Маскарад хищников

За стеной, в комнатах, спали Алексей и Никита. Сквозь приоткрытую дверь доносился тяжелый, прерывистый храп Баратынского и тихие стоны Алексея, которого мучили кошмары.

Они вернулись под утро. Грязные, пахнущие потом и смертью. У Алексея тряслись руки так, что он не мог развязать шейный платок. У Никиты лицо превратилось в лиловую маску. Они ничего не объясняли, только попросили воды и тряпок. Но Семен и так все понял.

Он увидел нож, который Никита бросил на стол. На лезвии засохла чужая жизнь.

— Убийцы, — прошептал Семен, обхватив себя руками за плечи. Его знобило. — Они убили человека.

Страх ледяной змеей свернулся в животе. До вчерашнего дня это была игра. Опасная, но романтичная игра в «оппозицию», в тайны мадридского двора. Но теперь... Убийство — это каторга. Это клеймо. Если их схватят, никто не посмотрит на древность рода. Их лишат дворянства, вырвут ноздри и погонят в кандалах в Нерчинск.

И его, Семена, погонят вместе с ними. Как пособника.

Он посмотрел на дверь, ведущую на улицу. Может, сбежать? Прямо сейчас, пока они спят? Уйти, раствориться в утреннем тумане, уехать к тетке в Вологду...

В дверь постучали.

Семен подпрыгнул на месте, чуть не опрокинув таз. Стук был тихим, деликатным. Так стучат не люди Тайной экспедиции, выбивающие двери, и не кредиторы. Так стучит гость, который знает, что его ждут. Или смерть.

Семен замер, не дыша. Стук повторился. Три коротких, сухих удара костяшками пальцев.

Если он не откроет, они будут стучать громче. Разбудят Никиту. Никита схватится за пистолет... И тогда их всех положат прямо здесь, на кухне.

Семен на ватных ногах подошел к двери. Дрожащими пальцами отодвинул засов.

На пороге стоял человек в сером суконном сюртуке без знаков отличия. Обычное, незапоминающееся лицо, водянистые глаза. За его спиной, в серой мгле рассвета, угадывались силуэты двух солдат, но они не подходили к крыльцу, сливаясь с туманом.

— Семен Ильич Уваров? — голос человека был мягким, вкрадчивым.

— Д-да... — зубы Семена выбивали дробь.

— Одевайтесь, голубчик. Вас ждут.

— Кто? — глупо спросил Семен, хотя уже знал ответ.

— Степан Иванович Шешковский, — человек в сером улыбнулся одними губами, но глаза остались мертвыми. — Чай кушать изволят. Желают с вами побеседовать. По душам.

Семен оглянулся на дверь в комнаты друзей. Там, в тепле, спали люди, с которыми он делил хлеб. Если он уйдет сейчас, он предаст их. Он должен крикнуть. Разбудить Никиту.

Человек в сером проследил за его взглядом и покачал головой.

— Не надо шуметь, Семен Ильич. Зачем будить уставших людей? Мы ведь просто поговорим. Тихо, по-семейному. Если будете благоразумны — к обеду вернетесь. А поднимете шум... — он не договорил, но его взгляд скользнул по шее Семена, словно примеряя пеньковый галстук.

Семен сглотнул. Инстинкт самосохранения, подлый и липкий, затопил сознание.

— Я... Я сейчас. Только пальто возьму.

Он на цыпочках, стараясь, чтобы половицы не скрипнули, снял с крючка свое драповое пальто. Надел шляпу.

— Вот и славно, — кивнул «серый». — Прошу в возок.

Семен переступил порог. Холодный утренний воздух ударил в лицо, но ему не стало легче. Он садился в закрытые сани, чувствуя себя так, словно ложится в гроб.

Сани тронулись мягко, без рывка. Дом на Галерной остался позади, погруженный в сон. Семен не знал, вернется ли он туда. Но он точно знал, что тот Семен Уваров, который мечтал о славе и чести, умер в ту минуту, когда беззвучно закрыл за собой дверь, оставив друзей спать.

