Маскарад хищников

За стеной, в комнатах, спали Алексей и Никита. Сквозь приоткрытую дверь доносился тяжелый, прерывистый храп Баратынского и тихие стоны Алексея, которого мучили кошмары.

Они вернулись под утро. Грязные, пахнущие потом и смертью. У Алексея тряслись руки так, что он не мог развязать шейный платок. У Никиты лицо превратилось в лиловую маску. Они ничего не объясняли, только попросили воды и тряпок. Но Семен и так все понял.

Он увидел нож, который Никита бросил на стол. На лезвии засохла чужая жизнь.

– Убийцы, – прошептал Семен, обхватив себя руками за плечи. Его знобило. – Они убили человека.

Страх ледяной змеей свернулся в животе. До вчерашнего дня это была игра. Опасная, но романтичная игра в «оппозицию», в тайны мадридского двора. Но теперь… Убийство – это каторга. Это клеймо. Если их схватят, никто не посмотрит на древность рода. Их лишат дворянства, вырвут ноздри и погонят в кандалах в Нерчинск.

И его, Семена, погонят вместе с ними. Как пособника.

Он посмотрел на дверь, ведущую на улицу. Может, сбежать? Прямо сейчас, пока они спят? Уйти, раствориться в утреннем тумане, уехать к тетке в Вологду…

В дверь постучали.

Семен подпрыгнул на месте, чуть не опрокинув таз. Стук был тихим, деликатным. Так стучат не жандармы, выбивающие двери, и не кредиторы. Так стучит гость, который знает, что его ждут. Или смерть.

Семен замер, не дыша. Стук повторился. Три коротких, сухих удара костяшками пальцев.

Если он не откроет, они будут стучать громче. Разбудят Никиту. Никита схватится за пистолет… И тогда их всех положат прямо здесь, на кухне.

Семен на ватных ногах подошел к двери. Дрожащими пальцами отодвинул засов.

На пороге стоял человек в сером суконном сюртуке без знаков отличия. Обычное, незапоминающееся лицо, водянистые глаза. За его спиной, в серой мгле рассвета, угадывались силуэты двух солдат, но они не подходили к крыльцу, сливаясь с туманом.

– Семен Ильич Уваров? – голос человека был мягким, вкрадчивым.

– Д-да… – зубы Семена выбивали дробь.

– Одевайтесь, голубчик. Вас ждут.

– Кто? – глупо спросил Семен, хотя уже знал ответ.

– Степан Иванович Шешковский, – человек в сером улыбнулся одними губами, но глаза остались мертвыми. – Чай кушать изволят. Желают с вами побеседовать. По душам.

Семен оглянулся на дверь в комнаты друзей. Там, в тепле, спали люди, с которыми он делил хлеб. Если он уйдет сейчас, он предаст их. Он должен крикнуть. Разбудить Никиту.

Человек в сером проследил за его взглядом и покачал головой.

– Не надо шуметь, Семен Ильич. Зачем будить уставших людей? Мы ведь просто поговорим. Тихо, по-семейному. Если будете благоразумны – к обеду вернетесь. А поднимете шум… – он не договорил, но его взгляд скользнул по шее Семена, словно примеряя пеньковый галстук.

Семен сглотнул. Инстинкт самосохранения, подлый и липкий, затопил сознание.

– Я… Я сейчас. Только пальто возьму.

Он на цыпочках, стараясь, чтобы половицы не скрипнули, снял с крючка свое драповое пальто. Надел шляпу.

– Вот и славно, – кивнул «серый». – Прошу в возок.

Семен переступил порог. Холодный утренний воздух ударил в лицо, но ему не стало легче. Он садился в закрытые сани, чувствуя себя так, словно ложится в гроб.

Сани тронулись мягко, без рывка. Дом на Галерной остался позади, погруженный в сон. Семен не знал, вернется ли он туда. Но он точно знал, что тот Семен Уваров, который мечтал о славе и чести, умер в ту минуту, когда беззвучно закрыл за собой дверь, оставив друзей спать.

Кибитка катилась по петербургским улицам мягко, почти бесшумно. Полозья скользили по свежему снегу, скрывая направление. Окна были плотно занавешены войлоком, погружая пассажира в душную, ватную тьму.

Семен сидел, вцепившись потными руками в колени. Его укачивало. В темноте он потерял счет времени и пространству. Ему казалось, что его везут на край света, хотя рассудок подсказывал: путь лежит в Петропавловскую крепость. В самое сердце каменного острова, откуда редко возвращаются прежними.

Снаружи доносились приглушенные звуки пробуждающегося города: крики разносчиков, звон церковных колоколов к заутрене, стук копыт. Жизнь шла своим чередом, равнодушная к тому, что один маленький чиновник исчез из неё навсегда.

Внезапно звуки изменились. Копыта гулко застучали по деревянному настилу моста. Иоанновский мост? Затем – тяжелый, давящий эхо каменной арки ворот. И тишина. Та особенная, мертвая тишина, которая бывает только внутри крепостных стен.

Кибитка остановилась. Дверца распахнулась, впуская серый, промозглый свет.

– Приехали, – буднично сообщил «серый» спутник.

Семен выбрался наружу. Ноги его подгибались, как у тряпичной куклы.

Они стояли во дворе Комендантского дома. Желтые стены, строгие линии, решетки на окнах первого этажа. Здесь не было виселиц или плах. Все выглядело пугающе казенно, благопристойно. Административное здание, где смерть оформляли по всем правилам делопроизводства.

Конвойный молча указал на дверь.

Внутри пахло не сыростью и не кровью, как представлял себе Семен, начитавшись французских романов. Пахло сургучом, дешевым чернильным орешком, пылью и… страхом. Это был кислый, застарелый запах, который не могли выветрить никакие сквозняки. Он въелся в деревянные панели стен, в сукно зеленого стола в приемной, в скрипучие половицы.

– Ожидайте здесь, – сказал человек в сером и исчез за высокой дубовой дверью.

Семен остался один в приемной.

Комната была пуста, если не считать писаря, сидевшего в углу. Тот скрипел пером с монотонностью механизма, даже не подняв головы на вошедшего.

Семен опустился на жесткую лавку у стены.

Началась пытка временем.

Прошло десять минут. Двадцать. Час.

Тишина звенела в ушах. Только скрип-скрип пера. Этот звук сводил с ума. Он напоминал звук затачиваемого ножа.