Стул, на котором пока никто не сидит

— Анастасия? — спросил он.

Настя шагнула вперёд. Она не помнила, как оказалась в середине комнаты. Просто в какой-то момент поняла, что стоит под светом лампы, а трое смотрят на неё.

— Анастасия Захаровна, — поправила она. — Очень хочу попробовать.

Мужчина усмехнулся. Это была не насмешка, скорее одобрение.

— Меня зовут Аркадий Львович. Я режиссёр. Это мой ассистент, Пётр Андреевич, и наш хореограф, Инга Марковна.

Женщина-хореограф чуть наклонила голову — приветствие, которое Настя видела только в кино. Ассистент, невысокий мужчина с блокнотом, что-то черкнул.

— Покажите, что у вас есть, — сказал Аркадий Львович.

Настя протянула папку. Рука не дрожала. Она сама удивилась этому. Аркадий Львович открыл и начал листать. Медленно. Слишком медленно. Настя стояла и смотрела на его лицо, пытаясь угадать, что думает, но лицо было непроницаемым, как у карточного игрока.

Режиссёр переворачивал страницы. Герда. Королева. Ассоль. Джульетта.

— Герда, — сказал он. — Королева. Ассоль. Джульетта в отрывке, — поднял глаза, — Вы играли Джульетту?

— Только монолог, — сказала Настя. — На конкурсе чтецов. Заняла второе место.

— А кто был первым?

— Мальчик, который читал Маяковского. Он был очень громкий.

Аркадий Львович хмыкнул. Женщина-хореограф улыбнулась. Настя не поняла, что это значит, и это напугало больше, чем если бы они нахмурились.

— А почему вы выбрали именно эти фотографии? — спросил вдруг ассистент, Пётр Андреевич. — У вас, наверное, есть и другие.

— Есть, — сказала Настя. — Но на этих я не просто стою на сцене. На этих видно, что живу.

Тишина. Трое переглянулись. Настя не знала, что это значит. Она стояла и ждала.

— Хорошо, — сказал наконец Аркадий Львович, закрывая папку. — У нас сейчас постановка. «Лунная графиня». Знаете?

Настя покачала головой.

— Это оперетта Кальмана. Одна из его поздних, не самая известная. История о графине, которая влюбляется в простого музыканта, но вынуждена выйти замуж за богатого аристократа. Есть сцена бала. Много массовки. Нам нужны фрейлины.

Настя почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. Фрейлина. Массовка. Не главная роль. Не даже второстепенная. Просто фон. Девочка опустила глаза на секунду. Потом подняла.

— Я понимаю, — сказала она, и голос не дрогнул. — Я согласна.

— Вы даже не спросили, сколько платят.

— Мне не важно, сколько платят, — сказала Настя. — Мне важно быть на сцене.

Аркадий Львович посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул.

— Репетиции по вторникам и четвергам, с пяти до восьми. Попросим ещё раз прийти завтра. Вам выдадут костюм, но обувь своя. Каблук не выше пяти сантиметров.

Он уже начал что-то писать в блокноте, но потом поднял глаза, и в них мелькнула та самая мысль, которая, видимо, только что пришла ему в голову.

— Слушайте, Настя. У нас сегодня как раз репетиция. Не хотите остаться? Посмотрите, как всё устроено. Это будет полезнее, чем читать про театр в интернете. Настя замерла. Она не ожидала этого. Уже готовилась к тому, что её попросят уйти, что дверь закроется, и останется одна в тёмном коридоре. Но не к этому.

— Можно? — спросила Анастасия, и в голосе впервые за весь день дрогнула та самая девочка, которой она была на самом деле — шестнадцатилетняя, испуганная, но до безумия счастливая.

— Можно, — сказал Аркадий Львович. — Только тихо. Сядьте в последнем ряду и не мешайте.