* * *

Кибитка катилась по петербургским улицам мягко, почти бесшумно. Полозья скользили по свежему снегу, скрывая направление. Окна были плотно занавешены войлоком, погружая пассажира в душную, ватную тьму.

Семен сидел, вцепившись потными руками в колени. Его укачивало. В темноте он потерял счет времени и пространству. Ему казалось, что его везут на край света, хотя рассудок подсказывал: путь лежит в Петропавловскую крепость. В самое сердце каменного острова, откуда редко возвращаются прежними.

Снаружи доносились приглушенные звуки пробуждающегося города: крики разносчиков, звон церковных колоколов к заутрене, стук копыт. Жизнь шла своим чередом, равнодушная к тому, что один маленький чиновник исчез из неё навсегда.

Внезапно звуки изменились. Копыта гулко застучали по деревянному настилу моста. Иоанновский мост? Затем — тяжелый, давящий эхо каменной арки ворот. И тишина. Та особенная, мертвая тишина, которая бывает только внутри крепостных стен.

Кибитка остановилась. Дверца распахнулась, впуская серый, промозглый свет.

— Приехали, — буднично сообщил «серый» спутник.

Семен выбрался наружу. Ноги его подгибались, как у тряпичной куклы.

Они стояли во дворе Комендантского дома. Желтые стены, строгие линии, решетки на окнах первого этажа. Здесь не было виселиц или плах. Все выглядело пугающе казенно, благопристойно. Административное здание, где смерть оформляли по всем правилам делопроизводства.

Конвойный молча указал на дверь.

Внутри пахло не сыростью и не кровью, как представлял себе Семен, начитавшись французских романов. Пахло сургучом, дешевым чернильным орешком, пылью и... страхом. Это был кислый, застарелый запах, который не могли выветрить никакие сквозняки. Он въелся в деревянные панели стен, в сукно зеленого стола в приемной, в скрипучие половицы.

— Ожидайте здесь, — сказал человек в сером и исчез за высокой дубовой дверью.

Семен остался один в приемной.

Комната была пуста, если не считать писаря, сидевшего в углу. Тот скрипел пером с монотонностью механизма, даже не подняв головы на вошедшего.

Семен опустился на жесткую лавку у стены.

Началась пытка временем.

Прошло десять минут. Двадцать. Час.

Тишина звенела в ушах. Только скрип-скрип пера. Этот звук сводил с ума. Он напоминал звук затачиваемого ножа.

Мысли Семена метались, как крысы в бочке. Он перебирал в памяти все свои грехи. Переписанные эпиграммы на Потемкина? Карточные долги? Ночные разговоры на кухне о том, что «Императрица — узурпаторша»?

А вчерашняя кровь... Господи, они ведь знают. Они всё знают.

Ему стало жарко. Он расстегнул воротник, но воздух не шел в горло.

В воображении он уже видел себя в кандалах, идущим по Владимирскому тракту. С вырванными ноздрями. Без имени.

«Я все скажу, — пульсировало в висках. — Я все объясню. Я не убивал. Это Никита. Это бешеный Баратынский. А Алексей... он втянул нас. Я жертва. Я просто свидетель».

Он репетировал оправдательную речь, подбирал слова, но они рассыпались в прах от одного взгляда на дубовую дверь.

Внезапно дверь открылась.

Семен вскочил, комкая в руках шляпу.

Из кабинета вышел офицер. Гвардеец, красавец, в расшитом золотом кафтане. Но шел он странно — глядя перед собой остекленевшим взглядом, словно слепой. Его лицо было серым, губы тряслись. Он прошел мимо Семена, даже не заметив его, задевая плечом косяк.

В руке офицер сжимал какой-то лист бумаги. Пальцы его были перепачканы чернилами, будто он подписывал что-то в спешке и в бреду.

Писарь в углу даже не прервал работы.

Семен проводил офицера взглядом. Если Тайная экспедиция ломает гвардейцев, людей чести и шпаги, то что она сделает с ним, маленьким титулярным советником?

Дверь снова приоткрылась. На пороге возник давешний «серый».

— Уваров. Пожалуйте.

