Абиссинец 1890. Том 9

— Жидкость такая же?

— Нет, светлее гораздо. На слабый чай похожа. Постоит, на дне соринки темные собираются. Мелкие совсем.

— Один раз сразу не получилось выпить. Клиент пришел, я флакон под стол убрал. После достал, а они на дне. Сперва не было, я бы приметил. Не думайте, я глядел, что мне пить дают. Только отказаться-то кто бы мне позволил?

Векшин замолчал, тяжело дыша. Дядя еще раз перечитал записи. Не знаю, поверил ли он рассказу, но приметы бутылочек и жидкостей внес в блокнот.

— Кто лекарство приносил?

— Высокий. Нос с горбинкой, под правым глазом бородавка. Брови светлые. По-нашему говорит, без выговора.

— Знакомы давно?

— До этого дела не видел. Заходит в мастерскую, флакон оставит, скажет, когда ждать следующего, и прочь. Разговоров не разводит. Я пробовал спросить, откуда едет, так он мне велел своим шитьем заниматься, и язык поукоротить.

Портной поднял голову, будто старался заглянуть дяде в лицо.

— Вы же можете его взять. Через два дня придет. Этот точно знает, чем меня поит. Только меня не выгоняйте.

— Разберемся, — ответил Аркадий Игнатьевич.

Векшин хотел что-то сказать, но дядя поднял ладонь и снова принялся писать.

— Интересная картина получается.

— Так вы верите?

— Верю, что запугали тебя, чтобы сбежать не удумал. Настой ромашки тебе налили. Да чагой поят каждый раз или другим каким настоем. Известный трюк.

Портной зашевелился на своем месте.

— Они говорили...

— Я уже понял, что они говорили.

Дядька убрал блокнот на колено.

— Еще вот что. У сборщика иглу нашли. У тех, которые на дороге наших встретили, тоже. У тебя ее нет. У кузнеца не было. Почему?

— Нам такое не давали. Я за плату помогал, он тоже. Нас иначе держат, я уже рассказывал. Мы же с ними не воспитывались, и вряд ли кто из нас по доброй воле себя травить будет.

— Сборщик оттуда?

— Да, ихний он. С ним совсем по-другому обращались. Они на смерть идти выучены, а я-то что? Я простой портной, господин хороший.

Векшин продолжил тише, словно опасаясь, что его сейчас слышат:

— Про яды он однажды сказывал. В Хэйсунъюане их много веков изучают. Что одному можно дать, другому нельзя. Какой сразу убивает, какой пожить подольше позволяет, но потом все равно убьет. А есть такие, что людей в безвольные куклы превращают. Я потому и поверил. Откуда мне знать, как оно на самом деле?

Семен переступил возле столба. Портной сразу повернул голову на звук.

— Кузнец ведь тоже без иглы был. Такой же, как я...

— Ты-то за свою жизнь хватаешься, а он, даже когда я с него кожу живьем снимал, ни слова не сказал, — продолжил Аркадий Игнатьевич. — Чего он сильнее смерти боялся?

— За семью, — прохрипел Векшин. — Он как-то обмолвился. Я спросил, чего родных сюда не перевезет. Работа есть, место тоже найдется. А он говорит: не мне решать, где им жить. Сделаю, что велено, будут живы. Не сделаю, худо будет.

— А те, которые без языков, где живут? Тоже по мастерским?

— Нет, они люди лесные, не знаю я их стоянок. Кому, где работать велено, там и держатся. Некоторые давно здесь. Про них вообще мало что известно. Откуда появляются, я не знаю.

— Если здешних перебить, сколько времени пройдет, прежде чем замену пришлют?

— Если записок не дождутся, начнут выяснять. Может, несколько дней пройдет. А может, с соседней станицы кто раньше подойдет. Я вам срока не назову. Только после вашего послания они точно не отступятся. Они своим именем дорожат, вы теперь для них дело чести.

Портной наклонился вперед.

— Вы только не думайте, что они на рожон полезут, если сейчас с вами не получится у них. Могут отойти. Неделю, две ждать, месяц, год, пока человек не расслабиться. А после домой вернется, к жене, к детям. Они через того, кто ему дорог, и подберутся.

Когда дядя закончил расспрашивать, Семен снова завязал портному глаза и отвел за дальний конец сруба. Илька остался возле него, выбрав место, откуда был виден и проезд. Кремень по-прежнему смотрел за лесом.

Я выбрался из-за перегородки.

