Стул, на котором пока никто не сидит

Дроби никто не устроил, но класс и так притих в ожидании. Захар показал им инструменты: рубанок, стамеску, рейсмус, верстак с тисками. Показал, как снимает стружку — одна длинная, завивающаяся лента, тонкая, как бумага, — и все ахнули, когда она завилась ему на ладонь.

— Из-под рубанка, — сказал Захар, — выходит столько стружки, сколько ветер уносит из вашего утра. Бесплатно. И пахнет лучше, чем всё, что вы ели на завтрак.

Даяна к этому моменту совсем осмелела — она держала поднос со стружечными завитками и раздавала каждому подержать, повторяя излюбленное Илани: «Осторожно, это живая, не сомните». Лилия Сергеевна тоже подошла, взяла завиток, повертела и снова поймала себя на том, что смотрит уже не на стружку, а на Захара. Он показывал детям инструмент 1987 года, о котором сам ничего уже не помнил, но придумывал историю на ходу: «Его подарил мне один полярный лётчик. Он им, между прочим, гвозди заклёпывал для собачьей упряжки». Дети хохотали. А Лилия Сергеевна вдруг поняла, что улыбается уже минут пять, и ничуть этого не стыдится. Почти.

— А можно потрогать? — спрашивали они.

— Можно то. Нельзя это. Вот это можно. Вот это нельзя.

К концу экскурсии все пахли деревом. Даже Лилия Сергеевна. Учительница стояла у верстака, держала в руках маленькую дощечку с узором и смотрела на неё так, как смотрят на что-то, что тронуло до глубины.

Уходя, Гоша Рубин вдруг остановился у Илани.

— Слушай, — сказал он. — А твой папа... возьмёт учеников? Ну, чтобы научиться?

Илани посмотрела на одноклассника. На эти новенькие кроссовки. На этот телефон последней модели. На эти глаза, в которых вдруг мелькнуло что-то настоящее.

— Спроси у него сам, — сказала Ланя.

А Юнна, надевая куртку, наклонилась к девочке и шепнула:

— Неплохо, экскурсовод. Особенно паузы. Кто тебя такому научил?

— Настя, — гордо сказала Илани.

— Ну, я смотрю, знает своё дело не хуже твоего папы, — Юнна подмигнула, вскочила на велосипед и, уже отъезжая, крикнула: — В кино так не бывает, а у вас — бывает!