Николай Второй сын Александра Второго

Они переглянулись.

— Сильно сжать? — переспросил Павел Осипович. — Насколько сильно?

— Примерно в пятнадцать раз. До тридцати атмосфер.

— Тридцать атмосфер! — ахнул Иван Кузьмич. — Да любой цилиндр разорвёт!

— Не любой, — возразил я. — Если сделать цилиндр достаточно толстостенным, из хорошей стали, выдержит.

— А как впрыскивать топливо? — спросил Николай Оттович. — Против такого давления?

— Форсункой, — ответил я. — Насос высокого давления подаёт топливо через маленькое отверстие, оно распыляется и воспламеняется.

Я разложил чертежи. Рисовал я их несколько недель, вспоминая устройство дизеля из курса теплотехники, который читал когда-то для общего развития. Схема была примерной, но основные узлы я помнил.

— Вот цилиндр, — показывал я. — Вот поршень, шатун, коленвал. Вот впускной клапан для воздуха, выпускной — для отработанных газов. Вот топливный насос с форсункой.

— Сложно, — вздохнул Александр Гаврилович. — Очень сложно. И непонятно, как регулировать мощность.

— Мощность регулируется количеством впрыскиваемого топлива, — объяснил я. — Чем больше топлива — тем выше давление и температура.

— А зажигание?

— Самовоспламенение от сжатия. Свечи не нужны.

— Невероятно, — покачал головой Николай Оттович. — Ваше высочество, если такой двигатель удастся сделать, он заменит паровые машины везде.

— Заменит, — согласился я. — Поэтому надо начинать сейчас. Через десять лет такие двигатели будут нужны на заводах, на кораблях, на железной дороге.

— На железной дороге? — удивился Павел Осипович. — Но паровоз...

— Паровоз будет, но с дизелем, — сказал я. — Представьте: не нужно возить уголь и воду, достаточно бака с нефтью. Тепловоз сможет пройти тысячи вёрст без заправки.

Они молчали, переваривая услышанное.

— Ваше высочество, — осторожно спросил Александр Гаврилович. — Откуда вы всё это знаете?

— Мечтаю, — улыбнулся я. — Мечтаю и рисую. А вы — делайте.

---

Работа над дизелем началась в июне. Я выделил мастерскую, закупил материалы, нанял лучших слесарей. Николай Оттович взялся за расчёты, Александр Гаврилович — за конструирование, Павел Осипович — за изготовление деталей.

Первый цилиндр разорвало на испытаниях. Хорошо, что никого не убило — только контузило одного рабочего. Второй держался, но поршень заклинило. Третий работал, но топливо не воспламенялось.

— Ваше высочество, — жаловался Николай Оттович. — Мы не можем добиться нужной температуры сжатия. Воздух нагревается, но недостаточно.

— Значит, надо повысить степень сжатия, — отвечал я. — Или подогревать впускной воздух.

— Подогревать? Зачем?

— Чтобы облегчить воспламенение. Можно пропускать воздух через выхлопной коллектор перед впуском.

— Сделаем.

Через месяц получилось. Маленький одноцилиндровый двигатель затарахтел, задымил и — заработал. Сам, без постороннего источника воспламенения, на сырой нефти.

— Работает! — заорал Александр Гаврилович. — Ваше высочество, работает!

Я смотрел на это чудо техники и не верил своим глазам. Первый в мире дизельный двигатель. На двадцать пять лет раньше срока.

— Сколько лошадиных сил? — спросил я.

— Пять, — ответил Николай Оттович. — Пока пять. Но если увеличить цилиндр, будет больше.

— Хватит и пяти. Теперь надо доводить до ума. Делать надёжным, экономичным, пригодным для производства.

— Сделаем, ваше высочество. Теперь сделаем обязательно.

---

К концу 1864 года у нас работало уже три двигателя. Один — на заводе, качал воду из Невы. Второй — в мастерской, крутил станки. Третий — экспериментальный, с изменяемой степенью сжатия, для отработки режимов.

Слухи о новом двигателе дошли до Академии наук. Ко мне приехал Якоби, посмотрел, покрутил головой.

— Невероятно, ваше высочество. Просто невероятно. Вы понимаете, что вы сделали?

— Понимаю, Борис Семёнович. Понимаю.

