Николай Второй сын Александра Второго

Саша почти не отходил от меня. Мы вместе завтракали, вместе обедали, вместе готовили уроки — вернее, я помогал ему с тем, что уже проходил сам. Он смотрел на меня с обожанием и удивлением.

— Ты стал какой-то другой, Никса, — сказал он однажды вечером, когда мы сидели в моей комнате и смотрели на закат. — Раньше ты тоже умный был, но сейчас — будто всё знаешь наперёд.

— Наперёд не знаю, — улыбнулся я. — Простараюсь просто не повторять чужих ошибок.

— Чьих ошибок?

— Всех, кто жил до нас.

Он задумался.

— А у нас будут ошибки?

— Будут, — сказал я честно. — Но мы постараемся, чтобы их было меньше.

Саша кивнул, принимая это как данность. Ему было тринадцать, и он верил старшему брату безоговорочно.

В мае император объявил, что летом мы едем в Царское Село. Я ждал этого с замиранием сердца — и со страхом. Потому что именно там, на царскосельском ипподроме, через год случится то самое падение.

У меня был год, чтобы придумать, как его избежать.

---

Царское Село встретило нас зеленью и теплом. Дворец стоял среди парков, как огромная белая игрушка, и я каждый раз замирал, проходя мимо него. Я видел эти места на фотографиях, в фильмах, в книгах. Теперь я жил здесь.

Мы много гуляли — я, Саша, иногда императрица, если у неё находилось время. Я впитывал в себя эту жизнь, этих людей, эту природу. Я учился быть Никсой — не играть, а именно быть. И чем дальше, тем легче мне это давалось.

— Ваше высочество, — Ольга догнала меня на аллее парка. Я шёл один, размышляя о чём-то своём. — Вам письмо.

— От кого?

— Из Дании, ваше высочество.

Я взял конверт, вскрыл. Письмо было от принцессы Дагмар — моей невесты. Той самой, которая должна была стать моей женой, а стала женой Саши и матерью последнего императора.

Я читал и улыбался. Дагмар писала по-русски — с ошибками, но старательно. Рассказывала о своей жизни в Копенгагене, о братьях и сёстрах, о том, как ждёт нашей встречи. Письмо было тёплым, искренним, детским.

«Мой дорогой Никса, — писала она. — Я каждый день молюсь за тебя и прошу Бога, чтобы он хранил тебя. Мама говорит, что я слишком много о тебе думаю, но я не могу иначе. Ты — моё будущее, моя надежда. Приезжай скорее. Твоя Минни».

Минни. Так её называли домашние. Так будет называть её Саша, когда она станет его женой. Так будут называть её при дворе до самой смерти.

Я сложил письмо и убрал в карман.

— Что-то важное? — спросила Ольга.

— Очень важное, — ответил я. — Ольга, как ты думаешь, что такое любовь?

Она покраснела.

— Не знаю, ваше высочество. Наверное, это когда не можешь без человека жить.

— А ты без кого-нибудь не можешь жить?

— Я без вас не могу, ваше высочество, — сказала она просто. — Вы для меня как брат.

Я посмотрел на неё. Семнадцать лет. Крестьянка. Горничная. Искренняя, добрая, преданная. Через несколько лет она уйдёт в монастырь, потому что не сможет пережить смерть того, кого считала братом.

— Ольга, — сказал я. — Обещай мне одну вещь.

— Всё, что угодно, ваше высочество.

— Если со мной что-нибудь случится — не убивайся. Живи дальше. Хорошо живи, счастливо. Детей роди, внуков. Ладно?

Она посмотрела на меня с ужасом.

— Что вы такое говорите, ваше высочество? С вами ничего не случится!

— Я знаю, — улыбнулся я. — Но если вдруг — обещаешь?

— Обещаю, — прошептала она, не понимая, зачем я это говорю.

Я кивнул и пошёл дальше по аллее. Солнце садилось за деревьями, птицы пели, где-то вдалеке слышалась музыка — во дворце играл оркестр.

Жизнь была прекрасна. И я собирался сделать всё, чтобы она такой и осталась.

