Маскарад хищников

– Видел Орлова? – спросил Никита, откладывая пистолет. Его тон сразу стал серьезным.

Алексей кивнул. Лицо его окаменело.

– Видел. Он безумен, Никита. Он смотрит на меня и видит отца.

При упоминании отца в кухне повисла тяжелая тишина. Два года назад, в семьдесят втором, преображенцы увели князя Петра Вяземского из этого дома. Тогда они думали – ошибка, недоразумение. Через неделю вернули перстень.

– Чего он хотел? – спросил Семен, нервно покусывая кончик пера.

– Бумаги, – Алексей посмотрел на друзей. – Он думает, что отец оставил что-то.

Никита присвистнул.

– А отец оставил?

– Я не знаю, – солгал Алексей. Он вспомнил шепот человека в маске: «Том на букву Б». Взгляд его невольно метнулся к двери, за которой, в глубине дома, стоял книжный шкаф. Но он промолчал. Втягивать друзей в это было опасно. – Орлов сказал: если найду – сжечь. Иначе сгнию, как отец.

– Пёс шелудивый, – прорычал Никита, сжимая кулак так, что костяшки побелели. – Герой, мать его. Ты, Лешка, не дрейфь. Дом у нас крепкий, стены толстые. А у меня пара добрых тульских стволов и сабля острая. Не дадим мы тебя в обиду. Мы ж друзья, хоть и безродные теперь.

– Друзья… – эхом отозвался Семен, но в его глазах Алексей увидел не решимость, а липкий страх. – Только против Орлова пистолеты не помогут, Никита. У него Тайная экспедиция. У него Шешковский. Они не стреляют. Они ломают кости в подвалах.

– Заткнись, Сеня! – гаркнул Никита.

– Хватит, – Алексей поднял руку, останавливая перепалку. – Мы живем здесь, на Галерной, как мыши под метлой. Может, пронесет. Главное – пережить зиму. А там…

Договорить он не успел.

С улицы, со стороны парадного входа, раздался тяжелый, властный стук дверного молотка. В тишине мертвого дома он прозвучал как выстрел пушки.

Кузьмич выронил тарелку. Черепки брызнули по полу.

Семен втянул голову в плечи. Никита медленно, с хищной грацией медведя, потянулся к заряженному пистолету.

– Гости, – процедил он сквозь зубы. – Незваные.

Алексей встал. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя выпрямиться.

– Оставь пистолет, Никита. Я сам открою.

Стук повторился. На этот раз – прикладом в дубовую панель.

Алексей отодвинул перепуганного Кузьмича и сам отворил дверь. В лицо пахнуло морозным паром и запахом дорогой кожи.

На пороге стоял не лакей и не полицейский пристав. Это был офицер лейб-гвардии Преображенского полка. Зеленый мундир с красным воротником, золотые петлицы, треуголка, надвинутая на брови. За его спиной, в полумраке лестничной площадки, угадывались фигуры двух солдат с фузеями.

Преображенцы. Элита. Те самые, что двенадцать лет назад возвели Екатерину на трон. Их появление в частном доме означало одно из двух: либо милость, возносящую к небесам, либо опалу, ведущую в каземат.

Офицер окинул Алексея цепким, оценивающим взглядом – так смотрят не на человека, а на объект, подлежащий изъятию.

– Гвардии капитан Толстой, – представился он, не снимая шляпы и не делая поклона. Голос его был сух и официален. – Князь Алексей Петрович Вяземский?

– Я, – Алексей постарался, чтобы голос не дрогнул. – Чем обязан чести видеть Гвардию в моем доме?

Капитан шагнул через порог, бесцеремонно вторгаясь в пространство прихожей. Холод с улицы пополз по полу, достигая кухни.

– Его Сиятельство граф Григорий Григорьевич Орлов желает видеть вас. Немедленно.

Из кухни, тяжело ступая, вышел Никита. В его опущенной руке, скрытой складками широкой рубахи, был зажат тяжелый кавалерийский пистолет. Вид полуголого гиганта с бычьей шеей мог бы смутить кого угодно, но капитан лишь скользнул по нему равнодушным взглядом.

– Советую спрятать игрушку, сударь, – ледяным тоном произнес офицер, даже не положив руку на эфес своей шпаги. – Если, конечно, вы не торопитесь на плаху за вооруженное сопротивление Именному указу.

