Командир бомбардировщика - 5

Молодой штурман — тот самый, который позавчера смеялся над доской, — сидит напротив и, забыв про кружку, смотрит на Бурцева.

— А записать это как? — спрашивает он.

— Чего записать?

— Ну, приём этот. Как его в карту-то занесёшь?

Литвинов выходит из темноты, придерживая повязку у груди, и опускается у края света.

— А его не в карту, — говорит он. — Его в отдельную тетрадь.

— В какую тетрадь?

Литвинов садится, устраивает левую руку на колене.

— Есть у меня тетрадь, — говорит он. — Я туда пишу признаки. Не маршруты, не расчёты. Признаки. Что видел, чем отличил, где ошибся.

— И что там уже есть?

— Уже есть про то, что пожар может быть чужой и старый. Про то, что основания прожекторных лучей помогают проверить уход от батареи, но собственной точки на карте не заменяют. Про то, что компас врёт не сразу, а постепенно, и надо иметь запасную опору. — Он смотрит на Бурцева. — А теперь будет про яркое и тёмное.

Бурцев хмыкает.

— Так я ж не сам придумал. Мне капитан сказал.

— И запишем, что сказал капитан. Кто сказал — тоже часть признака.

Я сижу, пью свой кипяток и молчу.

Потому что вот это — оно.

Это то, что я не смог бы приказать. Приказом можно заставить вести журнал, и его будут вести, и он будет мёртвый, и через месяц там будут одни и те же переписанные фразы.

А сейчас люди у костра сами передают друг другу приём, и завтра его будет знать половина эскадрильи, и не потому, что велели, а потому что интересно.

— Литвинов, — говорю я.

— Я.

— Тетрадь у тебя одна?

— Одна.

— Сделай вторую. И отдай Бурцеву.

Бурцев поднимает голову.

— Мне-то зачем?

— Затем, что если тетрадь одна и лежит она у моего штурмана, то это тетрадь тринадцатого борта. А если их две и вторая у седьмого, то это уже общая практика.

— А если у меня в ней будет не то, что у него?

— Вот и прекрасно, — говорю я. — Тогда через месяц сядете вдвоём и поспорите. Из спора и выйдет третья тетрадь, правильная.

Литвинов смеётся.

— Павел Сергеевич, ты сейчас наплодишь нам писанины на всю зиму.

— Напложу, — соглашаюсь я. — Зато весной будет что почитать.

Я ухожу от костра около полуночи.

За спиной продолжается разговор: теперь спорят про то, можно ли применять приём Бурцева на воде, и кто-то доказывает, что нельзя, потому что вода блестит вся.

Ночь тёплая и звёздная — и это как раз то, что мне не нравится.

Я стою посреди поля и смотрю вверх.

Слой действительно уходит. Белова не соврала: там, где вечером висела ровная муть, теперь видны звёзды, и их всё больше. Между ними тянутся редкие полосы высоких облаков, подсвеченных снизу ничем, — просто чуть светлее черноты.