Абиссинец 1890. Том 9

— Напиши, где тебя ждут.

Карандаш скатился на пол.

— В станице? Кивни, если в станице.

Связной отвернул лицо. Дядька взял его за подбородок, развернул обратно. Пленный зажмурился.

Я поднял карандаш. Фараон снова связал ему руки, а Аркадий Игнатьевич подозвал Костю.

— Пленных на подводу. Все вещи, оружие, бумаги забирайте. С Кремнем перевезете их на запасную точку.

— Ту, которую днем смотрели?

— Да. Фараон, объясните остальным, как туда выйти. Здесь больше никто не остается.

Костя поглядел на берданку.

— Я бы за Кедром пошел.

— Мы пойдем. Троих этих тоже кто-то держать должен. И живыми сохранить, вдруг все-таки память вернется. Перевезете, будете ждать нас.

Кремень поднялся за своим оружием. Дядя придержал его за плечо.

— Портному повязку не снимать. И на глаза ему не попадайся.

Семен помог устроить связного на подводе. Костя уже выносил наши узлы. Я передал ему ранец со сменной одеждой, сверху сунул папаху. Снятый с кузнеца фартук вместе с остальными его вещами бросили туда же.

Пока грузились, Фараон объяснил дорогу к точке. От тракта по лесной колее, дальше до пустого сруба с навесом. Костя место знал.

Перед самым выходом дядя остановился возле пленных.

— А теперь слушайте меня. Мы за своим человеком идем. Если с его головы хоть волос упадет, будете умирать долго. Обещаю.

Кузнец открыл рот, но Аркадий Игнатьевич не дал ему заговорить.

— Не знаешь, не видел, не трогал. Все уже слышал. Пока мы его ищем, вспоминай.

Векшин потянулся на голос:

— Да побойтесь Бога, я ж...

Дядя уже отвернулся.

Кузнецу с портным заткнули рты. Кремень устроился возле пленных, Костя взял вожжи.

Мы вышли впятером.

У кузницы разошлись. Дядька с Семеном проверяли дорогу к станице, мы с Илькой и Фараоном пошли по съездам в сторону леса. Уговорились встретиться у развилки через полчаса.

Теперь я взял с собой Ли-Метфорд. Илька проверял землю, мы с Ракитиным смотрели по сторонам. Спешить хотелось так, что я несколько раз наступал побратиму на пятки.

— Не лезь, Абиссинец. Затопчешь.

Я отходил. Илька примечал край колесного следа, вел нас дальше. Возле старой вырубки колея заканчивалась среди пней. Там валялись обрубленные сучья, у следов уже осыпались края. Побратим присел, провел пальцем по земле и покачал головой.

— Давно ездили.

Пришлось возвращаться.

У развилки нас уже ждал дядя. Сапоги в грязи, на рукаве висел репейник. Семен доложил, что проверили проходы к крайним дворам и расспросили двух возниц. Ночью подводы видели, но никто не приметил ни связанного человека, ни драки.

Со стороны тракта донесся перестук копыт.

Фараон вышел навстречу разъезду. Дядя подошел следом, а мы остались под деревьями, рядом с дорогой.

— Человек из моей партии пропал, — услышал я. — Скорее всего, на подводе увезли.

Он назвал приметы Кедра, объяснил, откуда тот исчез. Старший разъезда несколько раз переспросил про одежду.

— По дороге никого похожего не встречали. Подводы сейчас больше от реки идут.

— Съезды с тракта поглядите. Если человек лежит, не проезжайте мимо. Раненый может быть.

— Поглядим.

— На обратном пути здесь пройдите. Мы поблизости будем.

Казаки тронулись дальше. Аркадий Игнатьевич вернулся к нам.

— Рыжий, с Фараоном берете дорогу выше. Я с вами, — повернулся он к нам с Илькой. —У реки проверим.