Никита напрягся, желваки на его скулах заходили ходуном.

– Никита, нет! – резко крикнул Алексей. – Убери.

Баратынский замер, тяжело дыша, глядя на офицера исподлобья, как медведь на волка. Затем медленно, с неохотой, положил пистолет на сундук в прихожей.

– Разумно, – кивнул капитан. Он снова повернулся к Алексею. – Возок у крыльца. Одевайтесь, князь. Граф не любит ждать.

– Я могу взять шпагу? – спросил Алексей. Это был проверочный вопрос. Дворянин без шпаги – уже не дворянин, а арестант.

Капитан помолчал секунду, разглядывая Алексея.

– Приказа разоружать вас не было, – произнес он, и в этой фразе прозвучала скрытая угроза: пока не было. – Вы приглашены, а не арестованы. Но я бы не советовал испытывать терпение графа задержками.

Алексей кивнул. Кузьмич, трясущимися руками, подал ему шубу и шапку. Семен Уваров так и не вышел из кухни – он сидел там, вжавшись в угол, бледный как полотно. Он, чиновник, лучше других понимал, что значит визит Преображенцев.

– Лешка… – хрипло окликнул Никита, когда Алексей уже был в дверях.

Алексей обернулся. В глазах друга читалось бессилие и обещание: «Если не вернешься – я разнесу этот город».

– Ждите меня, – твердо сказал Алексей. – Я вернусь.

Он вышел на крыльцо.

Улица Галерная утопала в серой мгле. У подъезда стояла не карета с гербами, а глухой возок – кибитка на полозьях, обитая черной кожей. Ни окон, ни гербов. Только узкие прорези для воздуха. Такой транспорт использовали не для визитов, а для тайной перевозки тех, чьи лица никто не должен видеть.

Солдат распахнул дверцу. Внутри царила темнота.

– Прошу, – капитан сделал приглашающий жест, больше похожий на конвойный.

Алексей на секунду замешкался. Сев в эту кибитку, он пересекал невидимую черту. Из мира людей он попадал в чрево Левиафана.

Он вдохнул морозный воздух – возможно, последний глоток свободы – и нырнул в темное нутро возка. Дверца захлопнулась с плотным, глухим стуком, отрезая звуки улицы.

Снаружи раздался окрик кучера, свист кнута, и кибитка, заскрипев полозьями, рванула с места. Алексея отбросило на жесткую спинку сиденья. Его везли в Мраморный дворец, но ощущение было такое, словно везут на эшафот.

ГЛАВА 3. ЛОГОВО ЛЬВА

Внутри кибитки время остановилось. Темнота пахла старой, промерзшей кожей и конским потом. Воздух поступал лишь через узкие щели, и каждый вдох был ледяным, обжигающим легкие.

Алексей не знал, сколько они ехали. Полозья скрипели по снегу, кибитку швыряло на ухабах. Он сидел, вцепившись в жесткое сиденье, и чувствовал себя не князем, а почтовым тюком, который везут на сортировку. Без имени, без воли, без права голоса.

Наконец движение резко прекратилось. Снаружи послышались окрики, лязг металла – открывали ворота. Затем снова короткий рывок, и тишина.

Дверца распахнулась. В глаза ударил серый, слепящий свет петербургского дня.

– Прошу на выход, – голос капитана Толстого прозвучал сухо, как треск сухой ветки.

Алексей, щурясь, выбрался наружу. Ноги затекли и плохо слушались. Он поправил воротник шубы, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства, и огляделся.

Перед ним высилась громада Мраморного дворца.

Это был не дом. Это был каменный монстр, которого пытались укротить сотни маленьких человечков. Здание, задуманное как памятник любви Императрицы к своему фавориту, теперь, после охлаждения чувств, превращалось в памятник его гордыне.

Дворец был опутан строительными лесами, словно паутиной. Повсюду лежали горы гранитных глыб, укрытых рогожей, припорошенных снегом. Штабелями громоздились доски, бочки с известью, блоки розового тивдийского мрамора.

Здесь было шумно. Стучали молотки каменотесов, визжали пилы, слышалась грубая брань десятников, подгоняющих крепостных. Пыль – каменная, едкая – висела в воздухе, смешиваясь с морозным паром.

– За мной, – бросил капитан, не оглядываясь.

