Эхо забытых рун

Через три часа, точно определив направление с помощью моих призванных зверюшек —летучих мышей — мы вышли к цели.

Глава 15

Склеп стоял словно вросший в пригорок — большое каменное строение в виде куба, с одной только овальной дверью в передней стене. Куб этот был не из простого камня, а из чёрного базальта, и каждый блок был пригнан к другому так плотно, что между ними не пролезло бы лезвие ножа. Лишайник на стыках — единственный намёк на время. Ему было, должно быть, лет пятьсот, не меньше.

Воздух здесь был другим. Тише. Гуще. Словно кто-то большой и недовольный держал ладонь над поляной и не давал ей дышать в полную силу. Лошади остановились в двадцати шагах от гробницы и дальше идти не захотели — мы их и не заставляли.

Дверь переливалась синеватым светом. Это было охранное плетение — старой школы, я узнал его сразу по характерному рисунку: кольца внутри колец, как годовые слои у дерева. Свет был ровный, не мигающий — значит, плетение полностью заряжено и ни разу не срабатывало за все эти века. Хороший знак — значит, гробницу ещё не грабили. Плохой знак — значит, я буду первым, и никто не проверял, что внутри.

— Ждёшь здесь, — сказал я Лиссе. — Я и Хинк спускаемся. Если через четыре часа не выйдем — уезжай к брату и поднимай тревогу в гильдии.

Лисса хотела возразить. Я видел это по её лицу — по тому, как дрогнули её губы, по тому, как она опустила руку на рукоять меча. Но она была умной орчанкой. Она кивнула.

— Четыре часа, — сказала она.

— Четыре часа, — подтвердил я.

Создал заклинание «малый магический взлом». Это плетение — одно из первых, чему учат в гильдии. Я сплёл его привычным движением — три кольца, восемь нитей, замыкающий узор — и направил на дверь. Слабая вспышка — синяя, холодная — и дверь медленно, без скрипа, отворилась внутрь. Повезло: заперта была только магически. Отмычки нам бы не понадобились.

Из проёма пахнуло затхлым воздухом, старым камнем и чем-то ещё — не запахом, а ощущением, как будто кто-то долго, долго стоял в темноте и ждал. Я запустил вперёд призванную летучую мышь. В темноте её глазами я всё отчётливо видел метров на десять — в чёрно-белом цвете, без полутонов, но резко и чисто, как на хорошей гравюре. Каменная лестница вела глубоко вниз, теряясь в непроглядной черноте. Пролетев метров двадцать, мышь увидела ещё одну дверь — и я развеял её, вернув себе собственное зрение.

— Хинк, за мной. Дистанция — пять шагов. Зелья восстановления здоровья — в быстром доступе. Если услышишь крик — не беги, а сразу бросай заморозку в мою сторону. Я, скорее всего, успею поставить щит.

Хинк кивнул. Он не задал ни одного вопроса. Это меня устраивало.

Я начал спускаться по каменной лестнице. Ступени были узкие, вытерты по центру — но не ногами, а временем. Стены здесь были без орнамента, без надписей; только камень, холодный и шершавый под пальцами. С каждым пролётом воздух становился всё тяжелее. Я слышал собственное дыхание, и оно мне не нравилось — слишком громко.

Когда до нижней двери осталось метров пять, я увидел, что она светится зелёным. Не равномерно — пятнами, как будто за ней что-то гнилое и живое. Зелёный цвет в подземельях — почти всегда яд, иногда — некротическая ловушка. И то, и другое меня не устраивало.

Я остановился. Создал воздушную сферу — заклинание пятого круга, более серьёзное, чем летучая мышь. Между мной и Хинком повисла тонкая, едва заметная плёнка сжатого воздуха; она не остановит удар меча, но задержит газ, пар и брызги кислоты. После этого я призвал волка и направил его на дверь.

Волк с воем исчез в зелёной вспышке. Я успел заметить, как он ещё в прыжке попытался отвернуть — поздно. Из двери плотным туманом повалил зеленоватый дым, тяжёлый, как вода; он стекал по полу, не поднимаясь. До нашей сферы не дошёл — исчез, растворился в камнях. Я мысленно отметил: ловушка одноразовая, и плетение в ней было тонкое, мастерское. Дамеры знали своё дело.