— Думаете, опять к губернатору подбираются? — спросил я, когда дядя подошел ближе. — Красные повязки ведь от той засады пошли. Унтербергера тогда не взяли, теперь сперва нас решили убрать. Или до Корфа добраться хотят.

— Думал об этом. Только странно было бы нас предупреждать о своих намерениях.

Семен присел рядом со мной.

— А фальшивки?

— По ним тоже странно. Охотиться на нас, чтобы мы не разыскали все фальшивки? — ответил дядя. — Тогда помимо фальшивок еще что-то должно быть, более крупное.

— Китайские власти могли школу нанять?

Аркадий Игнатьевич помолчал.

— У них переговоры с нами идут. Новые убийства только прибавят нашим доводов, чтобы на них давить. Но мало ли кто там решил по-своему поступить.

— Значит, до этой школы все-таки добираться придется, — проворчал Рыжий.

— И что ты там найдешь, Семен? Тех, кому заплатили за работу. А тот, кто заплатил, останется здесь и других наймет. Нам заказчик нужен. Но прежде надо путь расчистить.

Фараон с Костей вернулись после полудня. Костя вел лошадь шагом, Ракитин сидел сзади, возле лежавшего пленного.

Китайца устроили подальше от столбов.

Ракитин подошел к дяде.

— В общем, сделали, как ты приказывал. Доктор в холодную сперва не пускал. Пришлось твою бумагу показать. Он, конечно, взъелся, просил сказать, что он всего этого не знает.

Дядя выслушал, не перебивая.

— Четверых сегодня за станичным кладбищем прикопают. Рисунки мы с них срезали. С атаманом объяснился. Где оставили двоих, я ему сказал. Он, конечно, нашими методами возмущен. Но уговорились, что через несколько дней его люди снимут тела, если те, кто Кедра положил, раньше не заберут.

Фараон вынул небольшую стопку бумаг. На верхнем листе были фамилии, даты и несколько столбцов цифр.

— Это по фальшивкам?

— Да. У лавочника десятка нашлась, за припасы получил. Еще работникам при расчете подозрительную бумажку выдали, но там пока проверяют. Кто платил, когда, за что — все записано. Людей опрашивают.

Дядя пробежал взглядом по записям.

— От кого плательщикам деньги пришли?

— Это пока выясняют. По первому случаю человек установлен, но до него еще добраться надо. По второму пока только предположения.

Аркадий Игнатьевич сделал пометку возле фамилии.

— Предупреждения передал? — спросил дядя.

— Да, сегодня же в Лончаково отправят.

— Благодарствую. Вот, Абиссинец, теперь ваши хоть будут знать, что вы в целости.

Я, услышав выдохнул, вспомнив о Саше, а Фараон продолжил:

— Пленного перед дорогой доктор осмотрел и намекнул: если что, сюда его больше не везти. Говорит: «Прикопайте его, где под кустом, чтобы мороки не было».

Дядя кивнул, сложил бумаги и убрал в саквояж.

— Давай-ка эту живопись китайскую рассмотрим.

Мы подошли к китайцу. Ракитин стянул с него рубаху.

На коже переплетались дракон, цветы и тонкие извилистые линии. Над драконьей головой чернели три точки.

Аркадий Игнатьевич присел рассмотреть художества.

— Вот это везде повторяется.

Под цветком шла изогнутая полоска, далее она огибала голову дракона.

— И здесь есть. — Фараон указал на бок пленного.

Я наклонился. Два изгиба, а дальше небольшие зубцы вдоль одной стороны.

— На речку похоже. А это горы могут быть.

Дядя попросил принести карты из своего саквояжа и подвести Векшина, но повязку с него не снимать.

— Что про рисунки на телах душегубов слышал, Игнат? — спросил дядька.

— Они по рисункам принадлежность к школе среди своих узнают и ступени в иерархии определяют. Большего не знаю.

Дядя развернул карту. Несколько раз осмотрел рисунок, сопоставляя его с реками на китайской стороне. Потом вернулся к одному из притоков и провел пальцем вверх по течению.

— Смотрите. Здесь река дважды заворачивает. А вдоль нее гряда идет. Прямо как у него. И вот смотри, получается, что дракон — это, возможно, место, где располагается их школа. То есть они так выходцев из этой школы узнают.

Он обвел пальцем немалый кусок карты.

— До самой школы отсюда сколько? — спросил Фараон.

— Эко ты шустрый. Это пока предположение, его проверить следует. Таких поворотов на реках хватает.