Они не пошли к парадному входу, который зиял черным провалом недостроенного портала. Офицер уверенно свернул в сторону, лавируя между кучами строительного мусора. Солдаты с фузеями шли по бокам от Алексея, отсекая его от суеты рабочих.

Мужики в грязных армяках, с лицами, серыми от пыли, шарахались в стороны при виде зеленых гвардейских мундиров и красных епанчей. Здесь, среди грязи и тяжелого труда, гвардейцы выглядели инопланетными существами – чистыми, сытыми, опасными.

– Поберегись! – гаркнули сверху.

Алексей инстинктивно вжал голову в плечи. На веревках спускали огромную бронзовую капитель. Она проплыла в воздухе, тяжелая и хищная, и с глухим звоном опустилась на снег в двух шагах от них.

Капитан даже не вздрогнул. Он подвел Алексея к неприметной двери в боковом ризалите. Здесь леса были уже убраны, и фасад сиял полированным гранитом.

Внутри пахло сырой штукатуркой и дорогим табаком. Странная смесь запахов стройки и жилья. Коридор был длинным, холодным, с высокими сводами. Пол еще не настелили – под ногами хрустела мраморная крошка и доски временного настила.

Вдоль стен стояли мраморные статуи античных героев, еще замотанные в мешковину. Они напоминали пленников перед казнью.

– Граф не терпит шума, но стройку остановить нельзя, – неожиданно произнес капитан, впервые снизойдя до пояснений. – Поэтому мы пройдем быстро. Не отставайте.

Они поднялись по черной лестнице на второй этаж. Здесь было теплее. Появились ковры, заглушающие шаги. Лакеи в ливреях с гербами Орловых стояли у дверей, вытянувшись в струнку. Страх был разлит здесь так же густо, как и запах извести внизу.

Алексей шел, чувствуя, как внутри натягивается струна. Это логово зверя. Зверя, который построил себе клетку из мрамора и золота, но от этого не стал менее опасным.

Капитан остановился перед высокими дубовыми дверями.

– Шпагу, – потребовал он, протягивая руку.

Алексей замер. Внизу, на улице, шпагу не требовали.

– Я сказал – шпагу, князь, – голос капитана стал жестче. – К графу с оружием нельзя. Таков порядок.

Алексей медленно отстегнул перевязь. Эфес холодил ладонь. Отдать оружие – значит признать свою беспомощность. Но выбора не было. Он вложил ножны в руку офицера.

– Ждите здесь, – Толстой передал шпагу солдату и скрылся за дверью.

Алексей остался стоять в полумраке коридора, под прицелом взглядов караульных. Он слышал, как за толстым дубом дверей кто-то ходит тяжелыми шагами.

Сердце колотилось о ребра. Сейчас решится его судьба. Или он выйдет отсюда свободным, или исчезнет в подвалах этого каменного лабиринта, и никакой Никита с пистолетами его не найдет.

Дверь приоткрылась.

– Заходите.

Комната была огромной и гулкой, как церковный неф. И такой же холодной.

Камин, в котором ревело пламя, пожирая березовые поленья, не справлялся с ледяным дыханием недостроенного дворца. Тепло умирало в двух шагах от решетки, растворяясь в сыром воздухе.

Григорий Орлов стоял у огня спиной к двери.

На нем был роскошный стеганый шлафорк из темно-вишневого бархата, наброшенный прямо на расстегнутый камзол. На ногах – мягкие турецкие туфли с загнутыми носами. Но этот домашний вид обманул бы только глупца: из-под полы халата хищно торчали ножны шпаги, с которой граф, похоже, не расставался даже в спальне.

Вокруг царил хаос. На инкрустированных столиках валялись карты, смятые чертежи, недопитые бутылки венгерского и какие-то тряпки. На стене висела коллекция трофейного оружия: ятаганы в драгоценных ножнах, кремневые пистолеты, черкесские шашки. Все это богатство было покрыто тончайшим слоем той самой вездесущей строительной пыли.

– Закрой дверь, – не оборачиваясь, бросил Орлов. Голос его был глухим, словно простуженным. – Дует.

Алексей повиновался. Щелчок замка прозвучал как приговор.

Орлов медленно повернулся. В неверном свете камина его лицо казалось высеченным из красного камня. Тяжелый подбородок, мясистый нос, глубокие складки у рта. Он постарел. Власть – тяжелая ноша, но её потеря давит еще сильнее.

