Стул, на котором пока никто не сидит

— Всё в порядке, — вздохнул Захар, начиная собирать инструменты. — Ты, главное, не ранилась.

Настя не подвинулась с места. Она только вежливо протянула руку и, даже не глядя, поймала на лету падающий молоток, который Илани задела локтем.

— Держи, — сказала она, подавая инструмент отцу с таким видом, будто это чашка чая.

— Спасибо, — кивнул Захар, принимая молоток. Он посмотрел на Настю с лёгким удивлением, девушка всегда умела делать такие вещи. Поймать что-то на лету, не глядя. Заметить то, что другие пропускали. Это был её дар. Тихий, но точный.

— Так что за заказ? — нетерпеливо спросила Илани, уже забыв о сваленном инструменте.

Захар вздохнул и потёр переносицу.

— Приходила сегодня одна... девушка. Юнна зовут. Открывает бьюти-кафе в центре. И ей нужны стулья. Но не простые, а чтобы с характером. Чтобы каждая ножка что-то означала. Понимаешь?

— Ого! — глаза Илани засверкали так, будто внутри у неё зажгли прожектор. — То ест не просо стул, а арт-объект! Пап, это же круто! А какие ножки? Какие она хочет?

— Она хочет три вида, — Захар развёл руками. — Первые — тонкие, изящные, как у балерины. Вторые — крепкие, устойчивые, как у спортсменки. Третьи — изогнутые, трагические, как... ну, она сказала, «как твоя судьба после тридцати пяти».

Настя прыснула в кулак. Это было похоже на сдержанный кашель, но Захар и Илани знали — это её способ смеяться, когда не хочет, чтобы это было заметно.

— Она серьёзно? — спросила Настя, поднимая бровь.

— Вполне, — вздохнул Захар. — И ещё уронила мне на чертёж чай и оставила жирный след от помады на разметке.

Илани залилась смехом — звонким, колокольчиковым, таким, от которого, начинают дребезжать стёкла в окнах.

— Пап, она мне уже нравится! — выдохнула девочка, утирая слёзы. — Звучит как человек, который знает, чего хочет! А ты ей показывал, что уже сделал?

— Я пока ничего не сделал, — признался Захар. — Я только обдумываю. Эскизы набросал, но...

— Так покажи! — Илани подбежала к верстаку и вцепилась в край чертежа. — Ну пап! Я хочу посмотреть!

Захар нехотя развернул бумагу. На ней были набросаны три силуэта ножек — тонкая, прямая и изогнутая. Рядом стояли пометки: «дуб», «бук», «ясен».

Илани склонилась над чертежом, сдвинув брови к переносице.

— Хм... — протянула она. — А можно... можно я тоже что-то нарисую? Ну, идей?

— Рисуй, — махнул рукой Захар. — Только не на чертеже, а вон на той стене, если хочешь. Там всё равно старая фанера, я собирался менять.

Илани не нужно было просить дважды. Она схватила уголёк из печки, которой, вероятно, топили мастерскую зимой, и в мгновение ока принялась рисовать на широком листе фанеры, прибитом к стене.

— Вот смотри! — говорила девочка, быстро водя угольком. — Это ножка «Боевая подруга» — толстая, квадратная, с шипами! Для стула, на котором сидят, когда пьют чай после тяжёлого дня и никого не хотят видеть!

— А это? — Настя подошла поближе, рассматривая каракули. Она старалась держаться на расстоянии, чтобы не испачкаться в угольной пыли, но любопытство взяло верх.

— А это «Ножка-мечта»! — Илани дорисовала длинную, витую линию. — Она как стебель цветка, тонкая, но сильная. Для девушек, которые ещё не знают, какие они на самом деле сильные!

Захар смотрел на рисунки и не мог сдержать улыбку. Угольные наброски были кривыми, детскими, но в них чувствовалась та самая жизнь, которой не хватало его строгим, выверенным чертежам.

— А это? — спросила Настя, указывая на самый странный рисунок в углу.

Илани замялась.

— Это... ну, это «Ножка-философия». Она такая... как будто сделали из того, что осталось. Когда ты понял, что жизнь — это не то, что ты планировал. Но она всё равно стоит. И на ней можно сидеть.

Захар и Настя переглянулись. Иногда Илани говорила вещи, которые было трудно понять, но почему-то они отзывались внутри.

— Ладно, — сказал Захар, качнув головой. — Будем считать, что это... творческий метод.