Настя кивнула и вышла из зала, уже не как просительница, а как гостья. В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Её взяли. Пусть и в массовку. Она будет стоять на сцене настоящего театра, в настоящем костюме, под настоящим светом софитов.

Не заплакала. Настя вообще редко плакала. Но в этот момент очень хотелось.

Она открыла глаза. Коридор был длинным и тёмным, и в конце его, где-то далеко, горела та самая полоска света из-за двери. Настя постояла ещё немного, слушая, как успокаивается сердце. Потом поправила юбку, взяла папку и пошла вниз.

Женщина в гардеробе подняла голову.

— Взяли?

— Взяли, — сказала Настя.

— А чего вернулись?

— Осталась посмотреть репетицию.

Женщина улыбнулась, и на этот раз в её улыбке было что-то похожее на уважение.

— Тогда вам в большой зал. Через холл, налево, до конца. Идите.

Настя пошла. Большой зал оказался именно таким, каким его представляла — высокий потолок, лепнина, ряды бархатных кресел, которые в полумраке казались тёмно-красными, почти чёрными. На сцене горел свет — не полный, а рабочий, репетиционный, — и там уже были люди.

Девочка опустилась в кресло последнего ряда — так велел Аркадий Львович. Мягкое сиденье чуть прогнулось под её весом, а в воздухе витал едва уловимый запах пыли. Положив папку на колени, застыла, будто время вокруг замедлилось.

На сцене шла репетиция сцены бала. Взгляд сразу выхватил фрейлин — четыре девушки в длинных платьях стояли полукругом. Грим ещё не был завершён, а вместо бальных туфель на них были тренировочные. Инга Марковна, хореограф, словно ваяла живую композицию: то приподнимала кому‑то руку, то чуть разворачивала плечи, то мягко поправляла наклон головы, придавая каждой позе безупречную выразительность.

— Нет, нет, нет, — говорила она. — Вы не солдаты на параде. Вы фрейлины. Вы знаете, что вы красивы. Вы знаете, что на вас смотрят. Но вы не показываете этого. Величие — это спокойствие.

Настя смотрела, как девушки повторяют движение — снова и снова, пока оно не становилось плавным, будто вода. И в какой-то момент поймала себя на том, что повторяет вместе с ними — одними губами, пальцами, незаметно, в темноте последнего ряда.

Потом на сцену вышла женщина — невысокая, но с такой осанкой, что казалась выше всех. Настя поняла, что это графиня. Она запела — негромко, вполголоса, экономя силы, — но даже этого хватило, чтобы по спине пробежали мурашки.

«Вот оно, — подумала она. — Вот то, ради чего я здесь.»

Она достала телефон. На экране было сообщение от отца: «Как прошло?»

Настя набрала ответ, но потом стёрла. Набрала снова. Стёрла.

Потом просто написала: «Взяли. Фрейлина. Репетиции по вторникам и четвергам. Осталась посмотреть репетицию. Скоро пойду домой».

Ответ пришёл через несколько секунд: «Горжусь».

А потом телефон завибрировал снова — это было сообщение от Илани, которая, видимо, всё это время сидела и ждала: «НУ ЧТО?!»

Настя улыбнулась. Набрала: «Взяли. Фрейлина. Приходи встречать».

Ответ пришёл мгновенно, и в нём было столько восклицательных знаков, что телефон, казалось, стал тяжелее: «БЕГУ!!!»

Настя убрала телефон в карман и пошла вниз по ступеням, навстречу сестре, которая уже шла вприпрыжку, косички с бусинами развевались на ветру.