До рассвета мы так и ходили. По дороге, вдоль обочин, через кусты к воде, потом обратно. Илька дважды находил свежие следы, но оба раза они выходили к общей колее, где снова все терялось.

У берега я съехал ногой в промоину. Зачерпнул сапогом воды, выругался, но останавливаться не стал. Колено уже почти не гнулось. Дядька заметил, велел держаться повыше, а сам полез вдоль воды, раздвигая нависшие ветки.

— Здесь глядели?

— Еще нет.

— Тогда дальше.

Я поднялся на откос и пошел сверху, пока они с Илькой проверяли берег. Несколько раз мне чудилось, что под кустами кто-то лежит. Спускался, и глядел. Вымокший корень, брошенная мешковина, вывороченный пласт земли.

Кедра нигде не было.

Когда встретились с Семеном и Фараоном, дядя уже прихрамывал. На расцарапанной щеке подсохла кровь. Рыжий предложил пройти еще один съезд, который в темноте едва не пропустили.

— Веди, — ответил Аркадий Игнатьевич.

Я протер саднившие глаза и пошел следом. Все казалось, что вот еще немного, еще за тот поворот заглянем и найдем. Хоть бы живым, Господи. Раненого вынесем, до доктора как-нибудь уж довезем.

Светало. Когда мы опять вышли к развилке, фонарь уже можно было гасить.

Навстречу показался разъезд.

Старший придержал коня возле Фараона, увидел подошедшего дядю и сразу снял фуражку.

— Нашли, похоже.

— Где?

— На лесной дороге, что к тракту ведет, версты три отсюда будет. Под откосом лежит. Двоих своих возле него оставил.

— Живой?

Казак покачал головой.

— Лента красная во рту. И весь...

— Показывай.

Дядя пошел вслед за развернувшим коня казаком. Фараон догнал его, коротко заговорил. Аркадий Игнатьевич остановился.

— Рыжий, Тайга, двигайте за нашей подводой. Подгоняйте к повороту, вас встретят.

Семен с Илькой ушли ко второй точке. Мы продолжили втроем.

Кедр лежал на боку, лицом к дороге. Трава возле него была примята, на голой земле темнели следы сапог. Казаки стояли поодаль.

Я остановился за дядькой. Узнал разорванную куртку, обритую голову. Красная тряпка торчала меж зубов.

Аркадий Игнатьевич опустился рядом, приложил пальцы к шее. Долго не убирал руку.

Я смотрел на затылок Кедра. Еще вчера он заходил, докладывал о портном. Стоял возле лавки, ждал приказа. Дядька велел ему проводить второго передатчика.

Проводил.

Дядя вынул красную полосу и прикрыл ему глаза.

Фараон расспросил казаков, кто к нему подходил. Пока ждали подводу, мы проверили склон и ближние кусты. Следы сходились к дороге. Ни людей, ни места, где могли держать Кедра, не нашли.

Семен с Илькой появились уже после восхода. Рыжий спустился к нам, несколько мгновений смотрел на погибшего, потом развернул рогожу.

Дядя сам взялся поднимать его за плечи.

— Давайте я, — предложил Фараон.

— Под ноги бери.

Мы донесли Кедра до подводы. Аркадий Игнатьевич поправил рогожу и только после этого отошел к старшему разъезда.

— Атаману доложи, что пропавшего нашли. Все остальное я сам объясню.

Казак кивнул.

На обратном пути не разговаривали. Семен вел лошадь шагом, объезжая рытвины. Я шел рядом и всякий раз придерживал Кедра, когда повозку качало.

За всю ночь мы столько облазили. А он, может, в это время еще живой был.

Я отогнал эту мысль, но через несколько шагов она вернулась.

На второй точке нас встретил Кремень.

Он поглядел на подводу, на наши лица. Сразу шагнул ближе.

— Кедр?

Я кивнул.

Костя вышел из-под навеса. На мгновение задержался возле пленных, потом передал их Фараону и подошел к нам.