Но Ланька уже не слушала. Девочка крутилась по мастерской, хватая разные куски дерева и прикладывая их к стене, примеряя к своим наброскам.

— А вот этот кусок! — воскликнула она, поднимая какой-то корявый обрубок. — Он идеально подойдёт для «Боевой подруги»! Смотри, какой шершавый и неуклюжий! Как будто многое пережил!

— Дочка, это полено для растопки, — устало сказал Захар.

— Не важно! — Илани прижала полено к груди. — У каждого полена есть потенциал!

Настя, стоявшая у верстака, аккуратно отряхнула несуществующую пылинку с рукава и произнесла своим ровным, спокойным голосом:

— Сестра, ты сейчас похожа на человека, который пытается уговорить таксиста везти его в аэропорт на тачке для покупки.

Илани замерла, обернулась и уставилась на Настю с выражением лица, в котором смешались обида и восхищение.

— Это оскорбление или комплимент?

— Это было наблюдение, — спокойно ответила старшая сестра, — я просто отмечаю факты.

Захар фыркнул, пытаясь сдержать смех, но не смог.

— Девочки, вы невероятные, — сказал он, качая головой.

И тут зазвонил телефон.

Захар достал из кармана старый кнопочный аппарат, глянул на экран и поднял бровь.

— Юнна, — сказал он, отвечая. — Слушаю.

Девочки навострили уши. Илани замерла с угольком на полпути к стене. Настя перестала раскладывать стамески. Из трубки донёсся голос. Такой громкий и энергичный, что, казалось, он мог пробить стену мастерской без всяких инструментов.

— Захар! Захар, ты не поверишь!

Столяр поморщился и отодвинул трубку подальше от уха. Даже на расстоянии голос Юнны звучал так, будто девушка стояла рядом и кричала в рупор.

— Я тут сижу в интернете, ищу вдохновение для кафе, и натыкаюсь на конкурс!

— Конкурс? — переспросил Захар, стараясь говорить спокойно, чтобы хоть как-то уравновесить её энтузиазм.

— Конкурс для столяров! — голос Юнны взлетел на октаву выше. — «Древняя Русь — новый взгляд»!

Илани, услышав слово «конкурс», подскочила на месте и подбежала ближе к отцу, пытаясь заглянуть в телефон. Настя осталась у верстака, но теперь она не раскладывала инструменты, а просто держала в руках рубанок, прислушиваясь.

— Нужно придумать необычные изделия, — продолжала Юнна. — Мебель, утварь, что-то в стиле древнерусского быта, но с современным твистом!

— Древнерусского? — Захар почесал затылок. — Юнна, я столяр, а не реставратор. Я делаю современную мебель.

— Тем более! — воскликнула Юнна. — Это же вызов! Ты сможешь сделать что-то уникальное! И это будут оценивать настоящие мастера!

Захар вздохнул. Мужчина уже понял, что Юнна не отстанет, пока он не согласится.

— И что за приз? — спросил скорее для проформы, чем из интереса.

— Поездка в Хорватию! — выкрикнула Юнна так, будто сообщала о выигрыше в лотерею. — Представляешь? Хорватия! Море! Пальмы! Ну, не пальмы, но кипарисы! И море! Адриатическое море, Захар! Ты когда последний раз видел море?

Столяр замялся. Он не видел море очень давно. Может, никогда. Захар вырос в лесу, среди сосен и берёз, и море для нег было чем-то из книжек и телевизора.

— Юнна, я даже не знаю... — начал он. — У меня заказ…твой, работа, девочки только в школу пошли...

— Захар! — голос Юнны стал почти умоляющим. — Ты понимаешь, что это шанс? Ты же мастер! Я видела твои работы! Ты можешь сделать что-то невероятное! А если выиграешь — это ж реклама для твоей мастерской! Для кафе! Для всего!

— Но я никогда не делал ничего в таком стиле...

— А ты попробуй! — перебила Юнна. — Я тебе помогу! Уже набросала эскизы! Ну, не эскизы, а идей! Я тебе скину! Ты только согласись!

Захар посмотрел на Настю и Илани. Старшая пожала плечами — мол, решай сам. Младшая же смотрела на него огромными глазами, полными восторга и надежды. Девочка прижала руки к груди и беззвучно шевелила губами: «Соглашайся, пап, соглашайся!»

— Ладно, — выдохнул Захар. — Я подумаю.

— Отлично! — взвизгнула Юнна и отключилась.

Захар убрал телефон в карман и несколько секунд молча смотрел в одну точку. Потом повернулся к дочерям.