Глава 5

«Проект «Моя семья» и экскурсия в мастерскую»

Урок географии в пятом «Б» тёк спокойно и размеренно. На доске виднелся континент — немного неровный, но вполне узнаваемый. Лилия Сергеевна увлечённо рассказывала о пустынях: о том, как закатные лучи окрашивают песок в тёплые оттенки, как стойко выживают растения в суровых условиях и как по древним маршрутам до сих пор следуют караваны. В её глазах читалась особая усталость не раздражённая, а глубокая, словно на плечах лежала тяжесть целого мира. И всё же учительница не теряла способности улыбаться этому миру. Её уроки были особенными: вместо сухих координат Лилия Сергеевна дарила ребятам живые образы — рассказывала, как пахнет воздух в саванне после дождя и какого удивительного цвета море у норвежских берегов. Неудивительно, что даже самые непоседливые ученики ловили каждое её слово.

Илани слушала, подперев голову ладонью. В окно светило октябрьское солнце, а на парте плясали пятна света. Косички с бусинами тихо постукивали, когда девочка поворачивала голову вслед за мыслью.

— ...и поэтому в оазисах, — говорила Лилия Сергеевна, — селились люди. Вода — это жизнь. Там, где есть вода, всегда есть жизнь, торговля, песни и...

Она осеклась. В дверь заглянула завуч с листом бумаги в руках.

— Извини, Лиля. На минутку. Это для твоего класса.

Она положила лист на учительский стол и вышла. Лилия Сергеевна подошла, взяла лист, пробежала глазами. И вдруг улыбнулась так, что класс насторожился. Учительницы улыбаются так только когда делают что-то очень хорошее или очень плохое.

— Так, — сказала Лилия Сергеевна, поворачиваясь к классу. — Внимание. Городская администрация объявляет конкурс. Называется «Моя семья — моя гордость». Каждый может подготовить проект о профессии своих родителей. Рассказать, показать, чем занимаются мама и папа. Победители получат грамоты, а лучшие проекты выставят на городской ярмарке. В центре. С обычными людьми. И с мороженым.

Последнее предложение сработало лучше всего. Класс загудел.

— А можно про бабушку? — спросила кто-то с задних парт.

— Можно про любого члена семьи.

— А если папа безработный?

Класс притих. Лилия Сергеевна посмотрела на того, кто спросил, на Витьку Сумина, худого мальчика с вечно испачканными чернилами пальцами, и сказала спокойно:

— Тогда расскажи про то, как твоя мама тянет вас четверых одна. Это тоже профессия. Самая тяжёлая.

Витька опустил глаза, но, кажется, слегка выпрямил спину.

— Работы сдавать через три недели, — продолжала Лилия Сергеевна. — Формат свободный. Рассказ, презентация, макет, видео. Хоть стихи. Главное — чтобы было про то, чем живёт твоя семья.

Звонок прозвенел через две минуты, но никто уже не смотрел на часы. Все обсуждали. У кого папа водитель, у кого мама повар, у кого программист в офисе со стеклянными стенами. Илани сидела молча и смотрела в окно.

«Папа, — думала она. — Папа — это же самое интересное, что может быть. Делает вещи руками. Из дерева.»

Перед её мысленным взором возникла мастерская: терпкий запах стружки, надёжный верстак и инструменты, которые Захар хранил с такой заботой, будто они были живыми. Ей захотелось принести в класс кусочек дерева с причудливым узором и увидеть удивление на лицах одноклассников. А следом тут же мелькнула тревожная мысль: вдруг кто‑то небрежно бросит: «И это всё? Просто какой‑то дядька что‑то пилит?» Илани сжала кулачки. Красная бусина на макушке качнулась вперёд.

«Ну и пусть говорят, — подумала она. — Они просто не видели, как папа работает.»

Даяна, та самая девочка с мышиным хвостиком, ждала Илани у выхода из класса, переминаясь с ноги на ногу. Девочки знали друг друга всего три дня — три дня! — но Даяна уже не могла объяснить себе, почему стоит тут, а не идёт домой, как раньше. Просто когда Илани рядом, дорога домой становилась какой-то другой. Короче, что ли. Интереснее.

