Маскарад хищников

Алексей встал.

– Никита, неси лампу. Семен, бери инструмент – нож, щипцы, все, что найдешь. Мы идем в библиотеку. И мы вскроем этот том, даже если придется разобрать его по буквам.

Библиотека встретила их могильным холодом. Это помещение, выходящее окнами в глухой двор-колодец, не протапливали с начала зимы.

Алексей шел первым. За ним, высоко подняв масляную лампу, ступал Никита. Колеблющийся свет выхватывал из темноты ряды высоких дубовых шкафов. Книги стояли в них плотными рядами, как солдаты в строю – молчаливые, покрытые пылью, забытые.

Здесь пахло старой бумагой, кожей переплетов и мышиным пометом. Запах мертвого знания.

– Какой шкаф? – шепотом спросил Семен. Он жался к Никите, пугливо озираясь на темные углы, где плясали тени.

– Французский, у окна, – ответил Алексей. Пароль изо рта превращался в белесое облако.

Они подошли к массивному шкафу красного дерева. За мутным стеклом тускло поблескивали золотые тиснения корешков. Гордость отца. Полное собрание «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремёсел» Дидро и Д’Аламбера. Тридцать пять томов человеческой мудрости, которая не спасла своего владельца от каземата.

Алексей открыл дверцу. Петли жалобно скрипнули, нарушая тишину.

– Том второй, – пробормотал он, водя пальцем по корешкам. – «B». B – Céosimige. Вот он.

Он потянул книгу на себя. Том был тяжелым, массивным. Кожа переплета, когда-то нежно-кремовая, теперь потемнела от времени.

Алексей положил книгу на стол, который Никита тут же осветил лампой. Три пары глаз уставились на обложку.

– Ну и? – прогудел Никита. – Книга как книга. Трясти будем?

Алексей осторожно открыл том. Страницы зашуршали, пахнуло сухой типографской краской. Гравюры, схемы, таблицы… Текст, прославляющий Разум.

– Просто трясти нельзя, – сказал Алексей. – Отец не стал бы просто вкладывать письмо между страниц. Это первое, где ищут. Тайник должен быть частью книги.

Семен, который до этого дрожал от страха, вдруг подался вперед. Его профессиональный взгляд переписчика, привыкший искать кляксы и подчистки, зацепился за деталь, невидимую для остальных.

– Постойте, – он протянул тонкую руку с чернильным пятном на пальце. – Посвети ближе, Никита.

Он коснулся внутренней стороны передней крышки переплета – форзаца, оклеенного плотной мраморной бумагой.

– Видите? – прошептал Семен, проводя ногтем по самому краю, у корешка.

– Что? – не понял Никита.

– Клей. Французские переплетчики работают чисто. У них бумага лежит как влитая. А здесь… – Семен надавил на бумагу, и она едва заметно спружинила. – Здесь бугрится. Совсем чуть-чуть. Словно переклеивали заново. И клей другой… Грубее.

Алексей провел ладонью по форзацу. Под пальцами действительно чувствовалась крохотная, почти незаметная неровность. Будто под кожей книги вздулась вена.

– Никита, нож, – скомандовал Алексей.

Баратынский достал из сапога засапожный нож – узкий, острый как бритва. Рукоять была теплой от его тела.

Алексей взял нож. Рука его на мгновение замерла над книгой. Ему казалось, что он заносит скальпель над телом отца. Портить такую вещь было варварством, но иного пути не было.

– С Богом, – выдохнул он.

Острие ножа вошло в бумагу форзаца с сухим, режущим звуком шррр. Алексей вел лезвие аккуратно, вдоль самого края, стараясь не повредить картон основания.

Семен перестал дышать. Никита опустил лампу ниже, и тени вокруг них сгустились, наблюдая за операцией.

Алексей поддел край мраморной бумаги и медленно потянул. Старый клей поддался с треском. Бумага отслоилась.

Под ней, в специально вырезанном в картоне углублении – плоском тайнике, искусно замаскированном под толщину крышки, – лежал сложенный вчетверо лист.

Это была не плотная гербовая бумага, а тончайшая папиросная, почти прозрачная. Такая занимает минимум места и сгорает от одной искры за долю секунды.

Алексей отложил нож и двумя пальцами, словно держал крыло бабочки, извлек лист из тайника.

– Нашли… – выдохнул Никита, и в его голосе прозвучало не торжество, а мрачное понимание того, что теперь пути назад действительно нет.