---

Осенью мы вернулись в Петербург. Учёба продолжилась с новой силой — Чичерин был неумолим, Кавелин тоже, Победоносцев, который преподавал законоведение, вообще не давал спуску. Я вгрызался в науки, понимая, что это не просто знания — это оружие.

Параллельно я изучал придворную жизнь. Кто есть кто, кто кому друг, кто кому враг, кто на что влияет. Оказалось, что при дворе кипят страсти похлеще, чем в любой политической драме двадцать первого века. Интриги, заговоры, сплетни — всё это было, жило, дышало.

Я старался держаться нейтрально, ни с кем не сближаясь слишком сильно, но и не отталкивая никого. Это было трудно — особенно когда приходилось общаться с дядьями, великими князьями, которые считали себя вправе учить меня жизни.

— Никса, — говорил мне великий князь Константин Николаевич, мой дядя, известный либерал и реформатор. — Ты должен понимать, что Россия не может стоять на месте. Нужны реформы, нужно развитие, нужно...

— Я понимаю, дядя, — отвечал я. — Я читаю ваши записки.

Он удивлялся — видимо, не ожидал, что племянник интересуется его идеями.

Другие дядья, более консервативные, твердили своё: порядок, дисциплина, самодержавие.

Я слушал всех и молчал. Потому что я знал то, чего не знали они. Знал, чем кончатся и реформы, и контрреформы, и либерализм, и консерватизм. Знал, что Россию ждёт в двадцатом веке.

И я должен был это изменить.

---

Зима прошла в занятиях и размышлениях. Я много читал — не только то, что задавали учителя, но и то, что находил сам. Дневники, мемуары, записки современников. Я искал ответ на главный вопрос: как спасти империю?

И чем больше я читал, тем яснее понимал — простого ответа нет. Нельзя просто взять и отменить крепостное право, если оно уже отменено. Нельзя просто взять и провести реформы, если они уже проведены. Нельзя просто взять и предотвратить революцию, если причины её глубже, чем кажется.

Но можно попробовать. Можно хотя бы попытаться.

Весной 1859 года император объявил, что летом мы едем в Москву. На коронационные торжества — хотя коронация была давно, но в Москве всегда что-то праздновали. Я обрадовался — Москву я любил, хотя в этой жизни ещё не видел.

— Никса, — Саша влетел ко мне в комнату, размахивая какими-то бумагами. — Ты видел? Мы едем в Москву!

— Видел, — улыбнулся я. — Рад?

— Ещё бы! Говорят, там Кремль огромный, и соборы, и вообще...

— И вообще, — согласился я. — Соберёмся — поедем.

Саша сел на подоконник, задумался.

— Никса, а ты боишься?

— Чего?

— Ну... всего. Быть императором потом. Страной управлять.

Я подошёл и сел рядом.

— Боюсь, Саша. Кто не боится — тот дурак. Но страх — это не главное. Главное — делать то, что должно.

— А что должно?

— Служить России, — сказал я. — Честно, искренне, до конца. Думать о людях, а не о себе. Помнить, что мы — не хозяева, а слуги. Первые слуги империи.

Саша смотрел на меня во все глаза.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

— Тогда я тоже так буду думать, — решил он.

Я обнял его за плечи. Мой младший брат. Будущий император. Человек, который, если верить истории, умрёт от болезни почек, не дожив до пятидесяти. И оставит трон сыну, который всё проиграет.

— Саша, — сказал я. — Береги себя. Обещаешь?

— Обещаю, — удивился он. — А ты?

— И я. Мы друг друга беречь будем. Договорились?

— Договорились.

Мы сидели на подоконнике и смотрели на закат. За окном шумел весенний Петербург, вдалеке перекликались извозчики, где-то играла музыка. Жизнь текла своим чередом.

А впереди было лето. Москва. И год до роковых скачек.

---

Москва встретила нас колокольным звоном.

Мы ехали по Тверской, и народ выстраивался вдоль улицы, махал шапками, кричал «ура!». Я сидел в открытой коляске рядом с отцом и улыбался, махал в ответ. Люди смотрели на нас с такой надеждой, с такой верой, что у меня сжималось сердце.

Они не знали, что ждёт их впереди. Не знали, сколько крови прольётся, сколько жизней сломается, сколько надежд рухнет. Они верили в царя, в наследника, в светлое будущее.