Аркадий Игнатьевич отметил район карандашом и свернул карту.

— Это отдельно. Для проверки.

Пока Фараон натягивал на пленного рубаху, дядя взял берданку Кедра и подошел к портному:

— Ты говорил, что до этих безъязыкатых вам не было дела и что вы работали только через связных. Тогда как они оказались у кузнеца?

— Не знаю, может, следили за вашим человеком.

Дядя провел ладонью по прикладу.

Я еще ночью вспоминал, как мастеровой выскочил на меня с сумой. На выученного бойца он не походил.

— Одним кузнецом там точно не обошлось, — сказал Фараон. — Кедра у мастерской взяли и оттуда вывезли. Значит, бойцы уже рядом были.

— Или он знал, где их найти, — ответил Аркадий Игнатьевич. — И нашли они друг друга быстро. Пока мы за сборщиком у конюшенного двора смотрели.

Дядя положил берданку возле себя и достал обе записки, от портного и от кузнеца.

— Сборщик ведь действительно сведения забирал, — напомнил Семен. — И Векшин давно с ним знаком.

— Забирал, Семен. Это мы и сами видели.

Аркадий Игнатьевич задержал палец на записке о посещении Панеровского и резко вскинул взгляд на Фараона.

— Вот же суки изворотливые! Того, с конюшенного двора, нам подсунули для отвода глаз. Кузнец был настоящим связным.

Глава 8. Когда горит под ногами

— Мы за сборщиком сами пошли, — напомнил Фараон.

— Верно, не за того ухватились, — согласился дядя. — Увидели, что он у Векшина записку принял, потом у кузнеца так же, и решили, что он тут всему голова. Свою работу связной выполнил справно, к лазарету проверять ходил, для достоверности. Только вот Кедра взяли возле кузницы. Там же обезоружили, винтовку оставили, а его увезли. Для кузнеца, который просто за прохожими приглядывает, многовато совпадений получается.

Фараон потер глаза, ненадолго прикрыв их ладонью.

— Мы мастерскую не обыскали толком. Винтовку нашли и за Кедром кинулись.

— Где сума кузнеца?

Я вытащил ее из нашей поклажи. При первом обыске ее уже проверяли на оружие. Теперь я расстелил поддевку и выложил все: свернутую сменную одежду, хлеб в рушнике, кошель.

Прощупал одежду, подкладку сумы, вытряхнул из углов крошки. Дядя проверил кошелек и бросил его обратно.

— Видно, что из станицы уходить собрался, — сказал Семен. — Да только куда?

— Вот это нам и предстоит выяснить.

Я сложил одежду. Ни записки, ни адреса, ни клочка с расчетами.

— Кузницу проверим, но только как стемнеет, — решил Аркадий Игнатьевич. — А отсюда пора уходить. Слишком часто подводу гоняли. Пропавших уже наверняка хватились, начнут по следам искать.

Фараон подозвал Костю, и они ушли проверить место за вырубкой. За время их отсутствия мы собрали вещи. Берданку Кедра я уложил поверх узлов.

Вернувшись, Костя рассказал про охотничью избу в лесу. От дороги она закрыта молодняком и кустами.

— Дальше тоже колея есть, — сказал Костя. — Если понадобится, подводу выведем. Только к самой избе через бурелом придется пробираться.

Фараон отправил Ильку вперед, Семен подхватил Векшина.

— Куда вы меня?

— С нами поедешь. Ногу подними, на колесо становись.

Китайца уложили рядом с ним, под голову подсунули свернутую одежду. Я подождал, пока подвода отойдет, и двинулся следом с Кремнем.

Илька вернулся, когда подвода подходила к развилке. Поднял ладонь, дождался, пока Костя придержит лошадь, и показал вправо:

— Там девки из станицы. Возле берез собрались.

Фараон прошел вперед, заглянул за поворот и вернулся к нам:

— Костя, пока здесь постойте. Я посмотрю, как обойти.

Он скрылся между деревьями.

—Абиссинец, гляньте, что там происходит, только аккуратно, не спугните. — Скомандовал дядька. Мы с Семеном отошли от подводы к поваленной ели. Я присел за ствол, Илька устроился рядом.

Между деревьями виднелась небольшая поляна. Девушки пригнули ветви молодой березы, и перевязывали лентами. У корней стояли корзины, рядом на траве расстелили белое полотно. Русая девчонка придерживала ветку, пока ее подруга поправляла узел.

— До Троицы еще три дня, — негромко сказал Илька. — Чего они сейчас-то березу наряжают?