Кедра сняли, положили за бревенчатой перегородкой. Кремень сразу присел рядом. Потянулся к рогоже, приподнял край и замер.

Пленные оставались под навесом с другой стороны. Векшин все еще сидел с повязкой на глазах. Связной лежал, кузнец следил за нами через проход. Дядя отгородился от любопытного створкой из досок.

— Костя, полотно найди. Накроем как следует. Тайга, за тобой колея. Рыжий, смотри с другой стороны.

Я остался возле Кремня. Он осторожно расправлял на Кедре ворот, хотя закрыть им уже ничего не получалось.

— Вот же... — выговорил Анатолий.

Больше ничего не сказал. Сел прямо на землю, прижал ладонь к глазам.

Дядя постоял рядом. Наклонился, поправил ткань у головы погибшего и вышел к пленным.

Фараон усадил Векшина между кузнецом и связным. Повернул всех лицом к поляне, проверил, что нас с Кремнем за простенком не видно, и снял портному повязку. Кляпы у обоих вынул.

Аркадий Игнатьевич положил перед кузнецом красную полосу.

— Нашли.

Тот посмотрел на тряпку, на дядю.

— Я ни при чем.

— Кто его забрал?

— Не знаю я! Никого не видел!

— Куда возили?

Кузнец торопливо заговорил:

— Может, ограбили его. Я-то откуда...

— Винтовку тебе на починку отдали?

Тот смолк.

— Имена, — потребовал дядя. — Кто у тебя был?

Кузнец только мотал головой.

Аркадий Игнатьевич повернулся к связному. Костя сообщил, что по дороге тот приходил в себя, но на вопросы так и не отвечал. Дядя поднес к его лицу красную ткань.

— Этих людей знаешь?

Пленный смотрел прямо на него. Аркадий Игнатьевич повторил вопрос. Тот опустил веки.

Дядя убрал полосу, потянулся было к сумке с бумагами, но не открыл ее. Стал снимать поддевку.

— Ой, да порубили казак-о-о-в... — еле слышно протянул дядька и следом стянул через голову рубаху. На правом плече виднелся шрам от недавнего ранения.

— Сына с матерью не пощади-и-ли...

Фараон смотрел на него.

— Исмаил?

Аркадий Игнатьевич не ответил. Поднял кожаный фартук кузнеца, накинул на голое тело.

— И-и-и под слезы старик-о-о-в головы свои сложи-и-и-ли...

Достал из наших вещей мою папаху.

Я привстал. Хотел спросить, что он делает, но тут увидел нож.

Кузнец тоже сразу заметил блеснувшее лезвие.

— Да погоди ты! Я же сказал...

Голос у него сорвался чуть ли не на визг. Векшин дернулся в сторону, но там лежал связной. Портной попытался отодвинуться назад и уперся в столб.

Дядька стоял к нам вполоборота, заслоняя кузнеца плечом. Он чуть подался в сторону, и Векшин вдруг завопил:

— Не надо! Господи, не надо!

— Исмаил...

Дядя не обернулся.

Я еще раз открыл рот. За ночь столько раз представлял, как мы доберемся до тех, кто взял Кедра. Теперь смотрел на все и даже не знал, что сказать.

Рыжий стоял у дальнего угла. Повернул голову. Я встретился с ним взглядом, но Семен промолчал. Постоял так несколько мгновений и снова отвернулся к лесу.

— Я записки носил! — выкрикнул Векшин. — Я никого не убивал!

Аркадий Игнатьевич повернулся к нему.

— Ты имя написал, они человека вырезали. И руки у тебя чистые, да?

— Я не знал! Клянусь, не знал! Я все скажу!

Дядя указал ножом на красную полосу.