В руке он держал тяжелый серебряный кубок.

– Алешка… – он криво усмехнулся, разглядывая гостя с головы до ног. – Князь Вяземский. А ведь я помню, как ты пешком под стол ходил. Твой отец, Петр, любил сажать тебя на плечи и кричать, что ты вырастешь гвардейцем.

– Отец желал мне добра, – осторожно ответил Алексей, оставаясь у порога.

– Добра? – Орлов сделал шаг вперед, шаркая туфлями по ковру. – Твой отец был умным человеком, но гордыня сожрала его раньше, чем тюремная лихорадка. Он забыл, чьей рукой кормится.

Граф подошел к столу, плеснул себе вина, расплескав красную лужу на столешницу. Алексею он не предложил.

– Я видел тебя вчера, – внезапно сменил тон Орлов. Его глаза, заплывшие, с красными прожилками, сузились. – Ты шептался с кем-то в галерее. Кто это был?

– Я не знаю, Ваше Сиятельство. Человек в маске.

– Не ври мне! – рявкнул Орлов, и эхо метнулось под потолок. Он с грохотом опустил кубок на стол. – Это шавка Панина? Или Воронцов подослал своего шпиона? Они думают, что раз Потемкин теперь греет постель Государыни, то старого льва можно пинать?

– Граф, я клянусь честью…

– Честью? – перебил Орлов, подходя вплотную. От него тяжело пахло вином, потом и дорогим табаком. – Нет сейчас чести, мальчик. Есть только страх и выгода. Твой отец тоже говорил о чести. А потом, когда подыхал в каземате, в горячке, всё бормотал про какие-то книги.

Алексей замер. Сердце ухнуло вниз.

– Книги? – переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал удивленно.

Орлов навис над ним, как скала. Его лицо было так близко, что Алексей видел поры на его носу и бешенство в глазах.

– Энциклопедия, – прошипел граф. – Французская зараза. Твой отец перед смертью бредил. В горячке он орал, что записал «истину».

Алексей молчал, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

– Ты знаешь, что такое «истина» в устах государственного преступника, Алеша? – Орлов криво усмехнулся, но глаза его оставались ледяными. – Это клевета. Гнусная, ядовитая ложь. Петр выдумал сказку. Будто бы я, спаситель Москвы, не чуму давил, а… – он брезгливо поморщился, подбирая слово, – …играл в политику на костях. Понимаешь?

Алексей осторожно кивнул.

– Безумие узника, граф?

– Именно! – Орлов ткнул в него пальцем. Перстень с крупным рубином сверкнул как капля крови. – Безумие. Но у меня много врагов… Они спят и видят, как бы очернить меня перед Императрицей. Если бредни твоего отца – какие-то письма, фальшивые счета, дневники – попадут им в руки, они не станут разбираться, где правда, а где горячка. Они используют это как оружие.

Алексей не отвел взгляда, хотя ноги его дрожали.

– Библиотека отца распродана, граф. Мы живем в нищете. Если там и было что-то, оно давно у букинистов. Я ничего не знаю ни о каких записях.

Орлов буравил его взглядом, пытаясь найти страх или ложь. Он тяжело дышал, раздувая ноздри.

– Не знаешь… – медленно произнес он. – Может быть. Ты выглядишь как испуганный щенок, а не как заговорщик. Но кровь – не вода. Петр был хитрым лисом. Он не мог уйти, не оставив капкан.

Орлов резко оттолкнул Алексея. Тот пошатнулся, но устоял.

Граф вернулся к камину, пнул полено носком туфли. Сноп искр взлетел в дымоход.

– Слушай меня, князь, – сказал он, глядя в огонь. – Сейчас в Петербурге смутное время. Потемкин лезет наверх. На Яике бунт. Императрица нервничает. Ей не нужны старые грехи. Если всплывут бумаги твоего отца…

Граф резко отвернулся и подошел к столу. Дрожащей рукой он плеснул себе еще вина.

– Я не могу этого допустить. Не сейчас, когда Потемкин дышит мне в затылок. Мне нужна чистота. Мне нужна тишина.

Он залпом осушил кубок и с грохотом опустил его на серебряный поднос.

– Я даю тебе три дня, князь. Перерой свой дом. Найди эту «Энциклопедию». Найди все, что царапал твой отец своей дрожащей рукой.