— Так Семик сегодня. Седьмой четверг после Пасхи. Девки кумиться вышли, — пояснил Семен. — Сейчас венки завьют, потом пировать сядут. Каждая из дому что-ни будь принесла, вот и гуляют вскладчину. Береза у них деревце девичье, молодое. У нее себе хорошую долю просят, полям урожаю. На Троицу придут ветки расплетать, чтобы так связанными оставлять нельзя.

Русая отпустила ветку, проверила, держится ли, и поманила подругу. Они встали с двух сторон зеленого кольца, поцеловались через него, потом достали платочки и обменялись. Остальные заиграли песню.

Илька посмотрел на Семена.

— Теперь кумы?

— Ага. Кумовья после крестин бывают, сам знаешь. А эти девушки между собой кумятся. Дружить обещают, друг дружке помогать, не браниться. Что подарила, то пока у подруги и останется. На Троицу раскумятся, подарками обратно разменяются.

— И после опять браниться?

Рыжий усмехнулся:

— Ты у них спроси. Только сначала куму себе найди, чтоб было кому за тебя заступиться.

Я прикрыл рот ладонью. Илька ткнул меня локтем и снова повернулся к поляне.

Из-за берез показался парень с большой корзиной. Русая подошла к нему, помогла поставить ношу на полотно. Он выпрямился, поправил пояс и остался возле нее, пока остальные заглядывали в корзину.

— Дуня, а кувшин где? — спросила девушка с желтой лентой в косе.

Русая повернулась к парню:

— Матушка разве квасу не дала?

— Дала. Да куда бы я его-то еще взял? Тут и без него руки оттянул.

— Так сходи. Мы пока разложим.

Он посмотрел на корзину, потом на Дуню.

— Может, после?

— Пить сейчас захотят. Ступай, я тебе пирога оставлю.

Парень постоял еще немного, но Дуня уже повернулась к подругам. Пришлось ему идти обратно. Дуня проводила его взглядом, а когда подруги засмеялись, отмахнулась от них и взялась развязывать узел на корзине.

— Пирога обещали, — протянул Семен. — Теперь уж точно вернется, да погляди какие подружки у его сестры

— А ты бы пошел?

— Да за такие пироги, я бы сразу подводу с квасом приволок.

Я покосился на Рыжего.

Девушки тем временем рассаживались вокруг полотна. Дуня отрезала кусок от большого пирога и завернула в тряпицу.

Вспомнилась Саша. Тоже, поди, к Троице готовится, а я опять где-то по лесам шарохаюсь. Хоть бы послание дяди поскорее до Кравцова дошло. Сказать бы ей самому, что живой, голос ее услышать. Я потер ладонью лицо и потянулся к винтовке.

Фараон вернулся и показал влево:

— Обойдем с этой стороны. Тайга, вперед.

Илька поднялся первым и скрылся между деревьями. Костя повел лошадь. Мы с Рыжим пропустили подводу и двинулись следом, Кремень замыкал, а с поляны вновь заиграла песня.

К избе действительно пришлось пробираться с трудом. Несколько раз снимали пленных да чуть ли не на руках протаскивали подводу через бурелом.

Когда добрались, Илька с Фараоном отправились проверять подходы. Подводу втянули под навес. Пленных оставили в ней, усадив Векшина у передка. Семен устроился так, чтобы видеть обоих. Костя занял пост у проезда; мы с Кремнем занесли вещи в избу.

Проверили помещение внутри и подполье, затем завели пленных. Дядя расспросил Векшина о бумагах в его мастерской и отправил за ними Семена с Костей. Фараона уложил спать, сам я остался при пленных.

Через час Рыжий и Костя вернулись.

— На месте лежало, как и сказал.

Семен отдал находки дяде и сел возле наших вещей. Я развернул одну из записок, пока Аркадий Игнатьевич просматривал остальные.

Описаний было больше пятнадцати, по нескольку листов на одного человека. В моем указали родство с дядей, возвращение из Африки и приметы. Ниже, уже другим почерком, было приписано, что нахожусь в лазарете. Я просмотрел продолжение, но о том, что я погиб, тут не сообщалось.

— Не все успел внести, — сказал я, подвинув лист дяде. — О нас сразу в записке связному сообщал.

Аркадий Игнатьевич достал записку Векшина и положил рядом. У портного буквы теснились, лезли одна на другую. Тем же почерком были сделаны пометки на полях. Возле описания Фараона стояла отметка о появлении у лазарета. Основной текст был ровным, с одинаковыми промежутками между строками.