— Если поставить такой двигатель на корабль — не нужны будут паровые машины с их котлами и углем. Экономия, дальность плавания...

— Именно, — кивнул я. — Но сначала надо довести до ума. И делать их много, на заводах.

— А патент? Вы подали заявку на патент?

— Нет ещё. Думал, может, не надо.

— Надо, ваше высочество! Обязательно надо! Иначе англичане или немцы узнают и украдут идею.

Я задумался. Дизель в оригинальной истории запатентовал свои идеи в 1890-х. Если я запатентую сейчас — кто сможет оспорить?

— Хорошо, — сказал я. — Подадим заявку. И в России, и в Европе.

---

Винтовка тем временем пошла в серию. Тульский, Ижевский, Сестрорецкий заводы переходили на новые станки. К концу 1865 года армия получила первые пятьдесят тысяч трёхлинеек. Солдаты были в восторге.

— Легкая, — говорили они. — И бьет далеко. И не заедает.

На полигонах испытывали новые патроны — с бездымным порохом. Я подсказал химикам, как его делать, и через год у нас был свой пироксилин.

Всё шло хорошо. Даже слишком хорошо.

---

В январе 1866 года случилось то, чего я боялся всё это время.

Утром, когда я собирался на завод, в комнату вбежал Саша.

— Никса! Стреляли в папеньку!

У меня оборвалось сердце.

— Что? Где? Когда?

— В Летнем саду, час назад. Какой-то человек выстрелил из пистолета, но промахнулся. Папенька жив, жив!

Я выдохнул. Жив. Значит, история повторилась — первое покушение на Александра Второго было в 1866 году, стрелял Каракозов. Но Каракозов? Тот самый студент, с которым я говорил на катке?

— Кто стрелял?

— Какой-то Каракозов, — ответил Саша. — Схватили его. Говорят, из революционеров.

Я сел в кресло, пытаясь успокоиться. Всё идёт по-прежнему. Несмотря на все мои усилия, история не меняется. Каракозов всё равно выстрелил. Хорошо, что промахнулся.

— Поехали к папеньке, — сказал я. — Сейчас же.

---

Император был бледен, но держался.

— Никса, — сказал он, когда мы вошли. — Вот видишь, как бывает. Хотели убить.

— Папа, я... — у меня перехватило горло.

— Не надо. Всё хорошо. Бог миловал. Но ты понимаешь теперь, почему я говорил, что реформы надо делать быстро? Потому что если не мы — они сделают по-своему, кровью.

— Понимаю, папа. Понимаю.

— Твои винтовки, — вдруг усмехнулся он. — Хорошие винтовки. Надо бы побольше. И солдат учить стрелять. А то охрана моя — только шум подняла, а стрелять не умеет.

— Будет, папа. Всё будет.

Я вышел от отца с тяжёлым сердцем. История не желала меняться. Или я делал недостаточно?

---

Каракозова судили и повесили. Я не пошёл на казнь, хотя меня звали. Не мог смотреть на человека, с которым говорил когда-то, пусть даже он был террористом.

После покушения отец стал осторожнее. Реформы замедлились, консерваторы подняли голову. Но я продолжал своё дело.

В 1867 году мы запустили первый в мире дизельный электростанцию. Небольшую, на пятьдесят киловатт, но она освещала часть Невского проспекта. Люди собирались толпами, смотрели на электрические фонари, крестились.

— Чудо, — говорили они. — Господне чудо.

Я не спорил. Пусть думают что хотят.

В 1868 году я представил отцу проект реформы образования. Обязательное начальное обучение для всех, технические училища при заводах, университеты для способных крестьян. Отец подумал и согласился.

— Денег нет, — сказал он. — Но ты прав. Без грамотных людей Россия пропадёт.

Школы открывались по всей стране. Медленно, со скрипом, но открывались. Мои инженеры ездили по заводам, учили рабочих читать чертежи, считать, понимать машины.

В 1869 году умер Якоби. Я был на его похоронах, стоял у гроба и думал о том, сколько ещё успею, пока сам не уйду.

---

1870 год. Мне было двадцать семь. За спиной — десять лет работы, десятки изобретений, тысячи сделанных дел. Я стоял на балконе Зимнего дворца и смотрел на заснеженный Петербург.

