Путь, которого не было

Некоторое время мы изучали друг друга. Я нарушил молчание первым :— Здорово, поцы! Ну как вам тут?Они поёрзали.— Дядь, — сказал кучерявый, — а когда нас отпустят домой?От этого простого вопроса у меня внутри всё сжалось. Он спросил так, будто речь шла не о веках, а о том, чтобы выйти из душного кабинета. А я не знал, что ответить. Потому что сам не знал.

Я почесал репу, соображая, что ответить пацанам. Вид у них был самый типичный для зуммеров: лохматый застыл, будто его поймали в середине шага и забыли отпустить, а кучерявый смотрел так, будто ждал, что вот-вот появится табличка с вариантами ответов. Мне стало их жаль. Я прикинул, каково тут мне, а им, естественно, в сотню раз тяжелее.

Но ответил я так:— Домой? Тут вам такси не вызовут. Вы хоть представляете, где вы?

Лохматый и кучерявый уставились друг на друга, потом нервно оглянулись на дверь, словно ждали, что оттуда сейчас выйдет кто-то и подскажет, как отвечать на простейший вопрос.

Мне это начинало не нравиться. Я заподозрил, что это подставные ребятишки от чекистов.

Но я не успел развить свои параноидальные способности. Зуммеры как по команде повернулись ко мне. Я чуть не заикал. Теперь от их туповатого выражения не осталось и следа. Передо мной сидело два парня с серьёзными фейсами. Мне даже на минуту подумалось, что их подменили, пока я моргнул.

— Знаем, — ответил кучерявый. — Мы в прошлом. В Советском Союзе.

— И знаем, что вы, как и мы, из будущего, — тихо проронил лохматый.

Я аж поперхнулся. Минуту я смотрел на них, словно это были не мои современники, а представители внеземной расы. Причём разумной, в отличие от всех, кто тут был в НИИ. Потом уточнил, с чего они решили, что я тоже из будущего.

Они, немного волнуясь — словно покупали только что вышедший «Сталкер2», — наперебой затараторили, вываливая всё сразу. Оказывается, эти двое находились на Лубянке, когда меня впервые туда привезли. Они сидели в кабинете Капитонова и видели, как меня провели по коридору. Потом Капитонов выставил их за дверь — ждать машину до интерната. Они тёрлись в коридоре и слышали наш с Петровичем диалог.

Я потёр нос рукой и сказал, что в разведку с ними бы я пошёл. Они тихо посмеялись для виду, хотя видно было, что польщены.

Но моя паранойя медленно, но верно начала возвращаться. Как возвращается лень в рабочий понедельник после бодрых выходных. Мне казалось, что всё как-то слишком гладко. Было очень похоже на операцию моих друзей с Лубянки.

Я попросил тишины у пацанов, торжественно поднял указательный палец вверх и сказал, что сейчас у них будет сдача экзамена. Предмет — будущее.

Надо было видеть их рожи. Словно я сказал, что экзамен не по будущему, а по гипотезе Римана. Но возражать не стали. Этим они начали мне нравиться.

Почти полчаса я гонял их по своему времени, придумывая бредовые вопросы, ответы на которые мог знать только чел из 2024 года. Причём на некоторые даже я сам не знал чётких ответов. Поэтому узнал много нового.

В общем, сомнений к концу экзамена у меня не осталось — они из будущего.

В конце я заговорщическим шёпотом извинился, сказав, что иначе нельзя было — кругом шпионы и чекисты. Они молча закивали в ответ, радуясь, что прошли тест на пять с плюсом.

А дальше были двадцать минут не по моему плану. Ребята снова переглянулись, и кучерявый сказал, что они тоже хотят убедиться, что я не коллега усатого чекиста, и устроили уже мне тест на будущее. И надо сказать, я его провалил с треском. Ибо то, что знали они, моему поколению в 2024 году знать не приходилось. Не раз я чувствовал себя полным дубом, но под конец они всё же одобрительно закивали.

— Да, для динозавра вы явно много знаете, — восхищённо произнёс лохматый.