Я взял в правую руку свой полуторный меч. Это было простое оружие — без рунической магии, без зачарований, просто очень хорошая сталь гномьей работы. Мне нравилось, что он не светится, не гудит, не пытается мне что-то сказать. Он делал то, что должен делать меч — резал. Я создал магический факел перед собой — небольшой, с кулак величиной, парящий в воздухе на уровне груди — и медленно подошёл к двери. Открыл её острием меча, осторожно, не входя внутрь.

За дверью был широкий коридор. Сколько хватало света факела — а хватало его метров на пятнадцать — виднелись проёмы закрытых дверей: через каждые десять метров, справа и слева. Пол, стены и сводчатый потолок были выложены небольшими каменными блоками одного размера, без раствора, с такой точностью, что стыки казались нарисованными. Над дверями висели магические светильники — потухшие, мёртвые, с пустыми кристаллами.

Я подошёл к первой двери и, подкачав немного маны, активировал ближайший светильник. Это простая операция: прикоснуться к кристаллу, послать в него каплю силы. Светильник довольно ярко засветился — сначала тускло, потом всё сильнее, разгораясь до тёплого желтоватого света. Стало видно противоположную стену коридора — в метрах сорока — и стоящий возле неё огромный мраморный алтарь в виде овальной чаши.

Я убрал воздушную сферу. Воздух здесь был слегка затхлый, но вполне пригодный для дыхания — это значило, что вентиляция в гробнице работает до сих пор, а значит, ей не одна тысяча лет. Призвал волка, отправил его в комнату на разведку — и почти сразу шагнул за ним.

Повесив магический факел посередине комнаты, я увидел гробницу. Она была из белого мрамора — не серого, не желтоватого, а именно белого, того самого, который в Дамерские времена возили за три моря и ценили на вес серебра. Гробница стояла у дальней стены, на высоком каменном постаменте, и даже издали было видно, что её не открывали с того дня, как закрыли. Вокруг постамента были расставлены чаши и подносы — медные, потемневшие от времени; что было в них, я не разглядел из-за толстого векового слоя пыли. Пыль лежала ровным, нетронутым саваном.

А вот на крышке гробницы лежал меч. В простых на первый взгляд ножнах — тёмная кожа, медный наконечник, никаких украшений. Но из-под ножен, сквозь толщу пыли, пробивался багровый свет. То был не отблеск факела. То было собственное свечение клинка.

Я создал заклинание «малый ледяной ветер» и направил его на крышку гробницы. Это плетение похоже на маленький смерч — вращающийся конус холодного воздуха, который сдувает всё лёгкое и оставляет тяжёлое. Тяжёлая вековая пыль слетела не только с крышки, но и с чаш, и с подносов. Открылось содержимое: пять чаш — наполовину заполненных самоцветами и серебряными монетами древних. Монеты были с профилем царя, которого я не знал, — очень старые. На подносах лежали медные тубусы и какие-то детали от древних механизмов — шестерёнки, пружины, кристаллы с подпиленными гранями. Я не знал, что это, но знал, что гильдия за такое платит хорошо.

— Хинк, всё это — собери и упакуй. Аккуратно. Каждый тубус — в отдельную ткань. Самоцветы — отдельно, монеты — отдельно. Не торопись.

Хинк кивнул и полез в свою сумку. Я слышал, как он возится у постамента, бормочет что-то себе под нос — должно быть, считает. Я к такому привык. Каждый раз, когда мы находили что-то подобное, Хинк на полчаса превращался в бухгалтера.

Сам я подошёл к изголовью гробницы. Применил заклинание «Свойства предметов» на древний меч. Это заклинание не зря считается у поисковиков одним из самых полезных; оно не показывает сокрытое, но зато очень точно описывает то, что видно. Перед моим внутренним взором разворачивалась картина: полуторный меч, гномья работа, дата ковки — предположительно третья эпоха Дамеров. Клинок зачарован на постоянный дополнительный урон огнём; плетение — встроенное, не наложенное, то есть руны выкованы вместе с клинком. Никаких проклятий. Никаких привязок к владельцу. Классная находка.

Я убрал меч в магическую сумку. Сумка тихо звякнула — то ли от меча, то ли от чего-то ещё, что в ней уже лежало. После этого я подошёл к крышке гробницы и начал её сдвигать.

Хинк, услышав скрежет камня, поднял голову и подошёл помочь. Крышка сдвинулась с трудом — она была тяжёлая, сплошной кусок мрамора, и мы с Хинком упирались в неё плечами минут пять, прежде чем она подалась. Когда наконец она съехала в сторону с глухим, тяжёлым шелестом, Хинк радостно выдохнул:

— Вот нам повезло!