— О чём задумался, Никса? — Саша подошёл неслышно.

— О жизни, Саша. О том, сколько ещё надо сделать.

— Ты и так сделал больше, чем кто-либо, — сказал он. — Винтовки, двигатели, станки, школы. Россия меняется.

— Мало, — ответил я. — Очень мало. Впереди ещё столько...

— Не торопись, брат. Жизнь длинная.

Я посмотрел на него. Если бы он знал, что в той истории, откуда я пришёл, ему оставалось жить всего одиннадцать лет. Что он умрёт в сорок девять от болезни почек. Что его сын станет последним императором.

— Саша, — сказал я. — Ты береги себя. Хорошо береги.

— Опять ты за своё, — улыбнулся он. — Ладно, пойдём в дом, замёрзнешь.

Я обнял его и пошёл следом. Впереди была новая эпоха. Эпоха, которую я строил своими руками.

И, кажется, у меня получалось.

---

Продолжение следует...

Глава 6

Выбор сердца и воля судьбы

1871 год. Петербург встречал весну звоном капели и криками грачей. Я стоял у окна своего кабинета в Зимнем дворце и смотрел, как Нева взламывает лед — мощно, неудержимо, как сама жизнь. За спиной на столе громоздились чертежи, отчеты с заводов, письма от ученых. Десять лет работы изменили Россию больше, чем за полвека до этого. Трехлинейка уже стала основным оружием армии. Дизельные двигатели стучали на фабриках. Станки 1К62, которые я назвал в честь года своего попадания, работали по всей империи.

Но сегодня меня ждал разговор, которого я боялся больше, чем покушений и интриг.

— Ваше высочество, — Ольга вошла бесшумно, как всегда. — Император просит вас пожаловать к нему в кабинет.

— Знаю, Оленька. Иду.

Я поправил мундир и направился к отцу. Коридоры Зимнего я знал теперь как свои пять пальцев. Портреты предков, зеркала в золоченых рамах, лакеи в ливреях — все это стало привычным, почти родным. Но сегодня сердце билось чаще обычного.

Отец сидел за своим огромным столом, заваленным бумагами. Рядом стояла мать — императрица Мария Александровна выглядела взволнованной.

— Никса, — начал отец без предисловий. — Тебе двадцать семь лет. Пора жениться.

Я вздохнул. Знал, что этот день настанет. И оттягивал это событие, относительно "того" времени.

— Понимаю, папа.

— Мы долго думали, — продолжила мать. — Перебирали европейские дворы. Есть несколько кандидатур. Но ты должен выбрать сам. Это твоя жена, твоя судьба.

— Кто именно, маменька?

Отец развернул бумагу.

— Первый вариант — германские принцессы. Их достаточно много, чтобы ты мог выбрать себе жену, которая понравится. Союз с Германией усилил бы наши позиции в Европе.

Я поморщился. Германия очень серьезный игрок и брак с Гогенцоллернами означал бы втягивание в их игры.

— Второй — принцесса Луиза Саксен-Кобург-Готская, дочь королевы Виктории. Англия — наш давний соперник, но союз мог бы смягчить противоречия.

— Третий? — спросил я.

— Третья — принцесса Мария София Фредерика Дагмар Датская, — мягко сказала мать. — Дочь короля Кристиана Девятого. Та самая, с которой вы переписывались все эти годы.

Я замер. Дагмар. Минни. Та самая девочка, что присылала мне трогательные письма после моей болезни. Та, с которой мы обменялись десятками посланий за эти годы — сначала официальных, потом все более теплых. Я никому не говорил об этой переписке, но мать, кажется, знала все.

— Дагмар, — повторил я. — Ей сейчас... двадцать четыре?

— Двадцать четыре, — кивнула мать. — Она до сих пор не замужем. Говорят, ждет. Сама не знает кого, но ждет.

Я вспомнил ее последнее письмо, полученное месяц назад: «Мне иногда кажется, что мы знакомы тысячу лет, хотя видели друг друга только на портретах. Я молюсь за вас каждый вечер, ваше высочество. Мне почему-то кажется, что наши судьбы связаны».

— А другие? — спросил я, чтобы скрыть волнение. — Есть еще?

— Есть принцесса Ольга Константиновна, наша, греческая, — сказал отец. — Двоюродная сестра. Но церковь не одобряет браки такой степени родства. Придется просить разрешения Синода.