Вот так к «жмоту» и «падлюке» меня впервые обозвали «динозавром». Ну и 50е…

Теперь я узнал, что кучерявого зовут Ден, а лохматый отзывается на Паху. Их история укладывалась в схему, но схема эта всё равно давала трещину.Они записывали видосы в каком-то флэшмобе, где нужно было протопать пешком от Москвы до Великого Новгорода — и провалились в пятидесятые. Причём шли не вместе: один стартовал в понедельник, второй — в среду. А встретились уже здесь, через день, прежде чем их забрала сначала милиция, а потом чекисты.Это ломало мою теорию про скорость и синхронизацию. Если перемещение срабатывает на одиночных маршрутах, значит, дело не в движении как таковом. Значит, триггер где-то в другом месте.И ещё: они сознательно решили играть придурковатых, чтобы к ним было меньше вопросов. И сработало — даже Гладышев, по-моему мнению, лучший из чекистов, купился.

Я подивился, как эти пацаны дожимали роль глуповатых. Я-то сам нос к носу сталкивался с не лучшими представителями Комитета и знал, какой страх они умеют нагнать на молодёжь. Так что их выдержка меня прямо зацепила.Хорошо ещё, что большую часть времени они были под присмотром усача Капитонова. Тот и правда больше походил на рыбака, чем на следователя с Лубянки — и рожей, и повадками.И тут выяснилось: чекисты гоняли их по тем же самым вопросам, что и меня. Но добило меня другое. Кучерявый Дэн, оказывается, фанател от истории — особенно от эпохи сталинизма. Он прекрасно знал, на кого принято вешать все грехи за распад страны. И при этом не стал никого сдавать.— Понимаешь, — тихо сказал он, будто боялся, что стены подслушивают, — чёрт с теми, кто в этом участвовал, и с теми, кто сейчас эту линию тянет. Я прикинулся круглым двоечником, потому что представил, сколько невинных потом по шапке получат.Я хмыкнул. Вот за эту смекалку и совесть я бы ему твёрдую пятёрку поставил. И не по истории, а по жизни.

В общем, настала и моя очередь поделиться своими злоключениями. Я сделал это ровно за три минуты, опустив лирические описания, жалобы и географию. Упомянул только, что я — родственник Самого. Молодые раскрыли рты, словно я признался, что интернет придумал и на днях его отрублю навеки.

Потом так же кратко изложил свой план действий, как вернуться в своё время. Они прошарено в унисон кивнули головами и сказали, что теперь их от меня поганой метлой не отгонишь. На это я и рассчитывал.

И уже более детально я расписал, в какую игру нам придётся с ними играть. Игра называлась «Современное производство полимеров в 1950м». Сразу обозначил их роль: нужно делать всё то же самое, что они делали в двадцать первом веке — снимать видосы. Классные видосы. От этих видосов зависит теперь всё.

Они с азартом игроков в «Цивилизацию» согласились. Впервые за всё это время я почувствовал признак успеха. Я верил в них, верил в своих инженеров-помощников, верил прадеду. Дэн и Паха верили в меня.

Я сказал им, что они будут приняты на работу, встал из-за стола, прошел к двери и распахнув ее окликнул Якова Петровича и Арнольда Исааковича.

Будни человека между эпохами

Кинооператор появился на следующий день с утра. Или, точнее, на третий день от обещанного советской машиной "завтра". . Я оказался не в восторге от этой "расторопности", но должен признать, что в мое время он появился бы гораздо позже. Ну если бы, конечно, ему не заплатили несколько бумажек долларов.

От него исходил благоухающий аромат похмелья и я подумал, что если он встретится с Арнольдом Исааковичем , то они сразу станут закадычными друзьями..

Усами, харей и властной тональностью разговора, он отчаянно напоминал нашего престарелого режиссёра.

Но стоило мне назвать фамилию, как вся его спесь слетела и он тут же превратился в кроткого человечка, заглядывающего мне в рот. Он совсем мне не понравился, но приходилось работать с тем, что есть.

Вчера мы с командой проработали каждый пункт доклада для госкомиссии. Теперь взялись за исполнение задач. Тех, что я утвердил семью печатями. Несмотря на препятствия, Дэн и Паха были прикреплены к моему коллективу секретного проекта по полимерам.

Гладышев по дружбе шепнул мне, что наверху зуммеров пытались забрать. Но звонок прадеда прапрадеду всё решил. Это меня напрягло ровно так же, как очередной счёт за ЖКХ. Стало быть, ТАМ у меня теперь есть отчаянный враг — будет ставить палки в колёса. Ну и пусть ставит, коль ему невдомёк, что колёса у меня белазовские.