— Вы всё слышали? — спросил он.

— Обрывками, — честно призналась Настя. — Но достаточно, чтобы понять: какая-то женщина с громким голосом пытается затащить тебя в авантюру.

— Это не авантюра! — воскликнула Илани. — Это возможность! Пап, расскажи подробнее! Что за конкурс? Что нужно делать? Какой приз?

Захар вздохнул и присел на табуретку, которую до этого занимала Настя. Табуретка снова жалобно скрипнула.

— Ну, в двух словах, — начал он, — Юнна, та самая, которая заказала стулья с разными ножками, сидела в интернете, искала вдохновение для своего бьюти-кафе. И случайно наткнулась на объявление о конкурсе. Он называется «Древняя Русь — новый взгляд». Организаторы ищут столяров, которые смогут создать необычные изделия в стиле древнерусского быта, но с современным твистом.

— С твистом? — переспросила Илани. — Это как?

— Ну, — Захар почесал подбородок. — Представь, что ты делаешь лавку, но не простую, а с секретом внутри. Или прялку, которая превращается в светильник. Что-то, что сочетает старину и современность.

— Ого! — глаза Илани засверкали. — Это же можно придумать сто идей!

— Оценивать будут настоящие мастера, — продолжил столяр, — кто-то, наверно, из музеев, может из известных дизайнеров. И главный приз — поездка в Хорватию.

— В Хорватию? — выдохнула Илани так, будто это было название рая на земле. — Пап, это же море! Мы никогда не были на море!

— Я была, — тихо сказала Настя. — Три года назад. С мамой. Мы ездили в Анапу.

Все замолчали. Имя мамы редко произносили вслух. Это было слишком больно.

Илани первая нарушила тишину.

— Значит, надо выиграть! — сказала девочка с такой уверенностью, будто уже держала в руках путевку. — Пап, ты сможешь! Ты же волшебник! Ты из любой доски можешь сделать красоту!

Захар невольно улыбнулся. Илани умела зажигать свет в самой тёмной комнате.

— Ну, до волшебника мне далеко, — сказал отец. — Но попробовать можно.

— Ура! — младшая дочка подскочила и закружилась по мастерской, раскинув руки, как птица. — Мы поедем в Хорватию! Я буду купаться в море! Я буду есть местные фрукты! Я буду загорать!

— Ланька, — спокойно сказала Настя. — Хорватия — это не тропический рай. Там умеренный климат. Средиземноморский, но умеренный. И фрукты там такие же, как у нас. А загар в октябре — сомнительное удовольствие.

Илани замерла на полпути, обернулась и посмотрела на сестру с трагическим выражением лица, достойным Шекспировской драмы.

— Настюшка, ты всегда рушишь мои мечты! — воскликнула она драматическим шёпотом. — Я уже представила себя на берегу, с кокосом в руке, а ты...

— Во-первых, в Хорватии не растут кокосы, — перебила Настя, не меняя тона. — Во-вторых, я не рушу твои мечты. Я их корректирую. Чтобы ты не разочаровалась, когда увидишь реальность.

— Это одно и то же! — воскликнула Ланя и ткнулась лбом в плечо отца. — Пап, скажи ей, что я права!

Захар обнял младшую дочь одной рукой и посмотрел на старшую поверх её головы.

— Настёна права, — сказал он. — Но и ты права. Мечтать — это важно. Даже если мечта немного преувеличивает реальность.

Илани подняла голову и улыбнулась победно.

— Слышала? Я права!

— Ты услышала только то, что хотела услышать, — вздохнула Настя, но в уголках её губ дрогнула улыбка.

Захар посмотрел на часы. Было уже половина седьмого вечера.

— Ладно, девчонки, — сказал он, поднимаясь. — Пора собираться домой. Завтра новый день, а нам ещё ужин готовить.

— А можно я возьму уголёк домой? — спросила Илани, прижимая к груди кусок обгоревшего дерева. — Я хочу ещё порисовать эскизы.

— Бери, — махнул рукой Захар. — Только не испачкай всё вокруг.

— Я аккуратно! — пообещала Ланька и тут же, развернувшись, задела локтем банку с морилкой. Банка покачнулась, но Настя, не глядя, выставила руку и поймала её за секунду до падения.

— Держи, — сказала она, подавая банку отцу.

— Спасибо, — кивнул Захар. — Ты у меня просто ловитор.

— Рефлекс, — пожала плечами Настя. — Много лет опыта.