Я знал. И это знание жгло меня изнутри.

— Никса, — император повернулся ко мне. — Ты какой-то задумчивый. Не нравится?

— Нравится, — ответил я. — Очень нравится. Просто... много людей.

— Это Россия, сынок. Такая она — большая, разная, но наша.

— Наша, — согласился я.

В Кремле нас ждали. Митрополит Московский и Коломенский Филаре́т служил молебен в Успенском соборе, я стоял и смотрел на древние фрески, на золото иконостаса, на лица святых, и думал о том, сколько всего видели эти стены. Ивана Грозного, Смуту, Петра, Наполеона... А теперь — нас.

После службы был приём, потом обед, потом ещё приёмы. Я устал, но держался — наследник не имеет права показывать слабость.

Вечером, когда все разошлись, я вышел на крыльцо и долго смотрел на Москву. Огни, купола, звёзды. Город спал.

— Ваше высочество, — Ольга подошла неслышно. — Вы простудитесь.

— Не простужусь, — сказал я. — Ольга, как тебе Москва?

— Красиво, ваше высочество. Только очень большой город.

— Большой, — согласился я. — И это ещё не вся Россия. Впереди — вся страна.

— Вы поедете?

— Поеду. Обязательно поеду. Везде.

Она помолчала, потом спросила тихо:

— А меня возьмёте?

Я повернулся к ней.

— Хочешь со мной?

— Хочу, — прошептала она. — Я везде хочу с вами.

— Тогда поедешь, — пообещал я. — Всюду со мной поедешь. До конца.

Она улыбнулась — счастливо, благодарно.

Мы стояли на крыльце и смотрели на Москву. Город спал, не зная, что через год один из тех, кто сейчас на него смотрит, должен был упасть с лошади и начать умирать.

Но я этого не допущу.

Я обещал Никсе. Я обещал Саше. Я обещал себе.

Стоп машина. Поезд истории остановится здесь. И дальше пойдёт по новым рельсам.

---

Вместо эпилога к первой главе

Мы вернулись в Петербург в конце лета. Впереди была осень, зима, новая учёба, новые встречи. Впереди был 1860 год.

Я ждал его со страхом и надеждой.

Скачки в Царском Селе должны были состояться в сентябре. У меня было ещё несколько месяцев, чтобы подготовиться, чтобы придумать, как избежать падения.

Я не знал, получится ли. Не знал, смогу ли изменить судьбу.

Но я знал одно — я попробую.

Ради Саши. Ради Ольги. Ради Дагмар, которую ещё не встретил. Ради миллионов людей, которые смотрели на меня с надеждой на Тверской.

Ради России.

Продолжение следует...

Глава 2

Чужие среди своих

Осень в Петербурге — это особая поэзия. Мокрая брусчатка, отражающая фонари, туман над Невой, крики чаек, которые почему-то не улетают на юг, а остаются здесь, дожидаясь, пока река покроется льдом. Зимний дворец в такую погоду кажется огромным кораблем, застывшим среди каменных волн.

Я стоял у окна своей комнаты и смотрел, как капли дождя стекают по стеклу. Третья неделя сентября. Учёба шла полным ходом, и я уже начал привыкать к тому, что моё тело теперь на полвека моложе, а мозг забит информацией, которой здесь просто не может существовать.

— Ваше высочество, — Ольга вошла бесшумно, как всегда. — Чай подан.

— Спасибо, Оленька.

Я обернулся. Она стояла у столика, на котором дымился фарфоровый чайник, рядом — тарелка с булочками и вазочка с вареньем. Быт XIX века оказался не таким уж страшным — если не считать отсутствия нормальной канализации и центрального отопления, жить здесь можно было вполне комфортно. Особенно если ты наследник престола и вокруг тебя бегает полсотни слуг.

— Что сегодня по расписанию? — спросил я, усаживаясь в кресло.

— В десять — законоведение с Победоносцевым, в двенадцать — обед с императорской семьёй, в два — верховая езда с братом, в четыре — русская словесность с Гротом.

— А вечером?

— Вечером — свободны. Их величества уезжают в оперу, вам разрешено заниматься чем угодно.

