониманию людей. В обычной краже всё предсказуемо. Здесь же… здесь есть элемент абсурда. А абсурд, мисс Ветрова, – лучшая маскировка для самого рационального злодейства.

Он снова взял в руки обрывок этикетки.

– «Ech…» Это может быть Echinocactus, как вы сказали. А может быть, например, Echeveria – суккулент совсем другого рода. Этикетка могла быть не от «Императора», а от растения, которое стояло рядом, и её случайно зацепили. Мы приняли желаемое за действительное. Видите? – Он посмотрел на неё. – Скептицизм. Это не недоверие к миру. Это гигиена ума. Предполагай худшее из возможного, рассматривай все варианты, и тогда оставшееся решение, каким бы невероятным оно ни казалось, и будет истиной.

Лиза молчала, переваривая его слова. В её мире растений всё было подчинено чётким законам: фотосинтезу, клеточному делению, генетике. Его мир был миром мотивов, случайностей и человеческой иррациональности, подчиняющейся, как он пытался доказать, своей собственной логике.

– И что же нам делать теперь, оракул? – спросила она, и в её тоне впервые прозвучала не насмешка, а искреннее любопытство.

– Теперь, – Свирин надел пальто, поправил галстук, – мы отправляемся в «Эдем». Посмотрим, не цветут ли там странные плоды. А по дороге вы расскажете мне всё, что знаете о подпольном рынке ботанических редкостей. Всё, включая слухи и легенды. Иногда, – он придержал перед ней дверь, пропуская её, – истина маскируется под вымысел. Особенно если эта истина… слишком колючая.

Они вышли на улицу. Свирин на секунду задержался, взглянув на вывеску букиниста. «Старые книги знают все секреты, кроме тех, что пишутся сейчас», – подумал он. Затем твёрдым шагом направился к своей машине – старому, но безупречно чистому седану, в бардачке которого, как он знал, лежали не только документы, но и увесистый фонарь, набор для сбора образцов и, на всякий случай, перчатки из тончайшей кожи. На всякий. Потому что детектив с причудами всегда готов к тому, что мир преподнесёт ему очередную, самую неожиданную, загадку.

Глава 3. Ботаничка и её мир

Лаборатория Лизы Ветровой в музее естественной истории была не просто рабочим помещением. Это была крепость, гербарий и живой организм одновременно.

Утро начиналось не с кофе, а с обхода. Лиза входила в комнату, и её взгляд мгновенно пробегал по полкам: папоротники в террариуме, ряды проростков под фитолампами, черенки в прозрачных колбах. Она здоровалась с ними беззвучно, привычным движением проверяя влажность почвы пальцем, поправляя этикетку, смахнув пылинку с листа Ficus elastica. Воздух был густым от запаха земли, зелени и сладковатого аромата цветущей Stephanotis – её личный триумф, ведь заставить его цвести в условиях музея удалось немногим.

На столе царил творческий хаос, подчинявшийся лишь её внутренней логике. Микроскоп соседствовал с кружкой, в которой давно высох чай с мятой. Стопки научных журналов лежали рядом с пачкой семян в бумажных конвертах, подписанных её размашистым почерком: «A. Сибирь, образец №7», «Подарок от старого Леонидыча». В углу, на отдельном подносе, лежали находки с места преступления: образцы грунта, которые она тайком собрала у витрины, и тот самый обрывок этикетки в прозрачном пакетике.

Именно с них она и начала сегодня. Надев очки с сильными линзами, она поместила крупинки грунта под бинокуляр. Мир расширился до ландшафтов: осколок сосновой иглы, фрагмент сфагнума, частичка ила с характерными диатомовыми водорослями. «Не просто смесь, – бормотала она себе под нос, записывая наблюдения в потрёпанный блокнот с зелёной обложкой. – Это компост. Специально составленный. Кислотность повышенная… для кактусов? Нет, для вересковых или рододендронов. Странно».

Её пальцы, покрытые мелкими шрамами от шипов и порезов скальпелем, двигались уверенно. Эти руки с детства знали, как держать росток, чтобы не повредить нежные корешки, как сделать прививку, как отличить здоровую ткань от больной по едва уловимым изменениям цвета. Мир растений был понятным, честным. Он не лгал. Больной лист желтел, обезвоженный стебель поникал, а благодарное растение отвечало на заботу буйным ростом. В нём не было двойных смыслов, обидных шуток или разочарований – всего, чем так щедро одаривал мир людей.