– А если я ничего не найду? – спросил Алексей, стараясь, чтобы голос не выдал его напряжения.

Орлов медленно повернулся. Теперь он выглядел не как пьяница, а как палач, оценивающий шею жертвы.

– Тогда я решу, что ты прячешь эти бумаги. Что ты ждешь цену повыше. А я, Алеша, очень не люблю, когда торгуют моей честью. Твой отец сгнил в каземате. Ты исчезнешь быстрее. И никто – слышишь? – никто не станет искать нищего щенка с Галерной улицы.

Он тяжело оперся руками о стол, нависая над картой империи, а затем медленно поднял глаза на Алексея.

– Три дня. А теперь пошел вон.

В коридоре капитан Толстой ждал его с каменным лицом.

– Ваша шпага, князь.

Алексей принял оружие. Знакомая тяжесть эфеса вернулась в ладонь, но уверенности это не прибавило. Против того, что задумал Орлов, сталь была бессильна. Здесь требовалось иное оружие, которого у Алексея не было: хитрость и отсутствие совести.

– Провожать не буду, – бросил капитан, теряя к гостю всякий интерес. – Дорогу найдете. И помните про срок. Граф не любит, когда опаздывают.

Алексей спустился по черной лестнице, едва чувствуя ступени под ногами. В голове пульсировала одна мысль: «Три дня».

Он снова прошел сквозь строительный хаос первого этажа. Теперь этот недостроенный дворец казался ему не просто зданием, а гигантским надгробием. Надгробием его юности, его спокойной жизни, возможно – его будущему.

Выйдя на улицу, он первым делом вдохнул ледяной воздух. После душного, пропитанного винными парами кабинета Орлова, мороз обжег легкие, прочищая мысли.

Кибитки, в которой его привезли, уже не было. Гвардия сделала свое дело – доставила «посылку» и исчезла. Орлов ясно дал понять: обратно добирайся сам, как простой смертный.

Алексей вышел за ворота стройки на Миллионную улицу. Ветер с Невы бил в лицо, швыряя колючую снежную крупу. Мимо проезжали богатые возки, спешили по делам чиновники, семенили разносчики. Жизнь шла своим чередом, и никому не было дела до молодого человека в потертой шубе, которому только что отмерили три дня жизни.

Он огляделся в поисках наемного извозчика. «Ваньки» – дешевые ямщики на своих крестьянских лошаденках – обычно дежурили на перекрестках.

Но взгляд его зацепился не за сани.

У афишной тумбы, делая вид, что читает объявление, стоял человек в сером суконном армяке. Обычный мещанин или приказчик. Но стоял он слишком неподвижно для такого мороза. И смотрел он не на текст, а поверх него – прямо на ворота Мраморного дворца.

Как только Алексей вышел, «серый» медленно отвернулся и пошел прочь, но не уходя далеко, а словно растворяясь в толпе, держась по ветру.

Алексей почувствовал холодок между лопаток. Это был не орловский стиль. Люди Орлова действовали нагло, как тот капитан. Этот «серый» работал чисто, профессионально. Так работала Тайная экспедиция. Глаза дяди Александра.

– Значит, меня пасут с двух сторон, – прошептал Алексей, поднимая воротник.

Он сделал шаг к перекрестку и тут же заметил вторые сани – простые розвальни, стоявшие чуть поодаль, у угла казарм Павловского полка. Возница в них дремал, надвинув шапку на глаза, но лошадь была не крестьянская – сытая, крепкая, готовая сорваться в галоп. Это были «частники». Люди Орлова.

Кольцо замкнулось.

Один зверь гнал его в капкан, другой – ждал, когда он в этот капкан попадет.

Алексей махнул рукой проезжавшему мимо бородатому мужику на скрипучих санях.

– На Галерную! – крикнул он, прыгая в сено. – Гони, брат, гривенник дам!

Извозчик гикнул, стеганул клячу, и сани рванули вперед. Алексей не оборачивался. Он знал: за ним едут.

Теперь у него не было выбора. Ему придется найти эту проклятую Энциклопедию. Не для Орлова. Для себя. Чтобы понять, какую цену заплатил его отец за правду, и стоит ли эта правда того, чтобы умереть за неё в двадцать два года.

Сани неслись сквозь метель, а Алексей сжимал эфес шпаги так, что побелели пальцы.

ГЛАВА 4. БУКВА «Б»

Дом встретил его тишиной, от которой звенело в ушах.