Я кивнул, делая глоток чая. Чай здесь заваривали отвратительно — слишком крепкий, слишком сладкий, с какими-то травами. Но я уже привык и даже начал находить в этом особый шарм.

— Ольга, — спросил я вдруг. — А ты читать умеешь?

Она смутилась.

— Немного, ваше высочество. Матушка учила по псалтыри.

— А писать?

— Только своё имя.

Я задумался. Грамотность среди крестьян была редкостью, особенно среди женщин. А Ольга была крестьянкой, хоть и служила во дворце.

— Хочешь, научу? — предложил я. — Читать и писать получше.

Она подняла на меня испуганные глаза.

— Ваше высочество, разве можно? Я же простая...

— Ты человек, — перебил я. — Такой же, как я. Только родилась в другом месте. Хочешь?

Она долго молчала, теребя край передника. Потом кивнула — едва заметно.

— Хочу, ваше высочество. Очень хочу.

— Тогда договорились. По вечерам, когда я свободен, будем заниматься. Только никому не говори — пусть это будет наш секрет.

Она улыбнулась — робко, благодарно.

---

Победоносцев оказался именно таким, как я его представлял — сухой, высокий, в очках, с тонкими губами и пронизывающим взглядом. Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода, человек, который будет учить Александра Третьего, а потом и Николая Второго. Человек, которого либералы ненавидели, а консерваторы боготворили.

Но сейчас, в 1859 году, он был просто преподавателем законоведения, и ему было чуть за тридцать.

— Ваше высочество, — начал он, раскладывая бумаги на столе. — Сегодня мы поговорим о природе самодержавной власти. Что вы об этом думаете?

Я замер. Вопрос был скользкий — даже сейчас, даже в этой реальности. Сказать то, что думаю на самом деле? Или то, что от меня ждут?

— Я думаю, Константин Петрович, — начал я осторожно, — что самодержавная власть — это не привилегия, а огромная ответственность. Царь не просто правит — он служит. Служит Богу, служит народу, служит истории.

Победоносцев поднял бровь.

— Интересная формулировка. Служит. Обычно говорят — повелевает, правит, властвует.

— Повелевать легко, — сказал я. — Трудно — нести бремя.

Он долго смотрел на меня, и я видел, как в его глазах меняется отношение. Из снисходительного — «ученик отвечает урок» — оно становилось заинтересованным.

— Откуда у вас такие мысли, ваше высочество?

— Из книг, Константин Петрович. И из наблюдений. Мой отец — он же не просто сидит на троне. Он работает. Каждый день, с утра до ночи. Бумаги, встречи, решения. Это же каторга.

— Вы считаете это каторгой?

— Я считаю это служением, — поправился я. — Каторга — это когда заставляют. А когда сам выбрал — это служение.

Победоносцев кивнул, что-то записал в своём блокноте.

— Хорошо. Тогда давайте поговорим об ограничениях самодержавной власти. Существуют ли они?

— Существуют, — ответил я без колебаний. — Закон, церковь, общественное мнение, наконец. Император не может делать всё, что вздумается, даже если очень захочет. Его ограничивает традиция, ограничивает страх перед бунтом, ограничивает собственный разум.

— А должны ли существовать формальные ограничения? Конституция, парламент?

Вот оно. Вопрос, который разделял Россию на два лагеря. И я знал, что Победоносцев — ярый противник конституции.

— Я думаю, — сказал я медленно, — что форма не так важна, как содержание. Можно иметь конституцию и жить при тирании. Можно не иметь — и быть свободным. Всё зависит от людей, от традиций, от истории страны.

Победоносцев улыбнулся — впервые за всё время.

— Дипломатичный ответ, ваше высочество. Вы уходите от прямого вопроса.

— Я учусь, Константин Петрович. Учусь думать, прежде чем говорить.

— Это хорошее качество. Особенно для будущего императора.

Занятие продолжилось. Мы говорили о законах, о судебной системе, о реформах, которые готовил отец. Я слушал, запоминал, задавал вопросы. Победоносцев отвечал охотно, видимо, довольный моим интересом.

Когда урок закончился, он собрал бумаги и сказал:

— Ваше высочество, вы удивили меня сегодня. Признаюсь, я ожидал меньшего.

— Я стараюсь, Константин Петрович.