Алексей развернул лист. Бумага тихо хрустнула.

Текст был написан бисерным, убористым почерком отца. Чернила местами выцвели, но читались ясно. Это было не завещание. Это была карта минного поля.

Алексей поднес тонкий, как крыло стрекозы, лист к свету лампы. Буквы плясали перед глазами, но почерк был твердым. Отец писал это не в горячке, как утверждал Орлов. Он писал это с холодной ясностью человека, который знает, что обречен.

– Читай вслух, – хрипло попросил Никита, нервно потирая рукоять ножа.

Алексей сглотнул ком в горле и начал читать. Голос его звучал глухо в заставленной книгами комнате.

«Алеша,

Если ты держишь в руках это письмо, значит, мои худшие опасения сбылись, и Григорий Орлов решил, что мертвый я ему полезнее живого. Не верь ни единому его слову. Он скажет, что я безумен. Он скажет, что я предатель. Но правда в том, что он боится.

Я не могу доверить бумаге то, что знаю. Бумага горит, а письма перехватывают. Но я спрятал доказательства. Они надежно укрыты там, где никто из сыщиков Шешковского не догадается искать – в святом месте, охраняемом грешниками.

Ключ к тайнику – не вещь. Ключ – это человек.

Её зовут Анастасия. Она была никем, когда я нашел её, но теперь она хранит судьбу Империи. Я научил её "Молитве". Это не обращение к Богу, Алеша. Это шифр. Только она знает, где лежат документы и как их прочесть.

Найди её. Она находится в "Доме Молчания" на Фонтанке. Спроси мадам Жюли. Скажи, что ты пришел послушать "Молитву".

Поспеши. Орлов не остановится, пока не уничтожит всё, что связывает его с Москвой 1771 года. Спаси Анастасию, и ты спасешь мою честь.

Твой отец, Петр».

Алексей опустил письмо. Рука его дрожала.

– Анастасия… – прошептал он. – Кто это? Крепостная? Любовница?

– "Дом Молчания"… – голос Никиты прозвучал странно. Тяжело, с оттенком отвращения, смешанного с уважением к опасности. – Вот дерьмо.

Алексей резко обернулся к другу. Никита стоял, глядя в темноту, и на его широком лице застыла гримаса.

– Ты знаешь это место?

Никита сплюнул на пол, забыв, что находится в библиотеке.

– Весь Петербург знает, но никто не говорит вслух. На то он и "Дом Молчания", Лешка. Это не просто бордель. Это… псарня для вельмож.

Он шагнул в круг света, нависая над столом.

– Туда не ходят за простыми утехами. Туда едут те, кому наскучили обычные девки. Графы, министры, иностранные послы… Там исполняют такие прихоти, от которых даже у портовых шлюх волосы дыбом встанут. Там все скрыто масками. Клиенты не видят лиц девушек, девушки не знают имен клиентов. Полная анонимность. И полная власть.

– И отец спрятал своего свидетеля… там? – Алексей не мог поверить. Его отец, образец дворянской чести, и элитный притон?

– Лучшего места не найти, – вдруг подал голос Семен. Он уже оправился от первого испуга и теперь его ум, привыкший к интригам, заработал. – Подумайте сами. Закрытое заведение. Охрана лучше, чем в банке. Посторонних не пускают. Девушки там – живой товар, бесправный и немой. Никто не будет искать государственные секреты среди шелков и разврата. Это гениально. И чудовищно.

– "Охрана лучше, чем в банке", говоришь? – Никита усмехнулся, но глаза его остались холодными. – Там на входе стоят бывшие гренадеры, которых выгнали из полков за безумную жестокость. А внутри… Мадам Жюли держит этот дом в ежовых рукавицах. Если мы сунемся туда и начнем требовать какую-то Анастасию, нас просто зарежут на заднем дворе и сбросят в Фонтанку. И никто не пикнет.

Алексей аккуратно сложил письмо отца и спрятал его за отворот камзола, ближе к сердцу.

– Значит, мы не будем требовать, – твердо сказал он. – Мы пойдем туда как клиенты.

Никита присвистнул.

– У нас денег нет даже на овес лошадям, князь. А вход в "Дом Молчания" стоит столько, сколько наш дом целиком.