Надо признаться, работа над докладом для госкомиссии шла как по рельсам. Даже наш кинооператор, который в мобильной съёмке понимал примерно столько же, сколько в квантовой физике, под чутким руководством зуммеров наконец сообразил, что и как нужно отснять на плёнку. Они вообще сработались так, будто всю жизнь только и делали, что снимали доклады. Ещё немного и выдадут нам трилогию покруче «Властелина колец».

Рубенштейн и Достовалов днями корпели над задачами, которые я им поставил. Пытько начертил столько, что по его чертежам можно было не то что Рим — всю империю заново отстроить. Старичок-директор успевал всё это связывать воедино, а работяги из лаборатории и цеха, уловив суть, и правда гнали план пятилетки на максималках. В эти дни моё желание вернуться домой притупилось под натиском работы.

С утра я перечитывал и корректировал доклады, потом весь день носился как угорелый по маршруту «кабинет — лаборатория — цех». Постоянно звонил или отвечал на звонки, налаживая службу логистики. Домой меня привозили вусмерть уставшим, и я проваливался в сон без задних ног, едва коснувшись дивана.

Сначала был изготовлен макет нашего предприятия. Он вышел на столько огромным, что по нему можно было совершать велосипедные прогулки. Любому дураку было понятно, что ни в одни двери он не влезет. Даже в кремлевские. Пришлось ломать голову. Сначала было предложено уменьшить его раз эдак в десять, но я отрицательно покачал головой. На этом все наглядно. Один из работяг пробившись ко мне на совещание предложил сделать составной макет. Идея зашла и через пару дней - такой макет был готов.

Первая съёмка макета пошла, как и положено всем первым съёмкам — криво, косо, но без лишних разборок. Оператор привычно метался вокруг конструкции, размахивал руками и шипел, что света нет, ракурса нет, а есть только стыд и позор для советского кинематографа

Я буркнул себе под нос, что с такой съемкой нас попрут до двенадцатой версты, но Дэн и Паха уже не слушали. Они двигались так, будто между ними вообще не нужно слов: Дэн присел у ближнего угла, прищурился, прикинул что-то в голове и коротко махнул рукой — Паха тут же подхватил кусок белой жести, валявшийся рядом, и пристроил его как отражатель, будто это не металлолом, а профессиональный лайт-диск.

Дэн крутил головой, выискивая нужный угол, и наконец замер, удовлетворённо кивнув: теперь стыки деталей легли в кадр ровно. Оператор на секунду задержал дыхание, будто хотел рявкнуть, но передумал — видно, признал, что пацаны знают, чего хотят.

Паха тем временем возился со штативом — старые винты едва держали, но он упрямо подгонял положение камеры, чтобы не было тряски. Оператор подошёл, молча подкрутил один из винтов, коротко бросил: «Держи», — и отошёл, давая место.

Я стоял и смотрел, как эта странная тройка — ворчливый оператор и два пацана из будущего — без лишних слов латает дыры в съёмке. Ладно, пусть делают как знают. Нам не «Оскар» получать, нам макет показать.

Самое сложное оказалось не в съёмке, а в монтаже и озвучке. И тут я впервые по-настоящему почувствовал разницу эпох. Дэн и Паха творили магию там, где у советских киномонтажеров просто не было инструментов. Молодёжь всё сделала на высшем уровне — чётко, без лишней суеты, будто собирали не отчёт для госкомиссии, а трейлер к блокбастеру. Я пару раз пересматривал пятнадцатиминутный ролик и каждый раз ловил себя на мысли, что на экране делается история.

Тем временем первые два пробных станка были готовы, но материал так и не доставили. Пришлось мне буквально обрывать все телефонные линии Я говорил предельно вежливо — настолько, что у собеседников по ту сторону провода, наверное, уши в трубочку сворачивались. А они всё твердили про «делаем всё возможное», будто это заклинание, которое само привезёт вагоны. В итоге снова пришлось просить помощи у Василия Иосифовича. Без его звонков эти «возможности» так и оставались словами.

Чем ближе подступал день доклада, тем острее я чувствовал,что время на подготовку критически мало. В пятницу — доклад, а первые материалы пришли только в субботу. Пришлось выкручиваться и просить всех отработать ближайшие выходные. К моему удивлению, все согласились , будто я не про сверхурочные говорил, а звал на шашлыки.

Пока в цеху отливали первые пробные детали, мы с троицей моих инженеров обсудили небольшую мою идейку и фрезеровщики в цеху принялись к ее исполнению.