— Старайтесь и дальше. Россия нуждается в умных правителях.

Он поклонился и вышел. А я остался сидеть, переваривая разговор. Победоносцев — одна из ключевых фигур эпохи. Если я смогу найти с ним общий язык, это многое изменит.

---

Обед в императорской семье — это отдельный ритуал. Огромный стол, хрусталь, серебро, десятки приборов. Но еда — простая, почти домашняя. Император Александр Второй не любил излишеств.

Сегодня за столом собрались все. Отец — во главе, мать — напротив него. Саша — рядом со мной. Младшие братья и сёстры — Владимир, Алексей, Мария, Сергей, Павел. Шумно, весело, по-семейному.

— Никса, — обратился ко мне отец. — Победоносцев хвалил тебя. Говорит, ты делаешь успехи в законоведении.

— Стараюсь, ваше величество, — ответил я официально.

— Дома можно без титулов, — поморщился он. — Папа. Я же просил.

— Да, папа.

— Как тебе Победоносцев? Строг?

— Строг, но справедлив. И очень умён.

— Умён, — согласился император. — Но слишком консервативен. Будет тормозить реформы, если дать ему волю. Ты это имей в виду.

Я кивнул. Отец знал, что говорил. Через двадцать лет Победоносцев действительно станет главным тормозом любых преобразований.

— А что Чичерин? — продолжил император. — Не загоняет тебя?

— Чичерин — лучший, — сказал я искренне. — Его лекции — как глоток свежего воздуха.

— Хорошо. Учись, Никса. Время идёт быстро. Скоро тебе придётся брать на себя больше ответственности.

— Я готов, папа.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Знаешь, ты изменился после болезни. Стал серьёзнее. Взрослее.

— Болезнь многому учит, — осторожно ответил я.

— Учит, — вздохнул он. — Меня жизнь учила. И тебя научит. Главное — не сломаться.

— Не сломаюсь, папа. Обещаю.

Саша под столом сжал мою руку. Я улыбнулся ему.

Семья. Моя семья теперь. И я сделаю всё, чтобы их сберечь.

---

После обеда — верховая езда. Мы с Сашей отправились в манеж, где нас уже ждали лошади. Мой конь — Зоркий, красавец-жеребец, подарок от дяди Константина. Сашин — Милый, спокойная лошадка, на которой безопасно учиться.

Я смотрел на Зоркого и думал о том, что через год именно на такой лошади — может быть, даже на этой — Никса упадёт и начнёт умирать.

— Ты чего застыл? — Саша уже взлетел в седло. — Поехали!

Я взял себя в руки, вскочил на Зоркого. Конь подо мной танцевал, чувствуя мою неуверенность. Пришлось собраться, вспомнить всё, что я знал о верховой езде из книг и фильмов. Тело Никсы, к счастью, помнило само — мышцы реагировали быстрее, чем мозг.

Мы выехали в парк. Осенний Царскосельский парк был прекрасен — золото листвы, синева неба, прохладный ветер. Саша носился впереди, кричал что-то восторженное. Я ехал шагом, привыкая к седлу, к движениям коня, к этому новому для меня опыту.

— Никса, давай наперегонки! — заорал Саша.

— Не сегодня, — ответил я. — Давай просто прогуляемся.

Он подъехал ближе, обеспокоенно заглядывая в лицо.

— Ты чего? Устал?

— Нет. Просто думаю.

— О чём?

— О разном. О жизни. О будущем.

Саша нахмурился.

— Ты стал много думать, Никса. Раньше ты больше смеялся.

— Повзрослел, наверное.

— А мне можно повзрослеть с тобой?

Я рассмеялся.

— Ты и так взрослеешь. Каждый день. Не торопись только.

— Почему?

— Потому что детство — это счастье. Потом такого не будет.

Он задумался над моими словами, потом тряхнул головой.

— А я всё равно хочу скорее вырасти. Чтобы с тобой везде быть. Чтобы помогать тебе.

— Будешь, Саша. Обязательно будешь. Мы вместе всё сделаем.

Мы ехали по аллее, ветер шумел в кронах, где-то вдалеке лаяли собаки. Идиллия, покой, мир.