– Мы продадим матушкины серьги. Те, что остались. И мои дуэльные пистолеты, – Алексей посмотрел на Никиту прямым, жестким взглядом. В нем проснулась та самая "вяземская порода", о которой говорил Орлов. – Мы найдем деньги. И мы вытащим эту девушку. Потому что она – единственная ниточка к правде. И потому что отец просил спасти её.

Он задул лампу. Темнота мгновенно поглотила библиотеку, но теперь в этой темноте у них была цель.

– Завтра, – голос Алексея прозвучал в темноте как приказ. – Завтра ночью мы идем в "Дом Молчания". Готовьте парадное платье, господа. Мы идем на маскарад.

ГЛАВА 5. ТЕНИ В ПЕРЕУЛКЕ

Решение было принято, но за смелость нужно было платить. И платить звонкой монетой. Вход в «Дом Молчания» стоил дорого – цена анонимности и порока в Петербурге всегда была высока.

Алексей поднялся в свою спальню. Здесь было так же холодно, как и во всем доме. Он подошел к старому комоду орехового дерева, выдвинул верхний ящик и достал маленькую шкатулку, обитую вытертым бархатом.

Внутри, на пожелтевшей атласной подушечке, лежали они. Серьги с сапфирами.

Последнее, что осталось от матери. Он помнил, как она надевала их на Рождественский бал десять лет назад. Сапфиры сияли в свете свечей, как кусочки вечной мерзлоты, и мать смеялась, откидывая голову… Теперь матери нет. Отца убили. А фамильные драгоценности пойдут на оплату входа в элитный бордель.

Горькая усмешка исказила губы Алексея. Если бы матушка знала, на что пойдут её любимые камни, она бы, наверное, перекрестилась в гробу. Но иного выхода не было. Мертвым драгоценности не нужны, а живым они могут купить шанс на спасение.

Он сжал холодный металл в кулаке и вернулся на кухню.

Никита уже ждал его. Он сидел у стола, мрачно разглядывая свою левую руку. На мизинце у него сидел массивный золотой перстень с грубо ограненным сердоликом.

– Трофей, – буркнул Никита, заметив взгляд Алексея. – Снял с янычара под Кагулом. Думал, на старости лет пропью или внукам оставлю.

Он с усилием стянул кольцо с пальца. Сустав хрустнул. Никита взвесил золото на ладони, словно прощаясь, и с глухим стуком бросил его на стол.

– Бери. Золото хорошее, турецкое, высокой пробы. Шлезингер должен дать нормальную цену, если не совсем совесть потерял.

Алексей положил рядом серьги. Синие камни сверкнули рядом с темным золотом перстня. Жалкая кучка сокровищ на грубом деревянном столе. Обломки кораблекрушения рода Вяземских.

Семен стоял в стороне, переминаясь с ноги на ногу. Он шарил по карманам своего потертого сюртука, выворачивая их, но там была лишь пыль и засохшие крошки табака.

– У меня… ничего нет, – прошептал он, опустив глаза. Его голос дрожал от унижения. – Только часы, но они медные, ломбард их не возьмет… Простите, братцы.

– Брось, Сеня, – Алексей накрыл его плечо рукой. – Твоя голова стоит дороже золота. Ты письмо нашел? Нашел. А деньги – это навоз. Сегодня нет, завтра есть.

Он сгреб драгоценности в кожаный кошель и затянул шнурок.

– Ну, с Богом. Идем к Шлезингеру. Он держит лавку у Сенной. Место гнилое, но он лишних вопросов не задает.

Никита накинул на плечи тяжелый тулуп, проверил, легко ли выходит нож из ножен, и надвинул шапку на глаза.

– Гнилое место – это хорошо, – усмехнулся он, но улыбка не коснулась глаз. – В гнилых местах проще прятаться.

Они вышли в ночь. Ветер с Невы ударил в лица, швыряя пригоршни снега. Галерная улица была пуста и черна, лишь вдалеке тускло мигал фонарь, раскачиваясь на ветру, словно маятник, отсчитывающий их последние часы спокойствия.

Лавка Карла Шлезингера ютилась в подвале каменного дома недалеко от Сенной площади. Здесь Петербург терял свой имперский лоск. Здесь пахло гнилой капустой, дешевым табаком и конским навозом.

Над дверью скрипела ржавая вывеска – три золотых шара, символ ростовщиков, но позолота давно облезла, и шары напоминали гнилые яблоки.

Алексей толкнул дверь. Звякнул колокольчик – надтреснутый, дребезжащий звук.