Семен сделал шаг. Ноги налились свинцом. Ему казалось, что он идет на эшафот. Но эшафот был бы милосерднее — там рубят голову сразу. А здесь будут вынимать душу по частям.

Он переступил порог. Дверь за ним закрылась с мягким, плотным щелчком, отрезая путь назад.

* * *

Семен ожидал увидеть подвал с дыбой, но попал в келью.

Кабинет Степана Ивановича Шешковского был небольшим, чисто выбеленным и тихим. В красном углу, затепленная неугасимой лампадой, мерцала темным золотом старинная икона Спаса Нерукотворного. Пахло здесь не кровью, а ладаном, пчелиным воском, дорогой бумагой и... крыжовенным вареньем.

Сам хозяин кабинета сидел за огромным письменным столом, на котором царил идеальный, почти пугающий порядок: стопки папок, перевязанные тесьмой, очиненные перья, Библия в кожаном переплете.

Шешковский оказался маленьким, сухоньким старичком лет шестидесяти. На нем был простой коричневый сюртук без орденов. Лицо его — мягкое, с намечающимися брылями, чисто выбритое — могло бы принадлежать доброму сельскому дьячку, если бы не глаза. Глаза были серыми, неподвижными и абсолютно пустыми.

— Сейчас, сейчас, голубчик... — пробормотал Шешковский, макая гусиное перо в чернильницу. — Допишу резолюцию по делу корнета Савельева... Экий шалопай, право слово. Болтал лишнее в трактире. Теперь вот поедет в Нерчинск, проветриться.

Перо скрипело по бумаге. Шкряб-шкряб. Шкряб-шкряб. Этот звук был единственным в комнате, кроме тиканья огромных напольных часов с маятником.

Семен стоял, не смея пошевелиться. Пот катился по спине струйкой. Ноги затекли, руки дрожали, но он боялся даже переступить с ноги на ногу, чтобы не скрипнуть половицей.

Минута. Две. Пять. Шешковский писал медленно, каллиграфическим почерком, выводя каждую букву с любовью. Он словно забыл о присутствии Семена. И это игнорирование было пыткой. Семен чувствовал, как его воля, и так хрупкая, рассыпается в прах под этим монотонным скрипом.

Он уже был готов упасть на колени, закричать, признаться во всем, лишь бы этот маленький человек обратил на него внимание.

Наконец, Шешковский поставил точку. Посыпал лист мелким песком, сдул его (песчинки зашуршали по сукну) и аккуратно отложил бумагу в сторону.

Только тогда он поднял глаза. Глаза были серыми, водянистыми и абсолютно, пугающе спокойными. В них не было злобы. В них было бездонное, холодное любопытство энтомолога, разглядывающего жука на булавке.

— Ну, здравствуй, Семен Ильич, — голос Шешковского был мягким, вкрадчивым, словно обволакивающим паутиной. — Что же ты стоишь, как сирота казанская? Присаживайся. Чаю хочешь? С вареньем?

Он кивнул на пустой стул перед столом. Рядом дымилась фарфоровая чашка на блюдце и стояла хрустальная вазочка с изумрудным крыжовенным вареньем.

Семен на ватных ногах подошел и рухнул на стул. Горло пересохло так, что он не мог выдавить ни звука.

— Н-нет... спасибо, ваше высокородие... — просипел он.

— Ну, как знаешь. А я побалуюсь. Сладость, она уму полезна. — Шешковский зачерпнул ложечкой варенье, отправил в рот и блаженно зажмурился. — Ммм... Сами варим, в имении. Матушка моя покойная рецепт оставила. Кстати, как твоя матушка, Сеня? Марфа Игнатьевна, кажется? Здоровье не шалит?

Семен вцепился в подлокотники стула так, что побелели костяшки. Удар. Первый удар, нанесенный с улыбкой. Шешковский знал имя его матери. Он знал всё.

— Здорова, слава Богу... — выдавил Семен.

— Слава Богу, — эхом отозвался Шешковский, перекрестившись на иконы. — Бог милостив. А вот сестрица твоя, говорят, на выданье? Жениха ищете? Дело хорошее, но затратное. Приданое нужно. А где ж его взять честному писцу с жалованием в тридцать рублей?