Мысленно она вернулась в бабушкин дом на окраине города, в тот самый запущенный сад, который стал её первой Вселенной. Там, среди бузины и малины, шестилетняя Лиза, страдавшая от насмешек сверстников за своё «странное» увлечение червяками и цветами, нашла своих первых друзей. Старая яблоня, в дупле которой можно было спрятаться, колючий куст шиповника, стоявший на страже её тайной крепости, бархатцы, пахнущие так остро и надёжно. Растения не спрашивали, почему она не такая, как все. Они просто росли рядом, и этого было достаточно.

Страсть переросла в одержимость, а затем – в призвание. Диплом с отличием, аспирантура, музей. Люди в её жизни появлялись и исчезали, смущённые её «ненормальной» увлечённостью. «Ты любишь свои кактусы больше, чем людей», – когда-то сказал ей парень перед тем, как уйти. Он был не совсем прав. Она не любила их больше. Она чувствовала с ними родство. Понимала их язык – язык света, воды и молчаливой борьбы за жизнь.

Её размышления прервал тихий стук в дверь. На пороге стоял Свирин, его тёмный костюм казался инородным телом в этом зелёном царстве.

– Вы нашли что-то новое, мисс Ветрова? – спросил он, и его взгляд аналитически скользнул по столу, микроскопу, блокноту.

– Возможно. Грунт – не случайный. Это специальный состав, вероятно, для растений, любящих кислую почву. Но «Зелёный император» предпочитает слабощелочную. Значит, этот грунт не для него.

– Или вор пересаживал его не сразу, – предположил Свирин, приблизившись. – Или у него есть и другие «питомцы», для которых эта смесь предназначена. Подпольный питомник, как мы думали. – Он посмотрел на цветущую Stephanotis. – Прекрасный экземпляр. Вам удалось добиться цветения в неестественный сезон. Это требует терпения.

Лиза удивилась. Большинство видело просто «цветочек».

– Вы разбираетесь?

– Только в том, что требует системного подхода и внимания к деталям. Как и наше дело.

Он подошёл к полке с проростками, внимательно изучил этикетки. Его движения здесь, среди хрупкой жизни, были неожиданно осторожными.

– Вы говорите с ними? – неожиданно спросил он.

– Что? – Лиза смутилась.

– Растениями. Это распространённая практика среди садоводов-любителей. Считается, что это стимулирует рост.

– Это ненаучно, – отрезала она, но щёки её слегка порозовели. – Но… есть исследования о влиянии звуковых вибраций на клеточные процессы. Так что, в каком-то смысле…

– Так что, в каком-то смысле, вы просто предоставляете им акустический стимул, – закончил он с лёгкой улыбкой. – Понимаю. Моя бабушка разговаривала с геранью на кухне. Она прожила девяносто три года, а герань – все двадцать семь. Возможно, в этом что-то есть.

Лиза смотрела, как он рассматривает её мир – не как чужеродную диковинку, а как сложную систему, достойную изучения. Это было ново.

– А что с этикеткой? – спросил он, указывая на пакетик.

– «Ech…». Думаю, вы были правы. Это может быть не от «Императора». Я сверила шрифт с музейными этикетками – он другой, более грубый. Это могла быть этикетка из личной коллекции вора, которая случайно прилипла. – Она вздохнула. – Это всё косвенные улики. Ничего конкретного.

– Конкретное, – возразил Свирин, – это то, что у нас уже есть: профиль вора. Человек со знаниями в ботанике, доступом к специфическим материалам, связями с подпольным рынком. И, возможно, с личной обидой на музей или науку. Вы не помните скандалов, увольнений? Кто-то, кто мог бы знать ценность «Императора» и иметь мотив его похитить?

Лиза замерла. В памяти всплыл давний, покрытый пылью слух.

– Был… один случай. Лет пять назад. Сотрудника отдела уволили за фальсификацию данных в исследовании. Скандал был громкий, но его быстро замяли. Он исчез из города. Кажется, его фамилия была… Рощин. Марк Рощин.

– Рощин, – повторил Свирин, и имя, казалось, отозвалось в его памяти каким-то отголоском. – И что он исследовал?