Внутри было тепло и невыносимо душно. Воздух здесь казался густым, как кисель. Он пах пылью, старой меховой одеждой, нафталином и тем особым, кисловатым запахом человеческого несчастья, который всегда витает там, где люди расстаются с последним.

За высокой конторкой, отгороженной от посетителей железной решеткой, сидел сам Шлезингер. Сухопарый старик в ермолке, с лицом, похожим на печеное яблоко. Его пальцы, желтые от табака, перебирали какие-то расписки.

– Мы закрыты, господа, – проскрипел он, не поднимая головы. – Приходите завтра.

– Нам нужны деньги сегодня, Карл Адамович, – Алексей подошел к решетке и положил на прилавок кожаный кошель. – И вы не захотите упустить этот товар.

Шлезингер поднял глаза. Увидев богатую (хоть и потертую) шубу Алексея и, главное, огромную фигуру Никиты, маячившую у двери, он поправил очки.

– Князь Вяземский… – протянул он. В его голосе не было почтения, только констатация факта. Ростовщики знали о падении родов раньше, чем об этом объявляли в газетах. – Давненько не заходили. Что на этот раз? Столовое серебро?

Алексей молча высыпал содержимое кошеля на черный бархат прилавка.

Серьги вспыхнули синим огнем в свете масляной лампы. Тяжелый золотой перстень глухо стукнул о дерево.

Глаза ростовщика жадно блеснули, но он тут же напустил на себя равнодушный вид. Он вставил в глаз ювелирную лупу и взял одну из серег.

– Камни старой огранки… – забормотал он, вертя сапфир под светом. – Сейчас такое не носят, князь. Грубая работа. И чистота камня… Видите это помутнение? Это «молоко». Снижает цену вдвое.

– Не ври, иуда, – прорычал Никита от двери. – Это чистейшие камни. Матушка князя их в Париже заказывала.

– В Париже тоже умеют обманывать, молодой человек, – парировал Шлезингер, не глядя на него. – А золото в перстне… Турецкое? Низкая проба. Много меди.

Он бросил перстень на весы. Чаша со стуком опустилась.

– Я могу дать вам сто рублей. Ассигнациями. И то, только из уважения к памяти вашего батюшка.

– Двести, – твердо сказал Алексей. – Золотом.

Шлезингер рассмеялся. Сухим, каркающим смехом.

– Двести золотом? Князь, вы, верно, шутите. В городе кризис. Никто не покупает цацки, когда Пугачев идет на Москву. Все берегут монету. Сто двадцать ассигнациями. Это мое последнее слово.

Никита шагнул к решетке. Половицы жалобно скрипнули под его весом. Он взялся рукой за железные прутья.

– Слышь, ты, кровосос… – начал он угрожающе.

Но Алексей перехватил его взгляд. Он смотрел не на ростовщика. Он смотрел в окно – узкую, грязную бойницу под самым потолком, выходящую на улицу.

Там, в свете уличного фонаря, мелькнула тень. Человек остановился напротив лавки, делая вид, что закуривает трубку. Тот самый серый армяк.

Слежка. Они не отставали ни на шаг.

Времени торговаться не было. Если они задержатся здесь, «серые» могут решить, что они что-то замышляют, и вызвать подмогу. Или, что хуже, к слежке присоединятся люди Орлова, которые не будут стоять на улице.

– Сто пятьдесят, – быстро сказал Алексей. – И мы уходим. Прямо сейчас.

Шлезингер почувствовал перемену в настроении клиента. Спешка продавца – лучшая прибыль для покупателя.

– Сто тридцать, – отрезал он, открывая кассу. – И ни копейкой больше.

Алексей стиснул зубы. Это был грабеж. Эти серьги стоили минимум пятьсот. Но выбор был простым: гордость или жизнь.

– По рукам.

Шлезингер споро отсчитал деньги – пачку потрепанных ассигнаций и горсть серебра. Алексей сгреб их, не пересчитывая.

– Пошли, – бросил он Никите.

– Но, Лешка, это же… – начал было Никита, возмущенный ценой.

– Пошли! – рявкнул Алексей, толкая друга к выходу.

Они вывалились на морозную улицу. Человек в сером армяке тут же отпрянул в тень подворотни, но Алексей успел заметить движение.

– Нас пасут? – тихо спросил Никита, мгновенно подобравшись. Его рука скользнула под полу тулупа, к рукояти ножа.