Илани тем временем уже надела рюкзак, засунула туда уголёк и теперь пыталась отереть чёрные пальцы о джинсы, от чего они становились только ещё грязнее.

— Илани, — устало сказала Настя. — Руки. Мой.

— Ай, ну мам... — начала Илани и осеклась. Она поняла, что сказала. — То есть... Настюш, ну пожалуйста, я потом помою.

— Сейчас, — твёрдо ответила сестра, — иначе ты испачкаешь дверь, ручки, стены и, какого-нибудь, кота соседей, когда мы будем заходить в подъезд.

— У нас нет кота у соседей, — нахмурилась Илани.

— Пока нет. Но с твоей удачей он появится именно в тот момент, когда ты будешь проходить мимо.

Илани вздохнула и поплелась к рукомойнику в углу мастерской.

Захар смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. Трудно было поверить, что прошло всего два дня с того момента, как они переехали в этот город. Казалось, что жили здесь всегда.

— Ну что, — сказал столяр, когда Илани наконец отмыла руки, и они вышли из мастерской. — Завтра начинаем готовиться к конкурсу.

— Ура! — снова воскликнула младшая дочка и подпрыгнула на месте.

— Только без фанатизма, — добавил Захар. — Сначала школа, потом уроки, а потом уже творчество.

— Договорились! — кивнула Ланя, но по её глазам было видно, что уже мысленно рисует новые эскизы прямо на стене школы.

Настя молча шла рядом, поправляя лямку рюкзака. Она ничего не сказала, но про себя отметила, что, возможно, этот город и эта мастерская — не самое плохое место для новой жизни.

А ещё девушка подумала, что Хорватия — это, наверное, действительно красиво.

Но вслух этого, конечно, не сказала.

Глава 4

«Фрейлина»

Два дня прошло с того вечера, когда Юнна позвонила Захару. Два дня, в течение которых мастерская гудела, как улей: мужчина то и дело возвращался к эскизам, которые будущая бьютти-королева прислала по почте (кривые линии, нарисованные мышкой в графическом редакторе, зато с душой), то открывал ноутбук, то закрывал, то снова открывал. Он ходил по мастерской, трогал доски, стоял у верстака, смотрел в окно — и всё это с видом человека, который пытается решить уравнение с тремя неизвестными.

Настя наблюдала за ним из-за стола, где делала уроки. Она видела, как отец достаёт из ящика старые инструменты — те, которыми почти не пользовался, — и вертит их в руках. Как он чертит что-то на обрывке бумаги, потом комкает и бросает. Как разговаривает сам с собой, шевеля губами.

Девушка знала это состояние. Это было то самое, когда идея уже поселилась внутри, но ещё не нашла форму. Когда ты ещё думаешь, что решаешь, а на самом деле — уже решил.

В четверг вечером Захар снова сидел над эскизами. Илани спала на диване в мастерской, укрывшись курткой отца, её косички разметались по подушке, а бусины тихо постукивали при каждом вдохе. Захар не замечал ни времени, ни тишины.

Настя отложила ручку и посмотрела на него.

— Пап.

— М? — он не поднял головы.

— Пап, я хочу тебе кое-что сказать.

Захар оторвался от бумаг и посмотрел на дочку. В его взгляде была усталость, но и что-то тёплое — то, что всегда старался прятать, но что всё равно пробивалось наружу, когда смотрел на девочек.

— Что такое, Настюш?

Девочка помолчала секунду, собираясь с духом. Потом сказала ровно, как умела:

— Я не хочу терять времени. Пока ты думаешь над заказом Юнны, я тоже хочу попробовать.

— Попробовать что?

— Театр. Здесь есть театр оперетты. Настоящий. Видела объявление на их сайте, идёт набор людей для новой постановки. Массовку, второстепенные роли. Я записалась на прослушивание. Завтра.

Захар медленно отложил карандаш. Посмотрел на неё внимательно — так, как смотрят на человека, которого знают всю жизнь, но только что сказавшего нечто неожиданное.

— Ты записалась на прослушивание, — повторил он, — сама.

— Сама.

— Не посоветовалась со мной.

Настя выдержала его взгляд.

— Я советуюсь сейчас. Просто подумала, что если ждать разрешения, можно прождать всю жизнь. Ты сам так говорил. Помнишь? Когда мы переезжали.