— Это ему готовое приносили, — сказал дядя. — Он только приписывал, кого и где увидел.

В описании Кречета значился лагерь. Я прочел еще несколько строк и вернулся к началу. Портной действительно не преувеличивал: про некоторых наших здесь было написано больше, чем я сам о них знал.

— Второго мая он это получил?

— С его слов. Даты тут не проставлены.

Дядя забрал у меня бумагу.

— Место указал верно, описания нашлись. Остальное еще проверять надо.

Он задержался над строками о людях Сыча, потом отложил записи к уже просмотренным.

— Распределение по группам, прежняя служба, кому подчинены. Все это есть в моих закрытых отчетах. Вот здесь почти теми же словами изложено, будто с них переписали. Станичный портной таких сведений сам не соберет, хоть всех своих заказчиков по десять раз расспросит.

— Выходит, ваши отчеты как-то к ним попадают?

— Да это и так понятно, что через канцелярию теперь ни одну бумагу пускать нельзя.

— Теперь только Корфу лично, запечатанным пакетом. Нужно будет сперва с Панеровским через соляной амбар связь установить, дальше он своим порядком передаст. Без писарских копий по всем столам.

Дядя вынул чистые бумаги.

— Выписки поможешь сделать. Подлинники оставим здесь, они нам еще понадобятся.

Перед тем как сесть за донесение, он подошел к Векшину уточнить срок следующей передачи.

— Через два дня! Он сам сказал, я не придумываю. Девятнадцатого ждать велел.

— Помню я. Ты вот что скажи: если в мастерской тебя не будет, кому он флакон оставит?

— Он лично только мне передавал. А как теперь... Не знаю я. Вы его возьмите, господин хороший. Он же знает, чем меня поили.

Вернувшись к бумагам, Аркадий Игнатьевич записал дату передачи возле примет: высокий, нос с горбинкой, бородавка под правым глазом, светлые брови.

— Этого тоже упускать нельзя, — сказал Семен, заглянув в блокнот.

— Если придет. Портного нет, кузнец исчез, сборщика не дождались. Могут и не послать.

Аркадий Игнатьевич разложил передо мной записи атамана.

— По фальшивкам тоже сделай выписку. Где уже проверено, отмечай. Про расчет с работниками пока отдельно, как неподтвержденное.

Пока я переписывал, Аркадий Игнатьевич составлял донесение о потерях и охоте за нашими людьми. Рассказ о том, как иногородние передавали сведения сборщикам, и срок получения описаний дядя пометил как показания Векшина. Туда же приложил набросок отмеченного на карте района в Китае, указав, что требуется проверка.

Когда я передал выписки, дядя сверил их с подлинниками, подписал последний лист донесения и сложил бумаги в конверт. Все оригиналы, с которых переписывали, остались у нас.

Я попросил разбудить меня, когда придет время менять Кремня, подложил ранец под голову и провалился в сон.

Разбудил меня Фараон. Солнце уже клонилось к закату, но в избе еще было светло.

— Кремень спит. Через полчаса Тайгу сменишь. Вставай, расхаживайся потихоньку.

Я сел, переждал головокружение и поднялся, держась за столб. Кремень спал возле вещей, подложив ладонь под щеку. Я походил по избе, пока не размялся, попил воды, потом вернулся за оружием. Проверил Ли-Метфорд и свои револьверы.

Моя смена закончилась в сумерках. У колеи меня сменил Кремень, и я вернулся к избе.

Дядя перед нашим выходом наставлял Ильку:

— Ты при пленных, Кремень на подходе. Покажутся чужие — уходите, этих за собой не тащите, оставьте тут. Только так, чтобы они уже не смогли заговорить. По пути отхода выставляйте отметки, чтобы я вас найти смог.

В станицу пошли впятером. Фараон с Костей ушли первыми, мы вслед за ними добрались до крайних дворов и там разошлись. Семен повел меня к амбару через проулок, дядя должен был подойти с другой стороны.

У поворота мы пропустили прохожего. Дальше идти не дал Фараон, показавшийся из-за забора. Он отвел нас в тень.

— У ворот часовой, второй обходит амбар. Через двор не суйтесь, идите вдоль заднего заплота. Костя пропустит.

За воротами я разглядел караульного с винтовкой. Фараон остался наблюдать за ним, а мы с Семеном свернули за постройки. Костя устроился возле сложенных досок, откуда просматривались задний угол амбара и подход к нему.