– Да. Идем дворами, – шепнул Алексей. – Нужно срезать угол через Коломну. Попробуем сбросить хвост.

Они свернули в темный, узкий проход между домами, где сугробы были по пояс, а тишина звенела напряжением. Алексей чувствовал тяжесть денег в кармане. Жалкие сто тридцать рублей. Цена чести рода Вяземских.

Они шли быстро, стараясь держаться тени. Впереди замаячили массивные кирпичные стены складов Новой Голландии. Гигантская арка, перекинутая через канал, выглядела как пасть чудовища.

– Держитесь ближе, – скомандовал Алексей. Он покрепче сжал рукоять шпаги; холодный металл холодил ладонь даже сквозь перчатку.

Здесь, среди штабелей корабельного леса, укрытых брезентом и снегом, было идеальное место для засады. Они свернули за угол, в узкий проход между каналом и кирпичной стеной пакгауза. Ветер здесь завывал особенно жутко, заглушая всё, и именно поэтому они не услышали, как из снежной пелены отделились четыре фигуры.

Они появились не сзади, а сбоку – вынырнули из-за штабелей промороженных досок, словно ожившие куски тьмы. Четверо. Ни слова, ни крика «Стой!». Только тяжелое, сиплое дыхание и свист рассекаемого воздуха.

– Берегись! – рявкнул Никита.

Он успел среагировать первым. Огромная фигура в тулупе, замахнувшаяся дубиной, метила Алексею в затылок, но Баратынский принял удар на себя. Он подставил плечо, глухо рыкнув от боли, и тут же, не давая врагу опомниться, врезал ему кулаком в лицо. Хрустнули хрящи, нападавший отлетел в сугроб, но трое других уже сомкнули кольцо.

Алексей действовал на рефлексах. Рука сама рванула эфес. Сталь со змеиным шелестом покинула ножны.

– En garde! – вырвалось у него машинально, как на уроке у мсье Бопре.

Он встал в позицию: ноги согнуты, корпус в профиль, острие направлено в грудь ближайшего громилы. Это был красивый, отточенный жест.

И абсолютно бесполезный.

Громила в овчинном тулупе даже не замедлился. Он просто пошел на клинок буром. Алексей сделал выпад – быстрый, точный укол в грудь. Шпага, рассчитанная на дуэли с людьми в камзолах, ударила в толстую, дубленую овчину, пробила верхний слой, но завязла в свалявшейся шерсти и плотной одежде под ней.

Противник лишь хмыкнул и с размаху ударил Алексея по руке коротким, тяжелым кистенем – гирькой на ремне.

Боль была такой, будто кости предплечья раздробили в муку. Пальцы самопроизвольно разжались. Изящная тульская шпага, гордость дворянина, отлетела в сторону и исчезла в грязном снегу.

– Кончай щенка! – прохрипел громила.

Удар сапогом в живот опрокинул Алексея навзничь. Мир перевернулся. Небо, затянутое метелью, исчезло, заслоненное широкой спиной в тулупе. Нападавший навалился сверху всей массой, вдавливая Вяземского в ледяную жижу.

Алексей задыхался. Тяжесть тела врага выдавливала из легких остатки воздуха. В лицо пахнуло смесью чеснока, перегара и гнилых зубов – смрад, от которого к горлу подступила тошнота.

– Не дергайся, барин, – прошептал бандит, доставая из-за голенища нож. – Чик – и ты на небесах.

Лезвие – грубое, широкое, заточенное как бритва – начало опускаться к горлу Алексея.

Вяземский не думал. Страх исчез, уступив место животному ужасу, который будит в человеке зверя. Он вцепился обеими руками в запястье врага, пытаясь удержать нож. Сталь дрожала в дюйме от его кадыка. Капля слюны изо рта бандита упала Алексею на щеку.

Силы были неравны. Громила был тяжелее и сильнее. Нож медленно, неумолимо опускался.

В этот момент Алексей увидел глаза своего убийцы. Маленькие, водянистые, совершенно пустые. Глаза мясника, который режет свинью.

Ярость вспыхнула в Алексее белым огнем. Он извернулся ужом, ударил коленом нападавшего в пах, но попал в жесткую полу тулупа. Бандит лишь зарычал, перенося вес тела вперед, чтобы задавить жертву.

Алексей рванул кисть врага на себя и в сторону, используя инерцию его же веса. Нож чиркнул по воротнику камзола, разрезая ткань, но не кожу. Рука бандита соскользнула, ударившись костяшками о лед. Пальцы разжались.