Захар молчал. Он действительно это говорил. В тот вечер, когда сидели среди коробок в пустой квартире, и Илани плакала, потому что не хотела оставлять подругу, и Настя не плакала, но была бледнее обычного. Тогда он сказал: «Уезжаем не потому что нам легко. Мы едем потому что, если не поедем сейчас, то не поедем никогда».

Мужчина потёр лицо ладонью.

— И что, там серьёзно? Не кружок самодеятельности?

— Это профессиональный театр. У них идут постановки. Настоящие. Я прочитала всё, что нашла. Сейчас ставят «Лунную графиню» Кальмана.

— Кальмана, — Захар усмехнулся. — Надо же. Я в молодости слушал «Сильву». У бабушки была пластинка.

— Значит, ты не против? — тихо спросила Настя.

Захар посмотрел на неё. На эту девочку, которая в шестнадцать лет умела держать спину так, будто выросла на сцене. На эту девочку, которая никогда не просила больше, чем нужно, и всегда делала больше, чем просили. На эту девочку, которая так похожа на мать — и внешне, и этим своим упрямым спокойствием, за которым пряталось всё, что она не хотела показывать.

— Я не против, — сказал в итоге. — Я горд. Но я пойду с тобой.

— Не надо, пап.

— Почему?

— Потому что если ты пойдёшь, я буду волноваться ещё сильнее. А если я буду волноваться одна, то смогу это спрятать.

Захар долго смотрел на дочку. Потом вздохнул.

Захар долго смотрел на неё. Потом вздохнул.

— Ты слишком взрослая, — сказал он. — Это моя вина.

— Это не вина, — сказала Настя. — Это просто так.

Она встала, подошла и поцеловала отца в щёку. Коротко, быстро, как будто украла. Потом пошла к дивану, где спала Илани, и укрыла сестру пледом, который та скинула во сне.

Потом вернулась к столу и села рядом. Помолчала. И сказала:

— Я завтра расскажу Илани.

— Зачем? — Захар поднял бровь. — Она же будет переживать.

— Мы не прячем друг от друга ничего, — сказала Настя просто. — Никогда не прятали. Если я пойду и не скажу ей, она обидится. И будет права.

Захар кивнул. Он знал это про своих дочерей. Между ними не было секретов, не потому что были идеальными детьми, а потому что слишком многое пережили вместе, держались друг за друга так, что никакая сила не могла их разъединить.

— Ладно, — сказал Захар. — Только не разбуди её сейчас. Утром.

— Утром, — согласилась Настя.

Илани сидела на кровати, ещё сонная, с растрёпанными косичками, и слушала, как Настя объясняет про театр, про объявление на сайте, про прослушивание, про то, что она записалась сама.

— Ты записалась на прослушивание, — сказала Илани медленно. — В театр. Настоящий.

— Да.

— И не сказала мне.

— Говорю сейчас.

Илани молчала. Настя видела, как на её лице сменяются эмоции — сначала обида, потом удивление, потом что-то ещё, тёплое.

— Я хочу пойти с тобой, — сказала наконец Илани.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что сама буду волноваться. А с тобой ещё сильнее, не смогу показать то, что умею. Понимаешь?

Илани надула губы. Потом вздохнула.

— Ладно. Но ты напишешь мне, когда можно будет тебя встречать.

— Напишу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Илани посмотрела на неё долгим взглядом. Потом вскочила с кровати и обняла сестру — крепко, так, что косички с бусинами застучали по спине Насти.

— Ты справишься, — сказала она в плечо. — Ты всегда справляешься.

Настя обняла сестру в ответ. И впервые за всё утро почувствовала, что волнение немного отступило.

Театр оперетты стоял на углу улицы, будто случайно забытый здесь кем-то из другого, более нарядного времени. Жёлто-кремовый фасад с лепниной, высокие арочные окна, тяжёлые дубовые двери с бронзовыми ручками в виде театральных масок. Настя остановилась напротив и почувствовала, как сердце сделало что-то странное: сначала замерло, потом ударило дважды подряд, быстро и глупо.

Как и планировала, Анастасия пришла одна. С собой принесла только папку. Портфолио. Дома вместе с Илани проверяли её четыре раза. Внутри фотографии. Школьные спектакли маленького городка, который остался позади: «Снежная королева», играла Герду и чуть не упала со сцены, потому что туфли были на размер больше. «Двенадцать месяцев», досталась роль Королевы — единственная роль, где Настя могла быть холодной и властной, и это оказалось на удивление легко. «Алые паруса», она была Ассоль и плакала по-настоящему, потому что в тот день мама не пришла на спектакль. Фотографии были любительские, снятые на телефон учительницы литературы, но Анастасия отобрала лучшие. Те, где видно глаза, и то, что она не просто стоит на сцене, а живёт там.

