Эхо забытых рун

— Внимание, — сказал я, не оборачиваясь, — впереди, в трёхстах метрах, всадник. Один. Конь — не загружен. Человек — нейтральной ауры. Скорее всего, охотник или странник.

Конан рядом со мной улыбнулся. Он, кажется, уже привык к тому, что его новый названый брат — маг, который видит мир иначе, чем все остальные. Но — не привык к тому, что этот маг половину дороги молчит, глядя в пустоту перед собой, и половину — разговаривает с волком, которого, по его собственным словам, он не считает зверем, а считает — напарником.

— Орис, — спросил он, — ты когда-нибудь бывал в столице?

— Нет. А что?

— Просто подумал, что тебе понравится. Там много красивых мест. И много магов. И много магии. И — есть бульвар Менестрелей. Я тебе покажу.

— Звучит заманчиво. Но сначала — море. Тэмриль. Дядюшка Йон. И, надеюсь, свой домен.

— Свой домен, — повторил Конан, словно пробуя слово на вкус. — Звучит как начало хорошей баллады. Может, я напишу о тебе.

— Напиши лучше о нас всех, — усмехнулся я. — О кузнеце, алхимике, орчанке-поваре, менестреле с лютней древних — и о маге, который ещё даже не сдал последний экзамен.

— И о фургоне-кузнице на колёсах, — добавил Хинк. — Без фургона это всё не та история.

— И о фургоне, — кивнул Конан.

Караван шёл ровно. Часов через пять мы свернули к небольшой таверне у дороги — «Белый олень», последняя перед открытыми полями Хейрона. Здесь, по словам убитого Конаном наводчика, и должна была быть засада. Но таверна была тиха — слишком тиха, как мне показалось. Двор пуст, коновязь — только две старые крестьянские лошади. Из трубы шёл дымок — слабый, как от догорающего очага. Никаких запахов, кроме лошадиного и дымного духа остывающих углей.

Я послал Серебристого обнюхать окрестности. Волк бежал по кругу, всё расширяя его; я смотрел его глазами — и не видел ничего. Никаких аур засады, никаких тёмных пятен магии, никаких «нагретых» мест, где людям было бы удобно ждать в засаде. Пусто. Совершенно пусто.

— Здесь чисто, — сказал я лэр Ренгарду, когда он подъехал ко мне. — Если засада и была — её сняли. Либо наводчик соврал, либо ворам передали, что добыча знает про нападение.

Лэр Ренгард долго смотрел на таверну, потом — на меня. Я впервые увидел в его водянистых глазах что-то, кроме пустоты: интерес. Тонкий, осторожный, как у человека, который только что понял, что собеседник — умнее, чем он думал.

— Хорошо. Тогда — короткая стоянка на час. Накормить коней, размять ноги. И — вперёд. К вечеру должны быть в Хейроне. — Он помолчал и добавил, почти неслышно: — Спасибо, разведчик.

Я кивнул. Это было больше, чем я рассчитывал услышать от Ренгарда за весь переход. Он развернул коня и поехал назад — раздавать приказы.

Караван остановился. Купцы зашли в таверну — пить то, что осталось; наёмники делали вид что патрулируют, но на самом деле слонялись из угла в угол; наши — расселись под старым дубом у самого тракта, на вытоптанной траве, в тени, которая ещё не успела стать жаркой. Лисса достала из фургона остатки вчерашнего пирога с мясом — Рен испёк его на жаровне из остатков ячменной муки и северной оленины; Хинк — флягу с настойкой, которую он гнал сам, на хмельной основе и корне лапчатки; Конан — лютню. Тихо, чтоб не собирать толпы, он наигрывал что-то лёгкое, северное, и грустное. Я слушал и не слушал — и то и другое одновременно, как умеют только люди, у которых одна половина головы слушает, а другая — сторожит.

Я смотрел, как плывут по небу два солнца — малое оранжевое и большое жёлтое — и думал о том, может быть, и впрямь будет свой домен у моря. Свой дом, своя кузница — теперь уже для меня и моих людей. Свой тихий уголок, где можно будет читать и изучать древние книги, варить зелья и обучать Лиссу боевой магии. Где Конан будет приходить, с лютней, с новостями, и где мы будем сидеть у очага и вспоминать Сумрачный тракт — как вспоминают молодость: с усмешкой, с грустью, с благодарностью.

А может — и не будет тихого уголка. Может, судьба закинет нас всех в самую гущу событий, о которых потом будут слагать баллады. И Конан, при дворе императора, споёт «Балладу о дороге к морю» — о кузнеце, алхимике, орчанке и маге, которые вместе прошли Сумрачный тракт и не свернули. Может, его будут петь в тавернах от Веолдора до Края Света. А может — не будут петь вообще, и мы все исчезнем в какой-нибудь безымянной стычке у какой-нибудь безымянной переправы, и никого это не взволнует, кроме тех, кто нас знал.