— Вы своими грязными сапогами мне в душу наступили! Я кубанский казак, из станицы Червленой! Багряная она, вы слышите?! Багряная, как кровь Кедра и всех моих ребят. Это мои побратимы. За каждого своего боевого товарища я вас по десятку охолощу и не поморщусь. Слышишь? По десятку! За каждого!Я с двенадцати лет в крови купаюсь. Из Червленной я!

Векшин закивал. Так часто, что подбородок начал колотиться о грудь. Глаза у него не отрывались от дядькиной руки с ножом.

Костя шагнул вперед, но Фараон преградил ему дорогу.

— Отставить. Не мешать.

Костя остановился, посмотрел на Ракитина.

Я ждал, что тот сейчас сам подойдет к Аркадию Игнатьевичу. Они ведь давно друг друга знали. Но Фараон даже не повернулся. Продолжал стоять перед Костей, пока тот не отступил.

Под навесом захрипел связной.

Я вспомнил, как подавал Семену перевязку. Еще горячий нож в его руке, мокрую от крови рубаху пленного. «Живым нужен!» Дядька ведь сам это кричал. И мы удержали его тогда, не дали сдохнуть.

Семен как раз сменял Ильку у колеи. Илька подошел к навесу, глянул внутрь и остановился. Костя сразу занял место Рыжего с другой стороны нашего временного пристанища.

Кремень сидел возле погибшего. Он смотрел через щель в простенке, затем опускал глаза на Кедра и опять поднимал голову. Я присел рядом. Анатолий не заметил.

Под навесом стало тише. Векшин теперь пытался говорить шепотом, но и тот у него срывался на верещание.

— Я расскажу. Все расскажу. Только не надо больше...

— Молчи.

Дядя подошел к нему вплотную. Портной зажмурился.

— На меня смотри, Игнат.

Векшин открыл глаза.

— Каждого, кто с вашей школой связался, найду. Кто прятал, кто дорогу показывал, кто имена носил. Всех. На такие же красные полосы распущу. Ни одного не забуду.

— Я знаю, кому он... Я покажу...

Я подался вперед.

Ну давай же, гнида. Говори.

— Мне от тебя уже ничего не надо.

Портной продолжал шевелить губами. Дядя отвернулся от него, не дослушав.

Я смотрел на Аркадия Игнатьевича и все ждал, что он потребует повторить. Ведь за этим мы в ночь и вышли. Чтобы узнать, кто наших людей по одному вырезает. Портной уже готов был говорить.

Но дядька больше ни о чем не спросил.

Когда все закончилось, Векшин сидел между двумя изуродованными телами. У обоих были отрезаны уши и носы, местами сняты лоскуты кожи. У связного сползла повязка.

Портного трясло. Он пробовал убрать ноги с мокрых досок, но не мог их подтянуть. Из открытого рта вырывался сип. Даже закричать у него уже не получалось.

Илька вернулся к колее. Семен передал ему наблюдение, подошел к навесу и остановился рядом с Фараоном. Оба молчали.

Дядя смотрел на портного.

— Фараон, этих двоих в тайге за ноги повесьте. Срежьте лоскуты с тех ящериц размалеванных и в рот этим вложите. Пусть ихняя кодла тоже сигнал получит.

Ракитин перевел взгляд на убитых.

Я вспомнил холодную при лечебнице. Там лежала четверка размалеванных, помню разрисованную руку, торчавшую из-под холстины.

Векшин задергал головой.

— Я... я...

Дядя не слушал. Развернулся к своим, поднял голову, и теперь я увидел его лицо.

Кровь была на щеке, на подбородке. Руки тоже в крови. Кожаный фартук прилип к голому телу, на голове сидела моя папаха. И ведь только вчера эти руки заботливо поправляли на мне одеяло.

Аркадий Игнатьевич посмотрел на Фараона. И обычным, совсем спокойным голосом сказал:

— Этого ублюдка отпустите…

Глава 7. Школа убийц

— Не отпускайте меня! — прохрипел Векшин, когда Семен наклонился к нему. — Ради Бога, не отпускайте! После вашего послания меня убьют.