За эти три дня Даяна изменилась. Незаметно для себя, но заметно для всех. Сначала она просто завязала хвостики чуть выше обычного. Потом попросила маму заплести две косички. А накануне вечером, сидя перед зеркалом с расчёской и тремя резинками, сделала то, что сама назвала «почти как у Илани»: восемь маленьких хвостиков, уложенных змейкой ото лба к затылку. Не косички, конечно, и бусин не было, мама не разрешила дырявить резинки, но узор был.

Илани, увидев утром, остановилась посреди класса, прижала руки к щекам и расплылась в улыбке до ушей.

— Ты чего? — спросила Даяна, засмущавшись. — Смешно?

— Красиво, — сказала Ланя честно. — Очень. Теперь ты как маленькая королева. Только знаешь что? Завтра я принесу тебе одну бусину. У меня дома целая шкатулка. Просто привяжешь к хвостику ниткой — и всё.

Даяна покраснела до самых хвостиков.

— Правда?

— Я же говорю, у меня целая шкатулка. Выбирай любую. Красную нельзя, красные мои.

И обе захихикали так, что обернулся даже Гоша Рубин.

Девочки шли по улице, и Даяна всё никак не могла успокоиться.

— А что ты думаешь? — спрашивала она. — Про конкурс?

— Да все обсуждают, — Илани махнула рукой. — Витька Сумин сказал, что будет про маму делать. Говорят, Лиля Сергеевна ему так ответила, что он даже спину распрямил. А Гоша, наверное, будет папу про кроссовки рассказывать. Он их три раза уже показывал, говорили, что это лимитка.

— Лимитка?

— Ну, которой мало. Даяна, ты чего, ты же модная.

— Я не про кроссовки думала, — призналась Даяна. — Я вообще думала... не участвовать.

Илани остановилась прямо посреди тротуара, и какой-то мужчина чуть не врезался в неё, пробурчал «осторожнее» и пошёл дальше.

— Как это — не участвовать?

— Ну... — Даяна потупилась и стала разглядывать собственные ботинки. — А про что рассказывать? Мама работает в поликлинике на регистратуре. Она всё время записывает. Кого-куда. Это... ну... скучно же. У кого-то папа программист, у кого-то повар, а у меня... тетрадка и окошко.

— Это не скучно, — возразила Илани так убеждённо, будто от этого зависело что-то очень важное. — Подумай сама: мама знает, куда идти человеку, когда ему плохо. Он заходит потерянный, испуганный, а она ему говорит: иди туда, всё будет хорошо. Первая, кого видит человек, когда ему страшно. Это же как... как привратник в замок. Все проходят через неё. Ни один рыцарь в замок без неё не попадёт!

Даяна удивлённо посмотрела на неё.

— Ты так думаешь?

— Я не думаю. Я знаю, — сказала Илани. — И вот увидишь, твой проект будет самый... самый нужный. Про всех делают, а про того, кто первым встречает, — никто. Твоя мама — как начало всех начал.

— Ты прямо как учительница говоришь, — засмеялась Даяна.

— Даяна! — Илани вдруг схватила её за рукав, и глаза стали совсем большими. — Слушай... а что, если... что, если устроить экскурсию? Настоящую! Всему классу! В мастерскую!

— Экскурсию? — Даяна моргнула.

— Ну да! Лилия Сергеевна же говорила — формат свободный. Я не буду просто рассказывать. Это скучно. Я приведу всех к папе, и он покажет. Станок, инструменты, стружку — она, кстати, как лента закручивается, я тебе потом сама покажу, как её получать. Всё! Это будет лучший проект во всей школе. Может, даже во всём городе. Мы с тобой вдвоём всё устроим.

— Мы?.. — Даяна запнулась.

— Ну а то! — Илани посмотрела на подругу так, будто это было очевидно. — У меня загорелась идея — а у тебя будет гореть вместе со мной. Это называется «команда».

Даяна смотрела на неё так, как смотрят на человека, который предлагает переплыть океан на табуретке.