— Не надо, — покачал я головой. — Не хочу проблем с церковью.

— Тогда выбирай из предложенных ранее, — подвел итог отец. — Но помни: это не просто женитьба. Это судьба России.

---

Я ушел к себе и долго сидел в кресле, глядя в потолок. Германские принцессы. Луиза Саксен-Кобург-Готская. Мария София Фредерика Дагмар Датская.

Я знал их всех по истории.

Но Дагмар... Дагмар была той самой, с кем я переписывался десять лет. Той, чьи письма согревали меня в трудные минуты. Той, кто, кажется, чувствовала что-то особенное, как и я.

— Ваше высочество, — Ольга принесла чай. — Вы чем-то расстроены?

— За меня сватают, Оленька. Выбирай, говорят, невесту.

Она улыбнулась.

— Это же хорошо, ваше высочество. Пора семью заводить.

— Пора, — согласился я. — Только как выбрать? Все незнакомые, чужие. Кроме одной.

— Кроме одной? — Ольга подняла бровь.

— Дагмар, — сказал я. — Датская принцесса. Мы переписывались много лет. Я знаю ее лучше, чем всех остальных.

— И что вы чувствуете к ней?

— Не знаю, — честно ответил я. — Тепло. Спокойствие. Желание увидеть.

— Так может, это и есть любовь? — тихо спросила она.

— Может быть, Оленька. Может быть.

---

Через неделю я объявил отцу свое решение.

— Я выбираю Дагмар, папа. Если она согласна.

Отец удивленно поднял бровь.

— Почему именно она?

— Потому что я знаю ее, — ответил я. — Мы переписывались десять лет. Я читал ее письма, она — мои. Мы не чужие друг другу.

Мать улыбнулась.

— Я так и думала, — сказала она. — Я давно заметила, что ты хранишь ее письма в особом ящике.

— Вы знали?

— Матери все знают, Никса. Все.

Отец крякнул.

— Ну, раз так... Я напишу Кристиану. Пригласим Дагмар в Петербург.

---

Письмо ушло в Копенгаген. И началось томительное ожидание. Я пытался заниматься делами, но мысли все время возвращались к датской принцессе. Какой она стала? Узнаю ли я ее? Почувствует ли она то же, что и я?

В мастерских тем временем кипела работа. Дизельные двигатели пошли в серию — сначала на Путиловском заводе, потом в Москве, потом в Риге. Я подсказал инженерам идею распылителя топлива, и они сделали форсунку, работающую безотказно.

— Ваше высочество, — докладывал Александр Гаврилович. — Мы поставили дизель на небольшой катер. Испытания прошли блестяще! Катер ходит со скоростью восемь узлов, топлива тратит втрое меньше, чем паровая машина.

— На корабли ставьте, — сказал я. — Сначала на малые, потом на большие. Представьте себе броненосец, который может пройти вокруг света без угольных станций.

— Представляю, ваше высочество. Но адмиралы упираются. Говорят, новое — это ненадежное.

— Убедите, — улыбнулся я. — Или я сам поговорю.

---

В мае пришел ответ из Дании. Король Кристиан писал, что принцесса Дагмар согласна приехать в Петербург. Более того — она выразила желание встретиться с наследником, с которым так долго переписывалась.

Я читал письмо и чувствовал, как колотится сердце. Глупо, конечно. Мне двадцать семь, я прошел через покушения, интриги, строительство заводов. А тут — как мальчишка.

— Ваше высочество, — Ольга улыбалась, глядя на меня. — Вы краснеете.

— Не краснею я, — буркнул я. — Просто жарко.

— Май на дворе, какой жар?

— Отстань, Оленька.

Она засмеялась и убежала.

---

Дагмар приехала в середине июня. Я встречал ее на вокзале вместе с отцом и матерью. Поезд подошел ровно в полдень, и я впервые увидел ее вживую.

Она вышла из вагона — невысокая, изящная, с большими серыми глазами и светлыми волосами. Одета просто, но со вкусом. Держалась с достоинством, но без надменности. Я узнал бы ее из тысячи — именно такой я представлял ее по письмам.

— Ваше императорское высочество, — она присела в реверансе передо мной.