Пришлось подождать, пока обходивший здание караульный минует угол. Костя проводил его взглядом и махнул нам. Мы прошли вдоль заплота к задней стене, где к нам присоединился дядя.

Семен достал ключ, который Панеровский передал ему вместе с указаниями для связи, и отпер небольшую дверь. Я придержал створку, пока они входили, затем проскользнул следом и прикрыл за собой.

— В дальнем углу, за пустой кадкой, — негромко сказал Рыжий. — Между стойкой и обшивкой есть щель.

Я остался у двери. Семен с дядей прошли между мешками; Рыжий отодвинул кадку, Аркадий Игнатьевич просунул пакет за стойку. Вернув кадку на место, они подошли ко мне.

Я приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы видеть Костю. Он держал ладонь поднятой. За углом послышались шаги, и я снова притворил створку. Караульный прошел вдоль стены, потоптался возле штабеля и двинулся дальше.

Когда я выглянул снова, Костя показал в сторону заплота. Мы выбрались наружу, Семен запер дверь, и тем же путем вернулись за постройки. Костя ушел следом за нами; Фараон снялся последним. До кузницы опять добирались порознь.

У знакомого заплота я присел. Дядя остановился рядом.

— Ищем прежде всего документы, любые, которые попадутся. Что получал, кому выдавал, куда отправлял. Еще нужно посмотреть, что там по припасам. Если бойцы возле него держались, могли через мастерскую снабжаться.

— Нам бы, конечно, еще вчера туда заглянуть…

— Вчера мы Кедра искали, Абиссинец. Не разорваться же.

Подошел Фараон.

— Снаружи никого. Внутри пока не смотрел. Костя сейчас обходит дом.

Фараон пропустил нас во двор. У мастерской я задержался за тем же штабелем досок, откуда вчера встречал кузнеца. Семен проверил дверь и заглянул внутрь, придерживая створку. Из-за дома вернулся Костя.

— Пусто. Выезд тоже посмотрел.

Ракитин указал ему на угол мастерской.

— Задний двор твой. Сам буду возле главных ворот. Рыжий, держишь эту дверь. Предупреждение — два коротких свиста. Услышите, выходите к Косте, дальше по колее в лес.

Я проверил, не мешает ли ремень Ли-Метфорда достать револьвер, и прошел за дядей. Семен остался у порога. Дядя осматривал дальний угол мастерской, я занялся тем, что было у входа.

Табурет все еще валялся на боку. Под верстаком, где лежала берданка Кедра, осталось несколько железяк, сброшенных во время захвата. Я поднял табурет. Дядя зажег фонарь и поставил его за краем верстака, чтобы снаружи не было видно огня.

Дядя перебирал вещи на полке. Клещи, гвозди, куски железа с разметкой. Ниже стояла корзина с мелочью для починки сбруи, а рядом лежали свертки в одинаковой серой бумаге. Я развернул ближайший. Сухари, кусок сала, соль в тряпице. Во втором оказалось то же самое.

— В дорогу кому-то собирал.

— Может, своим работникам, — ответил дядя. — Посчитай, сколько.

Свертков было шесть. За ними нашелся мешок сухарей, из которого брали понемногу, и нарезанная на равные куски бумага. На стенке полки карандашом были записаны числа, против каждого стояли черточки. Возле последней записи я насчитал четыре.

Аркадий Игнатьевич осмотрел открытую мною еду, сверился с отметками.

— Он тут по железу записи делал, — показал он на соседнюю полку. — Подковы, гвозди, кому чинил. А это отдельно учитывал. Что-то часто у него люди в дорогу собирались.

Семен у двери указал на низкий ящик под полкой.

— Андрюха, этот глянь.

Я выдвинул ящик и придержал крышку, пока дядя вынимал сложенную сверху ветошь.

В ящике стояла плоская бутылка из бурого стекла, а рядом несколько небольших квадратных флаконов. Под пробками торчали узкие синие бумажки.

Я подвинул фонарь и взял маленький флакон. Стекло было светлое, жидкость сквозь него казалась желтоватой. На дне осели темные крупинки.

— Исмаил, это ведь то самое зелье для Векшина.

Дядя поднял большую бутылку к свету. Жидкость в ней была темнее, желтовато-коричневая.

Из-под тряпок я вытащил небольшую записку. Среди записей нашлась строка: «12 мая. Портному — один». Следующая дата стояла без отметки о выдаче: девятнадцатое.