И то и другое — одинаково возможно. Это — магия дороги: не знаешь, что ждёт тебя за следующим холмом. Это — проклятие дороги: тоже не знаешь.

— Орис, — тихо позвал меня Конан. — Ты опять ушёл в себя.

— Прости, — я улыбнулся. — Думаю о будущем.

— Будущее — это хорошо, — кивнул он. — Главное, чтобы оно было.

Я посмотрел на него. Он улыбался. Светлые волосы струились по плечам, голубая рубашка светилась в солнечных лучах, и весь он был — как картинка из детской книги о дальних странах: высокий, светловолосый, с мечом на поясе и лютней в чехле, притороченном к правому боку седла. И взгляд — ясный, простой, прямой, как у всех северян, которых я знал. У северян взгляд либо такой — либо никакой; средних вариантов не бывает.

— Будет, — ответил я. — Обязательно будет.

— Тогда поехали, — сказал он и поднялся. — Караван ждёт.

Я свистнул Ветру, вскочил в седло. Лисса и Хинк — на своих конях. Конан — на Соколе. Мы выехали на тракт, и за нами, ровно и чётко, двинулся весь караван: купцы на повозках, наёмники верхом, маги в мантиях в центре строя, гномы-кузнецы — на отдельной повозке со своими инструментами. Десять телег, груженных тюками с северной шерстью и бочонками с мёдом; четыре фургона с купцами и их слугами; двадцать всадников охраны в ламинарных доспехах; три мага-наблюдателя в дорожных мантиях синего, серого и белого цветов. Всего караван растянулся метров на двести, и, глядя на него с аванпоста, я в первый раз подумал, что это — уже маленькая армия, а не просто обоз торговцев.

Сумрачный тракт кончался. Чёрные ели расступались, сначала неохотно, потом — широко, как расступаются перед гостем хозяева, узнавшие его. За последним перелеском открылись поля Хейрона золотые и тихие, словно застывшие в полуденном покое; тут и там по ним были разбросаны крестьянские избы, окружённые садами, будто сама земля заботливо укутывала людские жилища цветущей зеленью. К вечеру караван без приключений вышел на последний перегон перед столицей. Леса вокруг поредели, сменившись невысокими холмами с виноградниками и пасеками. В воздухе пахло мёдом и нагретой землёй — так, как не пахнет ни в одном другом королевстве; этот запах Хейрона я запомню на всю жизнь. Я ехал рядом с Конаном, который всё это время не переставал рассказывать мне о столице: о дворце императора — длинном, двухэтажном, из тёплого розового камня, с медной крышей, позеленевшей от двухсот зим; о бульваре Менестрелей, о магической библиотеке — первой по величине в империи, с окнами, выходящими на залив; о башне Архимага Саргена — той самой, чьё имя я слышал в Академии не один раз. Башня была, по его словам, чёрная, узкая, в семь этажей, с балконом на верхнем, на который Архимаг выходил по утрам — пить чай и смотреть на залив.

Слушая его, я поймал себя на том, что впервые за долгие недели не думаю о гильдии, о дипломе, о ста золотых. Думаю — о городе, который никогда не видел, и о людях, которых никогда не встречал, но которые, быть может, ждут меня. Это — была новая мысль, и она мне нравилась.

Солнце клонилось к закату, когда я наконец решился.

— Конан, — сказал я. — Твоё предложение о названом братстве. Я принимаю.

Он резко повернулся ко мне в седле. Лицо его на секунду застыло — а потом расплылось в широкой, мальчишеской улыбке, и в этой улыбке проступил тот Конан, которого я никогда не видел, но догадывался о его существовании: Конан — не менестрель, не конунг, не воин, а — мальчишка с северного побережья, который однажды утром проснулся и понял, что мир больше, чем его деревня, и пошёл — смотреть.

— Серьёзно?

— Серьёзно. С условием. О нём — с глазу на глаз, когда останемся одни. Условие пустяковое, но важное.

— Договорились. Когда остановимся на ночлег — найди меня.

В тот вечер караван встал у большой таверны «Золотая лоза» — уже на хейронских землях, всего в дне пути от столицы. Это была таверна иного пошиба, чем «Трезвый гном» или «Белый олень»: чистая, свежевыбеленная, с виноградными лозами по стенам, с двором, вымощенным плоским камнем, и с коновязью — медной, начищенной, с кольцами для шестнадцати коней. Хозяин — хуман пожилой хейронец с серебряной серьгой в левом ухе — встретил нас поклонами и отвёл нам комнаты, на втором этаже, с окном, выходящим на закат.

Потом мы совершили сам ритуал. У Конана, в его походном мешке, был маленький, окованный серебром ларец, в котором он хранил клановые знаки: тонкие серебряные браслеты, с выгравированным на внутренней стороне знаком Северного медведя — головой медведя, повёрнутой влево, с тремя точками под ней, означающими, по его словам, «трёх матерей клана». Браслетов в ларце было семь, и один из них он и надел мне на запястье — на левое, на сухожилие, плотно, чтобы не спадал. Серебро было прохладное и тяжёлое, и я почувствовал, как оно, будто узнав меня, чуть-чуть нагрелось.