– Гибридизацию суккулентов. В том числе кактусов. Говорили, он был близок к открытию, но потом его данные не смогли повторить… – она замолчала, осознавая. – «Зелёный император» – это ведь тоже потенциальный объект для гибридизации. Уникальный генотип.

В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом фитоламп. Две параллельные линии – детективная логика и ботаническая эрудиция – внезапно пересеклись, указав на одну точку.

– Нам нужно узнать о нём больше, – тихо сказал Свирин. – Всё: где он сейчас, чем занимается, с кем общается. Ваш мир, мисс Ветрова, – он обвёл рукой комнату, – только что предоставил нам не просто улику, а возможный мотив. Месть научному сообществу? Жажда реабилитации через незаконное открытие? Очень человеческие страсти, спрятанные за шипами и листьями.

Лиза почувствовала странное волнение. Её тихая лаборатория, её убежище, вдруг стало эпицентром расследования. Её знания, которые всегда были её личным достоянием, теперь служили ключом к разгадке.

– Я покопаюсь в архивах, – сказала она решительно. – Должны остаться старые отчёты, возможно даже черновики его работ.

– А я, – Свирин направился к двери, – поищу следы Марка Рощина в мире, который чуть менее… зелёный. Но не менее колючий.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Лиза осталась одна среди своих растений. Она подошла к микроскопу, снова взглянула на частицы чужого грунта. Теперь это была не просто почва. Это был след. Человеческий след. И впервые её любовь к миру растений вела её не вглубь оранжереи, а навстречу тёмному лабиринту человеческих поступков, где цветы могли быть не спасением, а прикрытием для чего-то опасного.

Она аккуратно погладила бархатистый лист Saintpaulia на подоконнике.

– Ничего, – прошептала она. – Мы во всём разберёмся. Правда же всегда прорастает. Рано или поздно.

И, сказав это, она почувствовала, как её привычное одиночество в этом зелёном мире вдруг стало не таким уж и одиноким.

Глава 4. Первые следы

Вернувшись в музей на следующее утро, Свирин и Лиза застали иную картину. Первоначальная паника сменилась тягучим, напряжённым ожиданием. Сотрудники, которых Анна Петровна собрала для повторного опроса, походили на растения, замершие перед грозой: кто-то нервно ёрзал, кто-то застыл в неестественной неподвижности.

Сам отдел флоры был оцеплен жёлтой лентой, но Свирин, предъявив своё разрешение, шагнул за неё первым. Его взгляд был холодным, сканерообразным, лишённым вчерашней ироничной отстранённости.

– Осмотр места преступления – это не только поиск того, что есть, – тихо проговорил он, обращаясь больше к себе, чем к Лизе, следовавшей за ним. – Это поиск того, чего быть не должно. Несоответствий. Диссонансов в картине мира.

Он начал с периметра, медленно двигаясь по часовой стрелке. Его внимание привлекло окно – то самое, через которое, как они предположили, выносили кактус.

– Стекло заменили, – констатировала Лиза. – Вчера вечером, по распоряжению Анны Петровны.

– Именно, – кивнул Свирин. – И сделали это слишком хорошо. – Он указал на тонкую полоску замазки по краю рамы. – Она свежая, ещё не просохла до конца. Но если стекло разбили в ночь кражи, в субботу, то замазку наносили бы в воскресенье. К понедельнику она должна была быть почти сухой. Это наводит на мысль, что стекло заменили дважды. Первый раз – сразу после кражи, чтобы скрыть факт взлома. Второй – сейчас, чтобы замести следы первой замены. Но зачем?

Лиза присмотрелась. Действительно, замазка была чуть влажной на ощупь и пахла резко, химически, а не естественной сосной.

– Значит, кто-то из своих, – заключила она. – Тот, кто имел доступ и к музею в нерабочее время, и к складским запасам стройматериалов.

– Или тот, кто мог отдать такое распоряжение, – добавил Свирин, и его взгляд на мгновение метнулся в сторону кабинета директора.

Он опустился на колени у самой витрины. Вчера он собрал грунт. Сегодня его интересовало пространство под шкафом. С помощью длинного пинцета он извлёк несколько волокон.

– Не пыль, – прошептал он. – Текстильные волокна. Тёмно-зелёные. Похожи на ткань рабочей униформы музейных смотрителей или… садовников.