— А учительница разрешит?

— Она же сама сказала: рассказ, презентация, макет... — Илани загнула пальцы. — Экскурсия — это лучше, чем всё это вместе взятое. Это же рассказ, только живой. Про рассказы говорят «интересно», а про экскурсию скажут «вау».

— А твой папа разрешит?

Илани замерла. Она вдруг представила Захара, каким он бывает, когда приходит домой после работы: тихий, немного уставший, с запахом лака и дерева. Он не любит лишнего шума, не любит, когда мешают работать.

А потом девочка вспомнила, как Захар сказал Юнне: «Приходи, если что-то непонятно. Помогу».

— Разрешит, — сказала она с той уверенностью, которая не оставляла места сомнениям. — А если он засомневается, я ему скажу, что это конкурс, а в конкурсе побеждает команда. Пойдём завтра и спросим. Сначала у Лилии Сергеевны, потом у папы. Потом составим план. У нас будет три дня, чтобы всё подготовить, это целая вечность.

— Три дня — это не вечность, это три дня, — сказала Даяна, но улыбалась.

— Для таких, как мы, — это вечность.

— Почему «мы»? — тихо спросила Даяна. Ей до сих пор было непривычно, что кто-то автоматически ставит её рядом с собой, в одно «мы».

— Потому что ты моя помощница, — сказала Илани невозмутимо. — Помощница нужна любому организатору. Это закон. А ещё ты теперь с бусиной, а кто с бусиной, тот в команде. Пошли, а то Настя ждёт с докладом про театр. Она вчера с прослушивания пришла какая-то счастливая-несчастная, я до сих пор не всё выпытала.

— А что за театр?

— Оперетта! Настоящий! Её взяли, между прочим, с первого раза. Я говорю — у нас вся семья с первого раза. Я — в организаторы, Настя — в артистки, папа — в лучшие столяры города. Всё по плану.

И одноклассницы пошли по октябрьской улице — маленькая команда из двух человек, у которой было общее «мы», один общий конкурс и целая вечность длиной в три дня.

Вечером накануне экскурсии Ланя выложила семье всё разом: конкурс «Моя семья — моя гордость», задание Лилии Сергеевны, и то, что завтра целый пятый «Б» войдёт в мастерскую Захара. Столяр выслушал, отложил стамеску и после долгой паузы сказал только: «Инструктажу быть, значит». А Настя, вместо того чтобы посмеяться, села рядом и весь вечер помогала младшей сестре, набросала план экскурсии на листке в клеточку, придумала, с чего начать и чем закончить, а под конец научила Илани главному актёрскому секрету: «Говори тише, когда хочешь, чтобы слушали. И делай паузы. Пауза — это оружие».

В четверг утром мастерская Захара встретила их запахом. Это было первое, что ударяло в нос, когда открывалась дверь: тёплый, глубокий запах дерева: сосна, дуб, немного лака, машинного масла, стружки, которая, казалось, пахла даже сильнее, чем целое дерево. Пахло так, как нигде: ни в школе, ни в магазине, ни у бабушки на антресолях.

— Ого, — сказал кто-то.

— О-о-о, — сказал кто-то другой.

Пятый «Б» ввалил в мастерскую и замер. Помещение было огромным, сравнительно с тем, к чему привыкли дети. Высокий потолок с деревянными балками. Стеллажи вдоль стен, уставленные заготовками: доски, бруски, что-то круглое, что-то изогнутое. Верстак у окна, весь в царапинах и пятнах от краски. Станок в углу, накрытый брезентом, как спящий зверь. Инструменты на стене — аккуратные ряды, каждый в своём месте, отполированные до блеска там, где их держат руки.

— Проходите, проходите, — Захар стоял посреди мастерской в рабочем фартуке, и выглядел он непривычно торжественно. Мужчина даже, кажется, побрился. — Только аккуратно. Не бегаем, не трогаем без спроса, не суём пальцы куда попало. Особенно вон туда, — кивнул на станок. — Туда вообще не суём. Это правило номер один.