— Принцесса, — я поклонился. — Добро пожаловать в Россию.

Она подняла на меня глаза, и я увидел в них что-то странное — смесь любопытства, радости и узнавания.

— Я так много писала вам, — тихо сказала она. — И вот наконец вижу.

— Я тоже писал, — ответил я. — И тоже наконец вижу.

---

Первые дни мы знакомились заново. Я показывал ей Петербург — Эрмитаж, Петергоф, Царское Село. Она была везде, интересовалась всем, задавала умные вопросы.

— А это правда, — спросила она однажды, глядя на Неву с Дворцовой набережной, — что вы изобрели новую винтовку и новый двигатель?

— Не я один, — ответил я. — У меня много помощников. Талантливых инженеров, ученых.

— Но говорят, идеи ваши?

— Ну... допустим.

— В письмах вы писали об этом. Я помню каждое слово.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Вы не похожи на других принцев, ваше высочество. Вы... другой. И в письмах вы были другим. Я всегда это чувствовала.

— В каком смысле другой?

— Вы смотрите на мир не как на данность, а как на что-то, что можно изменить. Это редкость. И вы писали мне так, будто мы знакомы сто лет.

— Может, в другой жизни были знакомы, — улыбнулся я.

— Может быть, — серьезно ответила она. — Иногда мне кажется, что я знаю вас гораздо дольше, чем десять лет переписки.

---

Через неделю я понял, что влюбляюсь. Не как наследник в невесту, а как мужчина в женщину. Дагмар была умна, добра, с тонким чувством юмора. Она говорила по-русски с легким акцентом, но очень старалась. Она слушала мои рассказы о заводах и станках с неподдельным интересом. И она смотрела на меня так, что у меня замирало сердце.

— Дагмар, — спросил я однажды вечером, когда мы гуляли по парку в Царском Селе. — Вы помните наши письма? Самые первые?

— Помню, — улыбнулась она. — Я писала вам после болезни. Мне было четырнадцать, и я ужасно стеснялась.

— А я читал их и думал: какая же она добрая, эта датская принцесса. Пишет незнакомому человеку, желает выздоровления...

— Не незнакомому, — тихо сказала она. — Вы были мне не незнакомы. Матушка показывала ваш портрет. Я смотрела на него и думала: вот человек, с которым я могла бы быть счастлива.

— А теперь?

— А теперь я знаю, что не ошиблась.

---

В конце июня я сделал ей предложение. Мы стояли в Екатерининском парке, у Камероновой галереи. Закатное солнце золотило колонны, в пруду плавали лебеди, где-то вдалеке играла музыка.

— Дагмар, — сказал я. — Я не умею красиво говорить. Я инженер, заводчик, немного политик. Но я знаю одно: с вами мне хорошо. Спокойно. Как будто я дома.

Она смотрела на меня, и глаза ее блестели.

— Вы хотите, чтобы я стала вашей женой?

— Хочу. Очень хочу. Но я должен сказать вам правду. Моя жизнь — это работа. Заводы, чертежи, реформы. Я не смогу сидеть с вами в гостиной целыми днями. Я буду пропадать на фабриках, встречаться с инженерами, воевать с министрами. Сможете ли вы выдержать это?

Она улыбнулась.

— А вы сможете выдержать меня? Я тоже не из тех, кто сидит сложа руки. Я хочу помогать вам. Хочу знать, чем вы живете. Хочу, чтобы ваши заводы и двигатели стали и моими тоже. И потом... мы же десять лет писали друг другу. Я знаю, на что иду.

— Тогда... — я достал кольцо. — Будьте моей женой.

— Да, — сказала она. — Да, Николай Александрович. Буду.

---

Свадьбу назначили на октябрь. До нее было три месяца — три месяца подготовки, хлопот, бесконечных встреч с портными, ювелирами, церемониймейстерами. И переход в православие. Дагмар поселили в Зимнем, и мы виделись каждый день, но только на официальных мероприятиях. Этикет не позволял большего.

— Никса, — жаловалась она мне шепотом на одном из приемов. — Я устала от этих платьев и поклонов. Хочу на твой завод!