Пока мы сдвигали крышку, он, как мне показалось, вообще не дышал.

В гробнице лежала женщина. Тело было иссохшим — кожа как старый пергамент, кости проступали резко, как у очень худого живого человека. На ней была истлевшая мантия — когда-то тёмно-синяя, теперь — серая, с тонкой золотой вышивкой по краю, которая ещё сохраняла свой цвет. Я узнал этот покрой. Так хоронили магесс третьего круга Дамерской школы.

На левой руке её блестел золотой браслет — два переплетённых змея, головы встречались у запястья, хвосты уходили вверх к локтю. Золото было тёплым на ощупь — не от тела, конечно, а от собственной магии. Я осторожно снял его. Тело качнулось, тяжёлое и лёгкое одновременно, и я почувствовал запах — не гниения, нет, за столько веков от гниения не оставалось ничего; запах был старой кожи, воска и чего-то ещё, тонкого, что я не мог определить.

На правой руке, на указательном пальце, был надет золотой перстень с огромным чёрным камнем. Камень не блестел — он, наоборот, поглощал свет, и от этого казался не камнем, а дырой в перстне. Я снял и его. Тяжёлый — тяжелее, чем должен быть золотой перстень такого размера. Это говорило о том, что внутри камня — собственная магия, плотная и давняя.

Под головой магини видна была великолепно сохранившаяся магическая сумка — небольшая, из тонкой тёмной кожи, с серебряной застёжкой в виде трилистника. Я вынул её очень осторожно — так, как вынимают из колыбели спящего ребёнка. Сумки магов — вещь капризная; они помнят своего хозяина и не всегда приветливо встречают чужого.

Браслет и перстень я убрал в свою пространственную сумку мага. За ними — то, что собрал Хинк. Я не считал — посчитаю потом, в таверне, при свете и в тепле. Сейчас было не до того.

Я положил сумку магини на крышку гробницы, рядом с телом, и открыл её. Серебряная застёжка поддалась с тихим щелчком. Внутри лежало несколько вещей: два свитка, перевязанных алой лентой, флакон из тёмного стекла с чем-то, что ещё слабо поблёскивало, и — книга.

Большая книга в чёрном кожаном переплёте. Кожа была потёртой, тёплой, шершавой под пальцами. На лицевой обложке книги, старинным шрифтом древних, багровыми буквами было выдавлено одно слово:

«НЕКРОМАНТИЯ».

Я стоял с книгой в руках. Я не двигался. Я даже, кажется, не дышал.

Это не было сокровищем в том смысле, в каком бывают сокровищем золото или самоцветы. Это было нечто иное. Я знал — по обрывкам рукописей, по слухам в гильдии, по разговорам на больших советах, — что в Дамерские времена существовали школы, которые сегодня не упоминают вслух. Что были книги, которые не переписывали, а передавали из рук в руки только посвящённые. Что за обладание такой книги гильдия платила столько, сколько не платила ни за какой меч, ни за какой амулет. И что за обладание такой книги гильдия могла и убить.

Я держал её в руках. Кожа переплёта была тёплой — не от моих ладоней. От себя самой. Запах шёл от неё не кровавый и не сладкий, как я ожидал, — нет; он был горьким, как полынь, и очень старым. Я наклонился и тихо, одним только углом сознания, потянул носом воздух. Голова чуть закружилась. Это не было ядом. Это было знанием, очень концентрированным и очень старым, которое даже от одного запаха начинало работать в голове.

Я много видел за свои двадцать лет. Я видел, как горят деревни. Я видел, как умирают маги — медленно и быстро, в огне и в воде. Но книгу с таким названием я держал впервые.

Внутри меня — там, где у обычных людей бывает совесть, а у магов — расчёт, — что-то тихо сказало: положи обратно. Закрой крышку. Уйди. Не трогай. Это не твоё.

Я прислушался. Подумал. И положил книгу в свою магическую сумку.

— Вот это удачно мы зашли, — прошептал я.

Хинк, который в это время собирал золотые монеты с противоположной стороны гробницы, головы не поднял. Он не слышал. Это было хорошо.