Рыжий повернулся к Аркадию Игнатьевичу. Портной продолжал умолять, с трудом произнося слова сорванным голосом:

— В холодную посадите, куда угодно. Только не гоните, Христом Богом прошу. Я все расскажу, все, что знаю.

Аркадий Игнатьевич повернулся к нему.

— Про приказчика и целковый я уже слышал, Игнат.

— Врал я! — Векшин перешел на блеющий плач. — Давно я с ними. Больше десяти лет. Я скажу, откуда про ваших людей узнал, где бумаги спрятаны. Все покажу. Только оставьте здесь. Дети у меня, они же сиротами останутся, ради них прошу!

Дядька молчал, и я уже опасался, что он опять отвернется.

— Рыжий, оставь его пока тут, под присмотром, и воды дай, — распорядился Аркадий Игнатьевич и снова посмотрел на Векшина. — Живи пока.

Дядька зашел к нам за перегородку, снял папаху и стянул фартук. Наклонился над ведром воды, которое принес Костя.

— Фараон, после похорон поедешь с Костей. Сначала в холодную, потом исполните то, что я велел. На обратном пути заберете этого пленного с тремя точками.

Ракитин подошел ближе.

— Доктор может не отдать.

Дядька надел рубаху, достал из своего саквояжа бумагу. Писал, положив лист на раскрытый блокнот, потом подписался и передал Фараону. Указал пальцем на нижние строки:

— Атаману и доктору передашь. Пусть окажут содействие: дадут доступ к задержанному и пустят в холодную. Заодно забери все, что казаки по фальшивкам выяснили.

Дядя вытащил второй лист бумаги.

— Это послание тоже через атамана передай. Пусть отстучат в Лончаково, на имя Кравцова, надо сообщить чтобы не всполошились от смерти Андрея, Саша у него непраздна, не дай бог весть дойдет…

Дядя долго что-то писал, потом сложил письмо и отдал Фараону.

Ракитин убрал бумаги.

— Но сперва с Кедром проститься надо.

На похороны со всеми хлопотами и дорогой ушло часа четыре. Костя купил у станичного плотника готовую домовину, договорился насчет могилы на кладбище за станицей и пригласил батюшку.

Кедра обмыли, одели в чистое и уложили в гроб. Семен простился с ним перед отъездом, и остался караулить Векшина, а мы повезли товарища на кладбище, объехав станицу лесной дорогой.

Возле могилы причитали две старухи-плакальщицы, но когда батюшка начал отпевание, смолкли.

После отпевания мы простились с ним, закрыли домовину и опустили в могилу. Бросили по горсти земли, потом взялись за лопаты. Поставив деревянный крест, постояли еще немного и вернулись на стоянку.

У навеса Фараон с Костей уложили на подводу два завернутых тела. Ракитин проверил, чтобы руки убитых не выглядывали из-под ткани, сел рядом с Костей. Подвода скрылась между деревьями, и вскоре скрип колес затих.

Я вернулся за перегородку. Кремень ушел на наблюдательные пост, через два часа я должен был его сменить.

Дядька сел на бревно напротив портного.

— Сними с него повязку, — обратился он к Семену.

— Теперь рассказывай, Игнат. Сколько лет ты знаешь этого связного?

Векшин кашлянул, огляделся и начал свой сбивчивый рассказ.

— Я больше десяти лет на них служу. Поначалу-то и не знал, во что лезу. Заказ чужой принять, сверток придержать до приезда, да так по мелочи всяко. В основном за людьми пришлыми смотрел. Появится новый покупатель — велят сообщить. Чего тут такого? У меня люди всякие бывают.

— Бывало, год от них никого, а то и два. Думаешь, все, забыли. Живешь себе, работаешь. Потом опять стук в дверь. Другой уже человек от них приходит, про тебя все знает, и дела твои из прошлого.

— И так больше десяти лет?