По классике жанра первые вылитые детали оказались бракованными. Мы никак не могли понять, что идёт не так. Раз за разом что-то не складывалось. Пришлось выбивать дополнительное оборудование, чтобы наконец выявить проблему. Третий и четвёртый станки ввели в эксплуатацию во вторник. И вот на них всё пошло как надо.

Это был настоящий триумф моего НИИ. Даже чекисты, что всё время сновали по пятам за мной и зуммерами, выглядели счастливыми. Словно мы не детали изготовили, а объявили победу коммунизма во всём мире и теперь все идём на пикник. Арнольд Исаакович настолько растрогался, что опустошил свой неприступный сейф, и мы выпили по напёрсточку отличной янтарной жидкости.

Но это было только начало. Я коротко кивнул Достовалову и двум работягам. Через час перед нами лежали три полипропиленовые трубы. Я быстро объяснил всем присутствующим свою идею и тут же спаял трубы паяльником, мастерски изготовленным нашими работягами.

Это были овации. Оставалось только решить проблему с первыми станками, но я уже знал — мы успели.

Все вокруг радовались, обнимались, поздравляли друг друга и меня. Я на автомате улыбался, отвечал на поздравления, но был словно чужим на этом празднике. Три недели, когда я был так погружён в работу, что она будто стёрла само ощущение моего времени, пролетели как фанера над Москвой.

И вот теперь на меня снова нахлынула жажда вернуться домой. Как ни приятно было здесь находиться, среди всех этих замечательных людей, — это было не моё время.

Но мне пришлось притворяться и играть свою роль до конца. Ради этих людей, что не подвели и верили в проект до конца.

Я объявил:— Сегодня доводим доклад до ума. Завтра, собственно, сам доклад. А в понедельник, что бы там комиссия ни решила, мы всё равно отпразднуем наш успех. Все вместе.

Эта речь пришлась по душе рабочим. А вот Гладышеву, Арсению и двум чекистам она совсем не понравилась. Будто я не про застолье говорил, а предлагал подписать коллективную ноту протеста правительству.

После обеда я вызвал к себе в кабинет своих инженеров, Паху, Дэна, кинооператора и Арнольда Исааковича. Поколебавшись секунду, я пригласил и Петровича. Как-никак он вообще инициатор этого проекта.

Когда все расселись, я коротко разложил по полочкам, как пройдёт доклад. Докладчик — я, а мне нужны будут помощники. Дэна я взял себе в поддержку, а Пахе поручил готовить видеоматериал о производственных мощностях. Про себя подумал: пусть не чувствует себя лишним. Так же взял Достовалова и Гладышева

Петрович был так удивлён, будто ему не задачу поручили, а вручили орден от имени Шерлока Холмса.

— Вы и сделал этот день, — быстро пояснил я ему и всем остальным. — Если бы не ваш запал и ваша справедливость, я бы сейчас не докладывал, а сидел в подвалах вашей «замечательной» конторы.

Весь остаток дня мы гоняли доклад по кругу, разбирая каждую фразу. Это должна была быть пушка. Ну, если, конечно, старики вообще не уснут на первом предложении. Так, по крайней мере, думал я.

Доклад был назначен на 11 часов, и до этого времени все материалы, макет и образцы продукции должны были быть доставлены на место. Петрович взял логистику на себя и я подивился его хватке. Ему б не в конторе торчать, а транспортными проблемами страны заняться.

В общем, к вечеру я остался доволен и сказал, что все свободны.

Впервые за последние три недели я оказался в своей квартире так рано — в семь вечера. Я слонялся из угла в угол, будто в чужом месте, и не знал, куда деть руки.

Анна Степановна зашла на пять минут, искренне удивившись, что я уже приехал. Поинтересовалась, не случилось ли чего, и ушла, пообещав утром принести свежие пирожки.

Я открыл холодильник, попялился на пустые полки, потом машинально поставил чайник на плиту. В голову лезли мрачные, тяжёлые мысли, и они меня самого удивляли.

Я находился в этом времени уже больше месяца. А если время в 2024 году течёт так же, то это совсем неприятный сюрприз. Банкиры, наверное, уже наложили арест на ипотечную квартиру, заблокировали все карты. Мозг сам собой прокрутил эту безрадостную картину: вернусь обратно — ни квартиры, ни денег…

Ничего.