Я знал, что это ненадолго. Через год грянут скачки. А через два года начнутся студенческие волнения. Потом — Польское восстание. Потом — покушения на отца. Потом — война с Турцией. Потом...

Стоп. Не думать об этом сейчас. Сейчас — осень, парк, брат рядом. Жизнь прекрасна.

— Саша, — сказал я. — А ты веришь, что можно изменить судьбу?

— Судьбу? — переспросил он. — Не знаю. Маменька говорит, что судьба от Бога. Значит, нельзя.

— А если попробовать?

— Зачем?

— Чтобы спасти кого-то. Чтобы сделать мир лучше.

Саша посмотрел на меня серьёзно.

— Ты хочешь кого-то спасти, Никса?

— Может быть. Себя. Тебя. Всех.

— Тогда давай попробуем, — просто сказал он. — Вместе.

Я кивнул. Вместе — это хорошо. Вместе легче.

---

Русская словесность с Гротом оказалась неожиданно увлекательной. Яков Карлович Грот — филолог, профессор, человек, который знал о русском языке всё. Он пришёл ко мне в комнату после обеда, и мы устроились в креслах с книгами.

— Сегодня, ваше высочество, мы поговорим о Пушкине, — начал Грот. — Что вы думаете о нём?

Я чуть не рассмеялся. Что я думаю о Пушкине? Да я наизусть знаю половину его стихов, цитирую в разговорах, использую в диссертации. Но здесь, в 1859 году, Пушкин — это не школьная программа, а живая память. Он умер всего двадцать два года назад.

— Я думаю, Яков Карлович, что Пушкин — это наше всё, — ответил я. — Он создал русский литературный язык, он показал, что на русском можно писать так же красиво, как на французском или немецком. Он — гений.

Грот улыбнулся.

— Рад слышать это от вас, ваше высочество. Многие молодые люди сейчас увлекаются французскими романами и забывают родную словесность.

— Я не забываю, — сказал я. — Я вообще считаю, что каждый образованный человек должен знать свою культуру. Иначе какой он образованный?

— Совершенно верно. Тогда давайте читать.

Мы читали «Евгения Онегина». Я читал вслух, стараясь не слишком хорошо показывать знание текста — Никса, конечно, должен был учить это, но не настолько же. Грот комментировал, объяснял, вставлял исторические справки.

— Обратите внимание, ваше высочество, на образ Татьяны. Это идеал русской женщины для Пушкина. Верная, честная, глубоко чувствующая, но при этом с твёрдыми моральными принципами.

— Она отказывает Онегину, хотя любит его, — сказал я. — Потому что замужем. Потому что дала клятву.

— Именно. Для Пушкина это важно — честь, долг, верность слову.

— А для вас, Яков Карлович? Это важно?

Грот задумался.

— Для меня — да. Я старой закалки человек. Слово надо держать. Обещания выполнять. Иначе какой ты человек?

— Согласен, — кивнул я. — Только в жизни сложно. Иногда обещаешь одно, а приходится делать другое. Обстоятельства меняются.

— Обстоятельства — да. Но принципы — нет. Если принципы меняются от обстоятельств, значит, это не принципы, а приспособленчество.

Я посмотрел на него с уважением. Человек старой закалки, да. Но с чёткими моральными ориентирами. Таких сейчас мало. И в моём времени было мало. И здесь — тоже.

— Яков Карлович, — спросил я. — А вы учите меня не только языку, но и жизни?

Он улыбнулся.

— Я учу вас думать, ваше высочество. Всё остальное — приложение.

---

Вечером, когда дворец затих, мы с Ольгой устроились в моей комнате. Я достал бумагу, перья, чернила — писчие принадлежности здесь были чудовищно неудобными, но я привыкал. Хотя, кстати, надо "изобрести" стальное перо!

— Начнём с азбуки, — сказал я. — Это буква «А». Видишь?

Ольга склонилась над листом, высунув язык от усердия. Выводить буквы пером оказалось трудно — пальцы не слушались, чернила расплывались.

— Не торопись, — говорил я. — Плавно веди. Вот так.

Она старалась. У неё получалось плохо, но она старалась.

— Ваше высочество, — спросила она вдруг. — А зачем вам это? Я же просто служанка.

— Ты человек, — повторил я. — Имеешь право на грамоту.