— Больше, — подтвердил Векшин.

— Платили исправно. С тканью помогали, долги закрывали. Случалось, купец расчета не дает, а после их разговора сам приносит. Я еще благодарил, дурак. Потом сукно предложили взять, крупную партию. Хорошее, дешево. Взял, часть пустил в работу, часть продал. А оно чужое оказалось.

Векшин притих.

— Догадывался?

— Да кто ж хорошее сукно за такую цену отдаст, — выдавил портной. — Только я думал, что это их сукно. Мало ли откуда взяли.

— Значит, понимал уже все.

— Они это дело в ход не пустили, да только потом пришли и показали расписку мою. Сказали, коли не договоримся, все наружу вылезет: и хозяин того сукна, и бумаги, и свидетели. А меня — на каторгу. Вот после того на крючок и посадили. А мне куда деваться, детей кормить надо. Да я еще и в их делах замаран был.

— Когда нас у лазарета вынюхивал, чего о детях-то не подумал? Мы же могли тебе просто башку прострелить.

— А у меня другого выбора нет. Куда ни крути, либо вы, либо они. Я же не отпираюсь, знал, что дурное дело. Но сам за нож не брался.

— Игнат, мне этого мало.

Дядька говорил спокойно, держа в руке свой тесак. Портной затараторил:

— Они таких, как я, эрму называют. По-нашему — глаза и уши. Занимаешься своим ремеслом, но всегда вокруг смотришь и слушаешь. Кто приезжих у себя принимает, каких приезжих, сколько казаков в станице, где какие посты и секреты. Работаем по одному, промеж собой не общаемся. Да и не знаю, если честно, есть ли еще кто-то, кроме кузнеца.

— А этот, с конюшенного двора?

— Их синьши называют. Вестник, значит. Они сведения забирают, поручения приносят. Таких тоже несколько было. Кто ими распоряжается, не ведаю. На этом мое общение с ними заканчивается. От нас и к нам все идет только через синьши.

Аркадий Игнатьевич что-то записал.

— Тех, кто убивает, сыши зовут, — продолжил портной. — Они в школе выучены. Им и погибнуть за порученное дело положено, коли иначе не выходит. Мне так объясняли. Нас с ними не сводили. Но точно знаю, что мы у них под присмотром.

Я слушал, глядя на лежавшую рядом винтовку Кедра. Дядя вчера говорил о неприметных людях, годами ожидающих приказа. Вот такой и сидел сейчас перед нами. Шил станичникам справу, помогал выбрать сукно, знал, у кого дети подросли, кто на службу поступил. Да примечал, когда нужный человек вернулся домой.

— Как поручения получал?

— Через мастерскую. Принесут жилет перешить, подкладку заменить. С вещью записка. Обратно так же забирают. Не всегда даже тот, кто приносил. Бывало, хозяин уехал, за него возница зайдет. Я готовый заказ отдам, он дальше повезет.

— Они знали, что передавали?

— Нет, не думаю. Иных я после ни разу не видел. Человек едет, его и просят с оказией забрать. У нас разве мало так передают? Дальше по станицам, по стоянкам, до самой Хабаровки вещи возят. Только где они потом оказывались, я не знаю.

— Вчера на конюшенный двор ты сам побежал. Почему не дождался, когда к тебе придут?

— Срочно велено было. Узнать, живы ли те двое, и сразу сообщить. Я записку отдал, он прочел и к лазарету пошел. Проверять, видать.

Дядька перевернул страницу блокнота.

— За кем еще тебе было велено наблюдать?

— В бумагах все записано, в мастерской они лежат. Приметы. Кто как выглядит, чем прежде занимался, где служит, родственники. По каждому подробностей больше, чем я про свою жизнь знаю. Имена, прозвища. Больше пятнадцати человек, всех сейчас и не упомню.

Дядя перестал писать.

— Кого из списка точно помнишь?