— Скоро, Минни, — отвечал я. (Я начал называть ее Минни — так звали Дагмар домашние, и ей это нравилось.) — После свадьбы поедем куда хочешь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

---

Свадьба была назначена на 15 октября 1871 года. По старому стилю — 3 октября. День выдался ясным, морозным, с первым снегом, который выпал как раз накануне и укрыл Петербург белым покрывалом.

Я проснулся рано — волнение не давало спать. Ольга принесла завтрак, но кусок в горло не лез.

— Ваше высочество, — сказала она. — Вы не едите ничего. Так нельзя.

— Не могу, Оленька. Сердце колотится.

— Это хорошо, — улыбнулась она. — Значит, любите.

— Люблю, — согласился я. — Очень люблю.

В десять утра началось облачение. Камердинеры помогали мне надеть мундир — парадный, с орденами, с аксельбантами. Мундир лейб-гвардии Гусарского полка, шефом которого я состоял. Я смотрел на себя в зеркало и не узнавал — красивый молодой мужчина в сверкающем золотом мундире. Ни дать ни взять — принц из сказки.

— Ваше высочество, вы прекрасны, — сказал камердинер.

— Спасибо, Петр. Надеюсь, невеста тоже так думает.

---

Венчание проходило в Большой церкви Зимнего дворца. Той самой, где венчались все Романовы. Огромный зал, золотой иконостас, тысячи свечей, толпы гостей — вся знать империи, иностранные послы, родственники со всей Европы.

Я стоял у алтаря и ждал. Сердце билось так, что, казалось, его слышно во всем зале.

И тут она вошла.

Дагмар была в платье из серебряной парчи, расшитом серебряными нитями, с длинным шлейфом, который несли пажи. На голове — бриллиантовая диадема, фата, кружева. Она шла медленно, торжественно, и смотрела только на меня.

Когда она подошла, я взял ее за руку. Рука была холодной и дрожала.

— Не бойся, — шепнул я. — Я рядом.

— Я не боюсь, — шепнула она в ответ. — Я счастлива.

Митрополит начал службу. Длинные молитвы, песнопения, обхождение вокруг аналоя. Мы стояли рядом, и я чувствовал тепло ее руки, запах ее духов, видел, как блестят ее глаза.

— Венчается раб Божий Николай рабе Божией Марии — произнес митрополит.

И мы стали мужем и женой.

---

После венчания был обед в Николаевском зале. Столы ломились от яств, вино лилось рекой, звучали тосты. Отец поднял бокал:

— За здоровье молодых! За наследника и его прекрасную супругу! Ура!

— Ура! — загремело в зале.

Я смотрел на Дагмар, и мне казалось, что я вижу сон. Неужели это все со мной? Неужели я, обычный историк из двадцать первого века, стою здесь, в Зимнем дворце, рядом с женщиной, которую люблю, и вся Россия празднует нашу свадьбу?

— О чем задумался? — тихо спросила она.

— О том, как мне повезло, — ответил я. — Что я встретил тебя.

— Мне тоже повезло, — улыбнулась она. — Ты не такой, как все, Никса. Ты настоящий. Я знала это по письмам, а теперь вижу своими глазами.

---

Вечером был бал. Танцы, музыка, смех. Мы танцевали первый вальс, и зал аплодировал. Дагмар была легкой, как пушинка, и я кружил ее, забыв обо всем на свете.

— Никса, — шепнула она мне на ухо. — Я так счастлива.

— Я тоже, Минни. Я тоже.

— Знаешь, о чем я мечтала все эти годы? — спросила она. — О том, чтобы этот день настал. Чтобы я была с тобой. Чтобы мы были вместе.

— Я тоже мечтал, — признался я. — Хотя не всегда понимал, что именно.

— А теперь понимаешь?

— Теперь — да.

После бала мы уехали в Царское Село, в Александровский дворец. Там нас ждали свадебные покои — огромная спальня, убранная цветами, с огромной кроватью под балдахином.

— Страшно? — спросил я, когда мы остались одни.

— Немного, — призналась она. — А ты?

— И мне немного. Но это хороший страх.

Она подошла ближе, взяла меня за руку.

— Я знаю, что ты не простой человек, Никса. Я вижу, как ты смотришь на мир, как говоришь с людьми. Ты знаешь что-то, чего не знают другие. Ты писал мне об этом между строк. Я не спрашиваю, откуда. Просто знай: я с тобой. Навсегда.