— А что там? — не выдержал кто-то.

— Там пальцы теряют, — сказал Захар спокойно. — Правило номер один, повторим?

— Не суём пальцы в станок! — хором ответил класс.

— Вот и молодцы.

Илани вышла в центр выпрямив спину, как Настя учила. Рядом встала Даяна: девочка волновалась так, что пальцы побелели держа линейку, которую зачем-то принесла вместо указки, но стояла. Не убежала. Илани осторожно, чтобы никто не заметил, дотронулась до её рукава — держись, ты в команде — и заговорила.

Ланя не читала с листка. Никогда не понимала, как это, читать с листка, девочка всегда говорила то, что думала, и это, как ни странно, работало лучше.

— Так, — сказала она, обводя класс взглядом. — Это мастерская моего папы. Его зовут Захар. Он столяр. То есть он не просто столяр, делает вещи, которые живут дольше, чем мы. Вот этот стул, — Ланя положила руку на табуретку, на которой сидел Витька Сумин, — папа сделал восемь лет назад. Для кого-то. Табуретку купили, человек пользовался, потом отдал кому-то, потом ещё кому-то, а она всё ещё живая. И ты, Витька, на ней сидишь, и она тебя держит.

Витька посмотрел вниз, на табуретку, с новым уважением.

— Папа работает с деревом. Настоящим. Он говорит, что у каждого дерева свой характер, — тут Илани, помнив наставление Анастасии, сделала паузу и обвела всех глазами. Сработало: класс притих. — Сосна — она как ребёнок, мягкая, податливая, с ней легко. Дуб — как старик, твёрдый, упрямый, его надо уговаривать. Орех — как красавица, у него узор внутри, и когда его вскрываешь, то видишь то, чего никто не видел до тебя.

— А это вообще модно? — спросил вдруг Гоша Рубин — мальчик с четвёртой парты, у которого были новенькие кроссовки и телефон последней модели. — Ну, то есть... сейчас же всё можно купить. В магазине. Дёшево. Зачем что-то делать руками, если можно заказать?

В мастерской стало тихо. Илани почувствовала, как что-то горячее поднимается внутри — от шеи к щекам. Красная бусина на макушке качнулась вперёд. Она открыла рот, чтобы ответить резко, — так, как обычно отвечала.

И тут дверь мастерской распахнулась. На пороге стояла Юнна с велосипедом, который втащила прямо на крыльцо, в наушниках, небрежно спущенных на шею. Она оглядела мастерскую: класс, табуретки, Илани с Даяной, Захара в интересном, как Юнна отметила про себя, фартуке и за секунду поняла всё. Глаза озорно блеснули.

— О! — сказала девушка громко, входя внутрь. — Так вот, значит, где проходят тайные собрания столярного братства! А мне никто не сообщил!

Дети захихикали. Юнна поставила велосипед, стянула куртку и пошла прямо в центр мастерской, как на сцену, — подошла к Даяне и шёпотом, но так, что слышали все, спросила:

— Экскурсия? Вы экскурсоводы? Девочки, я вам нужна. У меня диплом почётного помощника столяра Захара, — она кивнула в сторону. — Вторая степень.

— Вторая? — подхватилась Даяна, впервые за утро забыв про волнение.

— Вторая. Первую мне ещё не дали, потому что я до сих пор путаюсь, где рубанок, а где фуганок. Но ножки для стула я знаю. Лично наблюдала процесс. Дважды.

Затем повернулась к классу, подмигнула Илани — и та поняла: Юнна включила актрису. Настин мир, эти уже знакомые правила: говори тише, делай паузы, держи зал.