— Вас. Аркадий Игнатьевич Громов. Исмаил. Из Африки вернулись, здесь людей готовите. В подчинении напрямую у Корфа. Ниже Хабаровки лагерь есть, там Кречет распоряжается. Высокий, в плечах широкий, борода короткая, с проседью.

Я аж приподнялся. Не верилось, что какой-то портной столько про нас знает.

Векшин продолжил:

— Сыч еще был. Сухощавый такой. С ним двое, Бурый и Монах. Про Монаха помню: большой, бородатый, руки здоровенные. И Шлыков в бумагах был. И ваш племянник, который из Африки пришел. Семен Бирюков, пластун, прозвище Рыжий, с усами...

Сема сидел боком к портному и с не меньшим удивлением смотрел на Аркадия Игнатьевича.

— Тот, который сейчас уехал, тоже там есть, — добавил Векшин. — Никита Федорович Ракитин. Фараон. Лет сорока, плечистый, усы коротко стрижены. Из Африки вернулся.

О прежней службе Ракитина я сам только в лазарете узнал. А у станичного портного, оказывается, все ходы записаны.

— Где лежат бумаги? — спросил дядя.

— Сундук под рабочим столом. В нем обрезки, старые подкладки. У задней стенки нижняя дощечка вынимается. За ней полотняный чехол, там все. Я покажу, только вы меня туда одного не посылайте.

— Кроме тебя, кто о тайнике знает?

— Никто, надеюсь.

Аркадий Игнатьевич записал место и вернулся к прежнему:

— Когда получил описания?

— В начале месяца.

Векшин ненадолго задумался.

— Жилет, значит, я заканчивал, — наконец прохрипел портной. — Серый, с черной спинкой. За него первого мая рассчитались, я еще ткань в тот день покупал. А бумаги на другой день принесли, я уже за новый заказ сел. Да, точно, на другой день. Жилет к тому времени забрали.

— Второго мая?

— Выходит, второго. В первых числах, тут я не путаю.

Мы тогда уже шли из Благовещенска в Хабаровку. Ни засады на дороге к Графской, ни боя с той троицей, ни похищения Ильки еще не случилось. А описания наших людей уже разлетелись по всей Уссури.

Нас заранее высматривали. И, видать, давно.

— Кто эти сведения собирает? Тоже ваши эрму, как ты их назвал?

— Возможно, но мне принесли уже готовые записи. Велели выучить и, если кого замечу, передавать сообщения.

Дядя отложил карандаш. Векшин опустил голову.

— Кажись, все, что знал, сказал. Да только сейчас понимаю, что мне ведь и под караулом не спастись.

— Почему же?

— Потому что срок придет. Хоть в холодную посадите, хоть за десять замков. Они меня перед этим делом выпить заставили. Сказали: яд, действует медленно. Прежде такого не было, господин хороший, ни разу за все годы. А тут сказали: дело особое, чтобы отступить не вздумал. Велели выпить при них, после объяснили, что теперь раз в неделю другое средство получать должен. Оно действие яда на время ослабляет. Сказали, как задание закончится, противоядие дадут. Не получу — скоро помру, да так, что сам смерти просить стану.

Векшин заговорил быстрее, голос опять срывался.

— Последний раз пять дней назад дали. Через два дня еще принесут. А я здесь. В мастерской нет меня, записки ваши покажу, тайник выдам. Кто же после этого лекарство оставит?

Дядя выслушал его до конца.

— Опиши, что давали.

— Бурая бутылка была. Плоская, в ладонь поместится.

— Да на хрена мне бутылка, напиток опиши.

— На просвет желтовато-коричневая жидкость. Спиртом пахло, травами еще. Горечь такая...

— Ладно, запах трав по описанию не определишь. А второе что давали?

— Его в маленьком флаконе приносят. Стекло светлое, сам квадратный. Под пробкой синяя бумажка зажата, узенькая. Я ее всякий раз видел.