В обмен я снял с шеи свой рунный амулет малого света — самодельный, на тонкой серебряной цепочке, с тремя рунами: «озарение», «удержание», «путь». Я сделал его на третьем курсе, на лабораторной, по ошибке — должна была получиться простая зажигалка для свечей, но получился амулет, который, как выяснилось, светил тёмной ночью и помогал идти, если человек заблудился. Конан принял его, посмотрел на руны, провёл пальцем по каждой — и молча надел на шею.

Больше мы ничего не сказали. Братство, по северному обычаю, не обсуждают — его совершают. Я вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и остановился на секунду, прислушиваясь. За дверью было тихо. Я слышал, как Конан подошёл к окну, как открыл его, как вдохнул — глубоко, медленно, — и как тихо, почти про себя, наиграл на лютне древних три ноты. Три ноты поднялись в вечерний воздух — и я их слышал даже сквозь дверь, и они были — как три маленьких огня, зажжённых в тёмной комнате.

Лисса и Хинк не задавали вопросов, только кивнули, когда увидели браслет. Хинк посмотрел — и молча протянул мне флягу с водой. По их молчанию я понял, что теперь я — не просто Орис. Я — Орис Менлор, названый брат конунга клана Северного медведя. А это, в глазах многих, уже кое-что.

На следующее утро караван подошёл к столичным воротам. Стены Хейрона были из тёплого розового камня — того самого, из которого, по словам Конана, был построен и императорский дворец; камень этот, по имперскому указу, возили только из одной каменоломни, в часе езды к югу, и больше — ниоткуда. Стены были невысокие, в три человеческих роста, с четырьмя башнями по углам, и — медными воротами, отполированными поколениями рук, так что они блестели на солнце, как два огромных щита. Над воротами, на штандартах, развевались два флага — имперский, чёрно-золотой, с имперским орлом, и хейронский, синий с серебряным волком, стоящим на задних лапах.

Я остановил Ветра на пригорке, обернулся — и посмотрел на свой маленький отряд, шедший впереди каравана. Рен на козлах фургона, в кожаном фартуке, с трубкой в зубах, дымок от которой уходил вправо, в набегающий ветер; Хинк рядом, с большой сумкой травника на левом плече и кинжалом-заточкой на правом боку, и лицо у него было — спокойное, как у человека, который сделал своё дело и теперь может смотреть, как его делают другие; Лисса — в лёгком кольчужном доспехе, с коротким мечом и аурой, светящейся так, что мне приходилось прищуриваться, хотя я привык; Конан — на Соколе, с лютней древних в кожаном чехле, со светлыми волосами, развевающимися на ветру, и с серебряным браслетом — моим — на правом запястье.

И я — на Ветре, в легком кожаном доспехе, с магической сумкой, в которой лежали: учебник «Магические искусства», книга «Некромантия», медная трубка из Дамерских руин, меч гномьей работы, одиннадцать флаконов зелья Молодильного гриба, тридцать качественных заготовок артефактов, амулет-переводчик, запасной амулет левитации, дамерские блоки непонятного назначения — и несколько медяков мелочи. И — на левом запястье, плотно, не спадая — серебряный браслет клана Северного медведя.

Кем я был вчера? Магом без диплома, с тремя монетами в кармане.

Кем я стал сегодня? Командиром авангардной разведки, названым братом конунга клана Северного медведя, идущим в столицу империи к императору. Идущим — с братом и тремя друзьями, фургоном-кузницей, лютней древних — и книгой «Некромантия» в магической сумке.

Кем я буду завтра?

Об этом я ещё не знал. Но я знал одно: я иду туда не один. Со мной — брат. Хинк. Лисса. Конан.

Ворота Хейрона открылись за час до полудня, когда маленькое оранжевое солнце уже перевалило зенит, а огромное жёлтое только-только выползло из-за крыш западного холма. Два света легли на розовый камень стен — один рыжий и горячий, второй бледный и водянистый, — и от этого камень стал болезненно-живым, как будто дышал.

Медные ворота — именно медные, с зеленоватыми подтёками патины в складках чеканных волчьих голов. Серебряный волк на синем хейронском стяге скалился над нашими головами, а выше, на имперском чёрно-золотом полотнище, орёл смотрел сквозь нас — куда-то на восток.

Я считал. Четыре башни. Три человеческих роста в высоту стены. Двенадцать стражников у ворот — восемь в синих плащах с волком, четверо в чёрно-золотых, с орлом. Все при копьях, у двоих — арбалеты. На арбалетах болты с серебряными наконечниками. Это не для людей. Это для тех, кто иногда выходит из порталов.