Весь остальной обход склепа занял часа три. Я не буду описывать его подробно — там не было ничего такого, что стоило бы отдельного слова. Почти в каждой из оставшихся семи комнат находили артефакты, оружие, золото — типичная добыча со старого дамерского захоронения: монеты, посеребрённые кубки, несколько кинжалов с рунами второго круга, свитки с почти истлевшими текстами. Я брал всё; Хинк упаковывал; так мы и работали — я отбирал, он укладывал.

В последней комнате на меня попытался напасть гном-призрак.

Это была жалкая картина. Полупрозрачная фигура — старый гном, должно быть, когда-то охранявший эту гробницу, — поднялся из камня, как только я переступил порог. Глаза его горели тусклым синим светом, в вытянутой руке — призрачный молот, и из его рта шёл долгий, низкий, бессловесный стон, от которого у меня заныло в затылке. Я не дал ему закончить стон. Малый божественный луч — амулет, один из немногих, что я ношу всегда заряженным, — вспорол воздух между нами и ударил гнома в грудь. Призрак развеялся, как дым на ветру, не успев даже замахнуться.

Хинк, стоявший позади меня, тихо присвистнул.

— Никогда раньше не видел, чтобы так — с одного удара.

— Гном-призрак — это не воин, — ответил я. — Это сторож. И сторож без хозяина. Ему давно пора было уйти.

Мы поднялись на поверхность. Лисса ждала у входа, и, когда увидела нас в проёме двери, на её лице проступило то выражение, которое женщины обычно скрывают — облегчение. Я не подал виду, что заметил. Просто кивнул ей и сказал:

— Перекусим. Потом — в обратный путь.

Пироги утренней выпечки с мясом и луком, ядрёный квас в глиняном кувшине. Я ел жадно, как всегда, после того как тратил много маны. Пыль, затхлость и холод камней всё ещё были во рту, и только квас мог их заглушить резким, бодрящим холодком

. Лисса молча смотрела, как я ем. Я знал, что она хочет спросить, нашёл ли я что-то особенное. Я не собирался отвечать.

Обратный путь был неспешным. Несколько раз мы отклонялись от маршрута — по просьбе Хинка, который просил меня найти поляны с магическими растениями. Мы собирали быстро: Хинк знал, что брать, я знал, как находить. К вечеру у нас было три полных мешка трав — синий зверобой, медуница, лунный папоротник, чёрный мак.

В таверну прибыли как раз к ужину. Сложив всю нашу добычу в фургон, я активировал амулет сигнализации — небольшой медальон, совмещённый с зарядом паралича. Если кто-то ночью полезет в фургон — он не успеет даже вскрикнуть. Я не доверял людям. Особенно — людям в тавернах.

Зал таверны был полон. Это было видно ещё с порога — по тому, как гудел воздух за дверью, по запаху: жареное мясо, прокисшее пиво, мокрая шерсть, дым, пот, дешёвое вино. Я прошёл мимо сонного старого орка-охранника, сидевшего у двери на низкой скамье, и увидел, как мне радостно машет рукой Лисса которая уже уселась рядом с Реном.

— Что так много народу? — спросил я, усевшись.

Брат только что закончил делать заказ — он появился в таверне раньше нас, часа два назад, и теперь сидел за столом с кружкой, довольный и расслабленный. Он ответил, не оборачиваясь:

— Народа сегодня будет ещё больше, чем сейчас. Два часа назад прибыл большой караван торговой гильдии из северной провинции Вилвуд. Идут, как и мы, к южному морю — в Тэмриль. С этим караваном едет какой-то их знаменитый менестрель. Через час будет выступать.

Я окинул зал взглядом. Десять купцов и пятнадцать воинов — я определил это по серебряным значкам гильдии наёмников «Снежный череп» на их плащах. «Снежный череп» — серьёзная гильдия; с ними лучше не связываться без нужды. Рядом с нами, за соседним столом, расположились трое магов и их охрана — несколько гномов, по виду не воинов, скорее кузнецов: тяжёлые плечи, мозолистые руки, короткие бороды. Остальная прислуга каравана расселась по дальним столам, в ожидании своего заказа и выступления менестреля.

Глава 16

Наш стол — на четыре персоны — находился по центру, в двух метрах от невысокой деревянной сцены. Брат решил не скупиться. Подавальщицы принесли наш заказ: по два литра каждому тёмного бархатного пива в толстостенных глиняных кувшинах, жаркое из кабана с овощами на огромном деревянном подносе, копчёную рыбу, пироги с мясом и рисом, козий сыр, жареные гренки к пиву, солёные грибы, мочёную капусту и огромный каравай белого, только из печи, хлеба. Брат заплатил, не торгуясь.