И тут сам себе удивился: а чего меня тянет туда, как в трясину? Семьи нет. Девушки нет. Друзья… Я задумался: кого из них вообще можно считать настоящим? Пожалуй, только Серёгу. И всё.

А голосок внутри начал шептать: «Здесь у тебя всё — должность, признание, работа, фамилия. Здесь мы свернём горы. А там — долги, на работе косо смотрят, всё рушится».

Я налил чаю, уселся в кресло и спросил сам себя: «Что же я на самом деле хочу?»

Ответа не было. Зато было странное чувство — будто я стою на развилке, а таблички на столбах написаны то ли на иврите, то ли на рунах. Один путь — туда, где долги, ипотека и равнодушные лица на работе. Другой — сюда, где пахнет настоящей колбасой, где Петрович ругается на логистику, а пацаны из будущего знают, как снять кадр так, что даже комиссия не уснёт.

Я один глоток и подумал:«Завтра будет доклад. Сначала разберусь с ним. А потом уже решу, куда сворачивать».

За окном зажёгся фонарь, будто подмигнул: «До утра далеко. Но ты справишься».

Я хмыкнул про себя, глядя на этот фонарь. Да уж, справится. Если только кто-нибудь завтра не решит, что макет лучше смотрится в разобранном виде. Или если Гладышев не заявит, что видео это буржуазная зараза, и мы все тут под статью подпадаем.

Чашка в руках была тёплой, и это, пожалуй, единственное, что сейчас не требовало от меня решений. Даже чайник, и тот будто смотрел на меня с каким-то снисходительным видом: мол, «ну что, герой, опять в омут?»

Я покосился на него, но вслух ничего не сказал. Не до разговоров. Да и что тут скажешь — я не герой. Просто человек, который случайно застрял между эпохами и теперь должен убедить комиссию, что спаянные трубы это прорыв, а не самодеятельность.

Фонарь за окном снова мигнул — то ли смеялся, то ли сочувствовал.

Ладно. Завтра доклад. А сегодня — чай. И никаких судьбоносных решений. По крайней мере, до первой чашки.

Пластик против стали

Арсений и Петрович привезли меня в Кремль к восьми утра. Здесь нас уже ожидали все мои помощники — с таким видом, словно их первыми запускали в полёт на солнце.

Тут я был впервые. Да что там — в своём времени я и вовсе пару раз только из окна машины мельком видел кремлёвскую стену. Честно говоря, на меня не произвело никакого впечатления это каменное величие. Пока нас трижды проверяла охрана, пока мы топали до нужного кабинета, я не обращал ни на что внимания. Раз за разом прогонял текст доклада в голове.

По моей задумке в оставшееся до доклада время мы должны были собрать макет, установить импровизированный экран для видео-презентации, приготовить образцы продукции и закрепить финальную репетицию самого доклада. Наивный. Естественно, всё пошло наперекосяк.

В кабинете, куда нас привели, даже не пахло нашими вещами — теми самыми, которые Гладышев вчера распорядился доставить сюда. Я стоял как вкопанный и не верил своим глазам. Рядом, словно его изваяли из воска, застыл Петрович. Впервые я увидел его ошарашенную физиономию.— А где всё? — пришлось мне его встряхнуть. — Макет и всё остальное?А про себя подумал: «Ну хоть стулья на месте. Уже можно считать, что день задался».

После моих слов Петровича словно ветром сдуло. Я даже не успел голову повернуть, а из коридора уже неслись топот и крики — будто тут был не Кремль, а самый лютый базар.

Дэна вообще ничего не смущало, и он с видом архитектора спокойно глазел по сторонам. Зато Достовалов выглядел растерянным, будто ему обещали экскурсию по достопримечательностям, а привезли в кабак. И теперь он решал, что заказать: кружку пива или стакан виски.

Я, наверное, выглядел не лучше. Во всяком случае, мне казалось, что полы Кремля вот-вот уйдут из-под ног. Мозг лихорадочно заработал, но сначала выдавал только один файл: «Всё пропало». Чуть позже его функции расширились до двух новых: «Что делать» и «Звонить Василию». Больше он ничего не мог предложить. И это меня расстроило.

Но всё разрешилось очень быстро. Оказалось, вещи никуда не делись — они так и стояли в грузовике, который их доставил. Кремлёвские ребята отказались разгружать: «Нет приказа». А охрана поставила машину на спецстоянку — там она и пропылилась всю ночь.