Лилия Сергеевна, стоявшая у двери, тем временем смотрела на Захара. Учительница ловила себя на этом уже в третий раз за пять минут — и каждый раз с удивлением. Столяр объяснял детям, как держать стамеску, и делал это без тени суеты, спокойно и точно, как человек, который знает своё дело до кончиков пальцев. «Интересно, — подумала женщина и тут же одёрнула себя. — Лиля, тебе сорок два, а ты пятишься на столяра, как восьмиклассница». Учительница опустила глаза и почти сразу подняла снова. Захар как раз посмотрел в её сторону, и на секунду их взгляды встретились. Лилия Сергеевна поспешно занялась очень важным изучением ближайшего стеллажа с досками.

А в центре мастерской Гоша Рубин всё ещё ждал ответа на свой вопрос.

Илани выдохнула. Медленно. Красная бусина откатилась назад. Пауза — это оружие, — вспомнила она Настины слова.

— Хорошо, — сказала она спокойно. — Сейчас объясню.

Девочка подошла к стеллажу и взяла оттуда небольшую деревянную шкатулку — ту, над которой Захар работал для конкурса, ещё в их прошлом городе, с инкрустацией в виде луны.

— Вот, смотри, — протянула шкатулку Гоше. — Это папа сделал. Вручную. Возьми. Подержи.

Гоша взял шкатулку. Повертел в руках.

— И что?

— Открой.

Мальчик открыл. Внутри шкатулка была обита бархатом, а на внутренней стороне крышки был вырезан узор — тонкий, как паутина, лунный серп со звёздами.

— Красиво, — сказал Гоша неохотно.

— А теперь, — сказала Илани, — подумай вот о чём. Эту шкатулку нельзя купить в магазине. Такой больше никто не сделает. Она одна. Если папа сломает руку, шкатулка перестанет существовать — таких больше не будет никогда. А теперь представь: ты взрослый, у тебя дочь. И ты ей даёшь не телефон, который через два года устареет, а вот это. И говоришь: это сделал твой дедушка. Руками. Для тебя.

Гоша молчал. Он смотрел на шкатулку. Кажется, держал теперь аккуратнее.

— Вещи, которые сделаны руками, не устаревают, — продолжала Илани. — Телефон устареет. Кроссовки износятся. А это, — она кивнула на шкатулку, — будет жить сто лет. Пятьсот лет. Может, больше. Папа говорит, что самая старая вещь, которую он реставрировал, была сделана в 1890 году. Сто тридцать лет назад. И она жива. Твой телефон так не сможет.

— И мода тут ни при чём, — подхватила Юнна, входя в круг. Девушка говорила негромко, но все услышали. — Мода — это то, что меняется каждый сезон. А вечные вещи — это то, что остаётся. Твой прадед носил брюки, ты носишь джинсы — мода поменялась, а штука, чтобы закрывать ноги, осталась. Вот и здесь. Люди всегда будут нуждаться в том, что сделано хорошо и с душой. Это не мода. Это вечно.

Тишина. Гоша посмотрел на Юнну. Потом на Илани. Потом на Даяну, которая смотрела на подругу с открытым ртом и гордостью. Потом на шкатулку в своих руках. Потом осторожно, почти бережно, закрыл крышку.

— А чем её делали? — спросил он. — Вот этот узор?

И Илани поняла: победила.

— Юнна, покажи? — сказала она.

И Юнна рассказала про ножки для стула — про то, как Захар гнёт дерево, распаривая его, как держит заготовку в специальном приспособлении, как потом ждёт двое суток, пока дерево «запомнит» новую форму. Она рассказывала увлечённо, размахивая руками, изображала, как дерево «сопротивляется», как Захар с ним «договаривается», и дети хохотали и слушали, открыв рты. Столяр стоял в стороне и улыбался в бороду — тихо, довольно, как человек, который много лет делает что-то в одиночку и вдруг услышал, что это кому-то нужно.

— А теперь самое зрелищное, — Юнна театральным жестом указала на Захара. — Демонстрация от мастера. Барабанная дробь!