Алексей вошел в прихожую, сбрасывая с плеч тяжелую, промерзшую шубу. Кузьмич тут же возник из полумрака, принимая одежду трясущимися руками. Старик ничего не спрашивал – он служил слишком долго и знал: если барин вернулся из такого места на своих ногах, это уже благая весть.

Алексей прошел на кухню.

Никита и Семен сидели там же, где он их оставил. Казалось, они даже не шевелились, застыв в ожидании, как фигуры на шахматной доске. Только гора огарков в медном подсвечнике выросла, да воздух стал тяжелым, спертым.

При виде Алексея Никита резко встал, уронив скамью. Его огромная фигура заполнила собой пространство.

– Живой? – выдохнул он.

– Пока да, – Алексей подошел к столу и, не спрашивая разрешения, взял кружку Никиты. В ней была водка. Он сделал большой глоток, чувствуя, как огненная жидкость обжигает горло, выгоняя могильный холод Мраморного дворца. – У нас три дня.

– Три дня на что? – голос Семена сорвался на фальцет. Он вцепился в край стола побелевшими пальцами.

– Чтобы найти то, что спрятал отец. Орлов уверен, что существует некий «компромат». Он назвал это «бредом сумасшедшего» и «клеветой», но я видел его глаза, братцы. У него руки трясутся. Он боится этой «клеветы» до смерти.

Алексей обвел друзей тяжелым взглядом.

– Если мы не принесем ему бумаги через три дня, мы исчезнем. Без следа. Нас просто сотрут, как чернильную кляксу.

Семен закрыл лицо руками.

– Боже милостивый… Я говорил! Я знал! – запричитал он, раскачиваясь. – Это конец. Алексей, нужно идти к нему! Нужно падать в ноги! Сказать, что мы ничего не знаем, что мы готовы служить, что…

– Кому служить, Сеня? – перебил его Никита с мрачным презрением. – Мертвецам не служат. Если Орлов решил нас убрать, он уберет. Свидетели ему не нужны.

Никита повернулся к Алексею, и в его глазах загорелся злой, решительный огонь.

– Слушай меня, Лешка. К черту бумаги. К черту Орлова. У нас есть три дня. Это много. Лошади у нас найдутся. Продадим последние серебряные ложки, купим припасов – и в галоп. На Дон, к казакам. Или в Лифляндию, а оттуда в Пруссию. Мы с саблями управляться умеем, не пропадем. Лучше быть живым разбойником, чем мертвым князем.

Это был соблазнительный план. Бросить всё. Этот холодный, умирающий дом, долги, интриги, страшную тень отца. Просто бежать.

Алексей покачал головой.

– Не выйдет, Никита.

– Почему? Струсил?

– Потому что нас пасут, – жестко ответил Алексей. – Я видел их у дворца. За мной следили двое. Одни – орловские псы. Другие – «серые». Люди Шешковского или моего дядюшки. Они ждут, когда я сделаю ошибку. Побег – это признание вины. Нас перехватят на первой же заставе. Или пристрелят в лесу как беглых каторжников.

В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь треском догорающей лучины.

– Тогда что? – тихо спросил Семен, глядя на Алексея с надеждой обреченного. – Что нам делать?

Алексей сел на скамью и потер виски.

– Человек в маске на балу… Он сказал: «Ищи том "Б" Энциклопедии». Орлов сегодня потребовал найти бумаги и сам проговорился, что отец бредил Энциклопедией.

Он поднял глаза на друзей.

– Это не совпадение. Отец действительно что-то оставил. И это «что-то» спрятано здесь, в этом доме. В книгах, которые Никита не дал продать.

– В библиотеке? – Никита нахмурился. – Но мы же перетряхивали эти книги сто раз, когда искали, что заложить ростовщику. Там ничего нет. Пусто.

– Мы смотрели на книги как на товар, – сказал Алексей, чувствуя, как в нем просыпается азарт охотника. Страх уходил, уступая место холодному расчету. – А отец смотрел на них как на тайник. Орлов сказал, что это «клевета». Значит, отец записал правду. Я должен знать, за что убили моего отца. Я не отдам эти бумаги Орлову, пока не прочитаю их.

– А потом? – спросил Семен.

– А потом будет видно. Может, эта правда стоит того, чтобы ею торговаться. Или того, чтобы за неё драться.