Потеряв полчаса времени и грамм триста сожжённых нервов, мы принялись за дело с таким энтузиазмом, будто учили весь учебник по химии в ночь перед экзаменом, перед этим ни разу за год в него не заглянув.

До одиннадцати мы всё успели. Даже с учётом накладки.

Вчера, выбирая себе помощников, я не сообразил, что Дэн ни бум-бум в советских камерах и воспроизвести съёмку не сможет. Гладышев отдал распоряжения, и в половине одиннадцатого к нам доставили насмерть перепуганную усатую рожу нашего кинооператора.

Судя по запаху, он вчера вечером нехило так отметил конец подготовки, но выглядел как стекло. Видимо, на его организм так подействовали ребята с Лубянки, приехавшие к нему с утра с одной фразой: «Собирайтесь быстро, вас ждут в Кремле».

Я мысленно хмыкнул, глядя на его серую харю, которая медленно начала становиться розовой, когда он узнал, в чём дело.

К назначенному времени кабинет начал наполняться. Вот зашёл тип в очках, с небольшими усиками — ну прямо какой-нибудь «Дон Педро». Он важно кивнул в нашу сторону и уселся за стол. Где-то в интернете я видел его фотку, но не мог вспомнить, кто это такой.

Дэн в слепом изумлении таращился на него. Видимо, узнал его наш любитель истории. Надо будет потом спросить, кто это, освежить, так сказать, память.

Мало-помалу кабинет наполнялся. Все они расселись по обе стороны стола. Место во главе пустовало. Госкомиссию представляло аж одиннадцать человек. Добавь ещё одного — и можно звать их апостолами. Пусть несут мой проект в массы.

Время начала затягивалось. Стрелки часов уже перевалили за двадцать минут, но доклад ещё не начался. Я не мог самолично его начать, ждал команды, но её не поступало. И я не мог понять, в чём дело.

Апостолы тихо переговаривались между собой, но делали это все разом, и я слышал только гул голосов — как в игре «Что? Где? Когда?», когда знатоки верещат все разом и не разобрать, чего они там несут.

Я начинал нервничать, ибо мой запал вдруг начал сыреть и мог вообще потухнуть. Я громко кашлянул, пытаясь привлечь к себе внимание, но на меня обращали внимания не больше, чем на штору на окне.

По вытянутому лицу Достовалова я понял, что он тоже перегорает. Даже зуммер занервничал, а ведь его роль в докладе была второй после моей. И только подполковник выглядел так, словно стоит в очереди в театр и точно знает, что представление не начнут без него, потому что он — главный герой пьесы.

Наконец гул затих, и лысоватый, до боли узнаваемый человек, поднялся с кресла, только открыл рот, чтобы дать старт докладу и тут дверь отворилась. Вошёл тот, кого я не ожидал здесь увидеть. Василий Сталин.— Извините меня, товарищи, — громко и чётко произнёс он, глядя на прокисшие лица старой гвардии, — но я тоже в комиссии. Вот документ.Он коротко поздоровался с нами и сел с краю стола, ближе ко мне. Лысоватый холодно кивнул Василию и приказал нам:

— Времени больше ждать нету. Начинайте.

Я выступил вперёд. На меня устремились двенадцать пар глаз, словно я был магом и сейчас начну эффектное представление по превращению обычного человека в преданного коммуниста.

И тут случилось то, чего я не учёл. Я смотрел на эти лица и вдруг осознал: это переломный исторический момент для страны, в которой я никогда не жил. Независимо от того, пройдёт ли проект одобрение или его спрячут под сукно как неэффективный или дорогостоящий. Независимо от того, смогу ли я вернуться в 2024й или останусь здесь навсегда.

И от этого, клянусь вам, весь текст, который я знал наизусть, вдруг испарился из головы, как застройщик из нулевых, исчезает с деньгами дольщиков. Я стоял как истукан и не мог вымолвить ни слова.

Время затягивалось. Я был в каком-то оцепенении: всех видел, но не мог сказать ни слова. Сбоку послышался чуть слышный стон отчаяния Петровича.

Я видел, как нахмурились лица комиссии — кроме Василия Иосифовича. Он то ли понял моё состояние, то ли ему просто надоело ждать — и поднял руку, чтобы что-то сказать. Но именно эта поднятая рука, как у судьи перед стартом забега на стометровку, вывела меня из ступора.