Мы приступили к трапезе. Собственно, этим занимались все в зале. Постепенно суета исчезла; зазвучал смех, послышался глухой стук пивных кружек по столам — все ждали зрелищ. Я ел медленно, давая мясу остыть, а пиву — нагреться до той температуры, при которой оно лучше всего раскрывает свой вкус. Это, между прочим, один из немногих навыков, которым меня научил отец, и который я до сих пор считаю самым полезным из всего, что я унаследовал от детства.

Минут через двадцать я насытился. Стал поглядывать по сторонам. Вот на сцену вышел молодой подавальщик — тот самый, что прислуживал нашему столу, — и поставил высокий табурет. С гордой поднятой головой он объявил:

— Впервые в наших краях, проездом в столицу империи, выступает великий менестрель северных земель Конан Барлоу!

Стук кружек по столам, одобряющие крики. На сцену вышел юноша-северянин.

Я сразу обратил внимание на его лицо. Это было лицо молодого человека, который много раз слышал в свой адрес слово «красавчик» и к этому привык. Лет двадцати, не больше. Довольно высокий — на голову выше среднего мужчины в этих краях. Слегка худощавый, но не слабый: в его запястьях, в том, как он держал корпус, чувствовалась та особенная собранность, которая бывает у людей, выросших в горах. Длинные густые светлые волосы были перехвачены кожаным шнуром и струились до середины спины; несколько прядей выбились и падали на лицо, но он их не убирал.

На нём была шикарная голубая рубашка — шёлк, и недешёвый, — заправленная в красные модные зауженные штаны из лёгкой ткани. Короткие чёрные кожаные сапоги на высоком каблуке. Всё это говорило о небедном образе жизни музыканта. Я видел, как присматривались к нему женщины в зале — не все, но многие. И видел, как присмотрелись к нему мужчины — тоже не все, но тоже многие. Конан Барлоу явно не бедствовал.

Но не одежда приковала мой взгляд.

Лютня. Лютня в его руках.

Я знаю толк в магических инструментах. Я держал в руках зачарованные скрипки эльфийской работы, играл на арфах с вшитыми в струны заклинаниями, видел гобой, чьи клапаны светились при каждом вдохе музыканта. Но эта лютня была из другого разряда. Дека — из волшебной древесины Валинора, того самого дерева, что растёт только на плавающих островах и которого в нашем мире, по слухам, осталось не более двух десятков живых стволов. Дека переливалась золотистым светом — не отражённым, а собственным; свет шёл изнутри, мягкий, ровный, тёплый. Гриф — из красного дуба, инкрустированный перламутром и тонкой серебряной проволокой; на каждом ладу — крошечные, тонко вырезанные руны. Струны — серебряные, и не простые, а зачарованные: при ближайшем рассмотрении можно было увидеть, как по ним, от колка до подставки, бегут тонкие золотые искры.

Не надо быть магом, чтобы понять: это инструмент древних. И в отличном состоянии — что было, пожалуй, ещё более удивительно, чем сама лютня. Дамерские инструменты редко доживают до нашего времени в исправном состоянии; обычно их находят в виде обугленных останков, без струн, без грифа. Эта же лютня выглядела так, будто её сделали вчера.

Конан присел на табурет, медленно оглядел зал. На секунду задержал взгляд на наших соседях-магах — те сидели за соседним столом, и Конан, очевидно, знал, что они здесь. Я заметил это по тому, как он слегка наклонил голову в их сторону — не кланяясь, но и не пренебрегая. Профессиональный жест менестреля, признающего старших по ремеслу. После этого он взял первые аккорды.

Это была баллада о великом воине Аластере Северных лесов, его многочисленных подвигах и победах в битвах. Как я определил с первых строк баллады, сама лютня являлась ничем иным, как мощным артефактом иллюзий.

С первых же слов, спетых менестрелем, над ним сформировалась пелена тумана в виде круга — диаметром метра три, не меньше. Туман был густой, светящийся, и на нём стали появляться довольно чёткие картинки и образы того, о чём пел Конан, складываясь в одно общее полотно.