Нож упал на грудь Алексея.

Вяземский схватил рукоять. Она была теплой, скользкой от пота врага.

Бандит, поняв ошибку, попытался вцепиться Алексею в горло голыми руками.

Алексей ударил.

Не так, как учили фехтовальщики. Не изящным уколом. Он ударил снизу вверх, коротко, тычком, вложив в этот удар всё отчаяние, всю ненависть к этому смрадному туловищу, которое пыталось отнять у него жизнь.

Лезвие вошло в левый глаз нападавшего.

Алексей почувствовал, как сталь прорывает веко, как с влажным, чпокающим звуком лопается глазное яблоко, выпуская теплую студенистую жидкость. Нож прошел глубже, скрежеща о кость глазницы, и увяз в мозгу.

Бандит застыл. Его руки, сжимавшие горло Алексея, вдруг ослабли, превратились в плети. Из горла вырвался звук – не крик, а булькающий свист, словно из пробитого бурдюка выходил воздух.

Кровь и стекловидное тело хлынули на перчатку Алексея – горячие, густые, липкие.

Тело на нем обмякло, став тяжелым мешком с костями.

Алексей с рычанием спихнул с себя мертвеца. Он откатился в сторону, жадно глотая ледяной воздух. Его трясло. Он посмотрел на свою правую руку. В неверном свете луны, пробившейся сквозь тучи, перчатка казалась черной от крови. В руке он все еще сжимал нож.

Рядом слышалась возня и глухие удары. Никита, рыча как медведь, добивал кого-то головой о кирпичную стену склада.

Алексей поднялся на колени. Его мутило. Перед глазами все еще стояло тошнотворное видение: рукоять ножа, торчащая из глазницы.

Он убил. Впервые. Не на войне или на дуэли, не по правилам чести. Он зарезал человека как скотину в подворотне.

– Алеша! – голос Никиты прозвучал откуда-то издалека. – Ты цел?

Алексей попытался ответить, но вместо слов его согнуло пополам, и его вырвало желчью на чистый, только что выпавший снег.

Схватка закончилась так же внезапно, как и началась. Оставшиеся двое нападавших, увидев, как их вожак рухнул в снег с ножом в глазу, а второй, хрипя, отползает прочь по снегу, не стали испытывать судьбу. Они растворились в метели, бросив своих, как крысы бросают тонущий корабль.

Наступила тишина. Только ветер выл в кирпичных арках складов да сипло, со свистом дышал Никита.

Баратынский сплюнул густую, темную слюну на снег. Его лицо было разбито – губа рассечена, под глазом наливался лиловый кровоподтек, но он стоял на ногах прочно. Он подошел к Алексею, который все еще стоял на коленях, глядя на свои руки.

– Вставай, Алеша. – Голос Никиты был хриплым, деловитым. В нем не осталось ни капли куража. – Некогда рассиживаться. Караул может быть рядом.

Алексей с трудом поднялся. Ноги не слушались, колени дрожали мелкой, противной дрожью. Он вытер окровавленную перчатку о полу тулупа мертвеца – жест, который час назад показался бы ему чудовищным, но сейчас был просто необходимостью.

Никита тем временем быстро, сноровисто обыскивал труп. Он распахнул тулуп, ощупал карманы, проверил голенища сапог.

– Пусто, – сплюнул он. – Ни денег, ни кисета. Чистая работа.

– Кто они? – голос Алексея сорвался на шепот.

– Не грабители, это точно. – Никита пнул сапог мертвеца. – Глянь на обувь. Казенные сапоги, подбитые гвоздями. Армейские, но старые. Это отставники, Алеша. Или беглые солдаты, которых нанимают для грязной работы, когда не хотят марать мундир.

Алексей посмотрел на неподвижное тело, на кровавую кашу вместо глаза. Он понял: назад пути нет. Сегодня он перестал быть жертвой. Он стал убийцей.

– Идем домой, – сказал он. – Нам нужно смыть кровь. И готовиться к походу.

ГЛАВА 6. КАБИНЕТ С ИКОНАМИ

Семен Уваров не спал всю ночь.

Он сидел на кухне, сжавшись в комок на лавке, и смотрел на таз с водой. Вода была розовой. В ней плавали лоскуты льняной ткани, ставшие бурыми от свернувшейся крови.