Все в зале были в восторге. О таком вообще никто не слышал — даже маги. Я видел это по ним: трое магов за соседним столом сидели неподвижно, не дотрагиваясь до своих кружек, и смотрели на сцену с тем особым, голодным выражением лица, которое бывает у профессионала, увидевшего что-то, чего он не может объяснить. Даже они — а они были из столицы империи — с трудом сдерживали себя. Остальной зал сдерживать себя не пытался. Почти все вскочили с мест, кто-то закричал, кто-то засмеялся. Ну, кроме нас, конечно. Мы сидели прямо перед сценой, и нам никто не мешал наслаждаться представлением.

Чем дольше пел менестрель, тем чётче и ярче становились картинки. По качеству изображения они приближались к полотнам известных художников, которые я видел в магической академии; иные из них были так хороши, что я невольно сравнивал их с работами старых мастеров, которые висели в верхних залах гильдии. У меня появилась идея.

Я перешёл на магическое зрение. Это простое действие — привычное, как переключение с обычного дыхания на глубокое. И сразу увидел то, что и ожидал: тонкую, плотную магическую связь между менестрелем и его инструментом. Связь шла от его правой руки, через гриф, к деке, струнам, и дальше — к туманному кругу над головой. А ещё увидел разноцветные магические нити, идущие от лютни к сформированному туману. Нити были тонкие, как паутина, и каждая несла свой цвет — красный, синий, зелёный, золотой.

Я предположил, что мысленные образы, которые были гораздо ярче, чем рифмованный текст баллады, который мы слышали из уст менестреля под чарующий аккомпанемент инструмента, преобразовывались в инструменте-артефакте в цветные полотна картин и появлялись в созданном над головой менестреля круге. То есть лютня не просто играла музыку — она переводила мысли музыканта в зримые образы. Это было гениально и страшно одновременно. Посмотрев по сторонам, я увидел, что всеобщее внимание было приковано к ярким картинам, которые менялись в зависимости от красочного повествования менестреля.

Я создал иллюзию движения — небольшое плетение, которое я давно усовершенствовал и которое обычно использовал для того, чтобы придать вызванным картинкам иллюзии чуть больше жизни. Подвесил это плетение на картину в круге. Выйдя из магического зрения, не увидел никакого результата. На круглом полотне воин Аластер в тяжёлых доспехах из матово-синего звёздного металла опускал свой двуручный меч на чёрный круглый щит Лорда-скелета; бой проходил на фоне руин древнего замка. Было очень правдоподобно — как будто герой замер на секунду, и сейчас меч разрубит врага на части. Но — замер. И больше не двигался.

Я подумал немного. И перевесил плетение на деку лютни.

Вот оно.

В зале раздался крик. Не восторженный — испуганный. Затем — шум опрокидывающихся столов и стульев, лязг спешно вынимаемого из ножен оружия. Я вышел из магического зрения и увидел, как ожила картина: воин Аластер, до этого замерший в движении, разрубил на части щит и самого лорда-скелета. Кости разлетелись в разные стороны; некоторые из них, я заметил, упали в первые ряды зрителей, как настоящие, материальные кости. После чего прозвучал заключительный аккорд, и магический круг снова стал туманным — а потом и вовсе погас.

Конан в недоумении встал с табурета. Он стоял, прижав лютню к груди, как ребёнка, и смотрел в зал — растерянный, бледный. Несколько секунд он не мог заговорить. Потом спросил нас — мы были к нему ближе всех:

— Что случилось, уважаемые? Почему все напуганы?

Я ответил ему, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:

— Народ здесь простой и ещё не привык к балладам в таком оформлении. Да ещё в конце ожила картинка, и воин Аластер, как в жизни, разрубил противника на части. Удивительно, как это у Вас получилось?

Я постарался изобразить искреннее удивление. Это было не сложно — я хорошо умел изображать искреннее удивление. Слишком хорошо, как мне иногда казалось.

Конан покачал головой:

— Не понимаю, что произошло. У меня пусть не совсем обычный инструмент — дорогой и зачарованный, но никогда ещё полотна не оживали! Это какое-то волшебство. Может, стоит спросить у ваших соседей-магов?

Я кивнул. Мы подошли к магам.

Маги, надо отдать им должное, держались хорошо. Когда в зале началась паника, они мгновенно подняли защитный купол над своим столом — это было видно по тонкому, едва заметному голубоватому мерцанию вокруг них. Теперь, когда всё улеглось, они купол сняли и как раз успокаивали народ — особенно тех, на кого упали призрачные, но вполне ощутимые кости лорда-скелета.