Девочка посмотрела на здание ещё раз. Окна были тёмными, но за одним, на втором этаже, горел свет.

«Кто-то там есть, — подумала Настя. — Значит, это не ошибка. Значит, это действительно театр, и в нём что-то происходит.»

Она поднялась по ступеням. На последней остановилась, положила руку на дверную ручку холодную, бронзовую, с маской, которая улыбалась ей в ладонь, и толкнула дверь. Внутри пахло пылью, лаком и чем-то неуловимо-театральным, то ли гримом, то ли старой тканью декораций. Фойе было пустым, только у гардероба сидела женщина в очках и вязала что-то бесконечное. Настя сделала шаг. Потом ещё один. Пол был мраморный, и каблуки стучали громче, чем хотелось. Будущая актриса шла и чувствовала, как с каждым шагом волнение не уходит, а наоборот, растёт, поднимается откуда-то из живота к горлу, и в какой-то момент ей стало трудно дышать.

«Я могу уйти, — подумала Настя. — Могу просто развернуться и выйти. Никто не узнает. Никто не осудит. Папа поймёт.»

Остановилась.

«Нет, — сказала она себе. — Я не уйду. Я пришла сюда не для того, чтобы уйти.»

И подошла к гардеробу.

— Здравствуйте, — сказала девочка. Голос прозвучал ровно. Настя этому научилась — говорить ровно, когда внутри всё дрожит.

Женщина подняла голову от вязания. Очки сползли на нос, она поправила их движением, которое, судя по всему, повторяла сотни раз в день.

— Вы на прослушивание? — спросила женщина, не поднимая глаз.

— Да, — сказала Настя.

Женщина посмотрела на неё внимательнее. Потом на папку в её руках. Потом снова на неё.

— А вы кто? Я что-то не помню вас в списках.

Настя почувствовала, как что-то внутри сжалось. Она ожидала этого вопроса, готовилась к нему.

— Я записалась через сайт, — ответила девочка. — Вчера вечером. Анастасия Захаровна Снежневская.

Женщина отложила вязание и достала из-под стойки старый журнал с закладками. Пролистала. Потом ещё раз. Настя смотрела на её пальцы, на страницы, на секунды, которые тянулись бесконечно.

— Есть, — сказала наконец женщина. — Снежневская. Только тут написано, что вы из другого города. Переехали?

— Да. Недавно.

— Понятно, — женщина снова надела очки и посмотрела на Настю поверх них. — Волнуетесь?

Девушка хотела сказать «нет». Всегда говорила «нет» на этот вопрос. Но здесь, в этом фойе, среди пыли и лака, вдруг поняла, что врать бессмысленно.

— Очень, — сказала Анастасия.

Женщина улыбнулась неожиданно тепло.

— Все волнуются, — сказала она. — Даже те, кто уже двадцать лет на сцене. Это не проходит. Просто становится тише.

Потом махнула рукой в сторону лестницы.

— Второй этаж, репетиционный зал номер три. Там уже ждут.

Настя кивнула и пошла к лестнице. Каждый шаг отдавался в мраморном холле гулким эхом, и ей казалось, что весь театр слышит, как она идёт. Как будто театр уже оценивал, решал, достойна ли она.

Широкая лестница манила вверх, а кованые перила, украшенные бронзовыми путти — пухлыми ангелочками с театральными масками, — словно хранили чьё‑то недавнее прикосновение. Проведя по металлу пальцами, Настя почувствовала его тёплую поверхность — будто кто‑то только что опирался на перила. На втором этаже царил полумрак: длинный коридор уходил в глубину, и лишь в самом его конце пробивалась узкая полоска света из приоткрытой двери. Тянущийся вперёд луч будто звал за собой, и Настя, поколебавшись, двинулась на свет.

Зал номер три оказался просторным помещением: зеркальная стена отражала тусклые блики, в углу притаилось пианино, а вдоль комнаты вытянулся длинный стол. За ним сидели трое — двое мужчин и женщина. Настя замерла в дверях. В груди вдруг вспыхнул острый порыв развернуться, сбежать, вернуться домой и просто сказать, что ничего не вышло. Пусть будет неудача, пусть будут упрёки, лишь бы не сталкиваться с этим леденящим душу предчувствием.

Но она не ушла. Мужчина в центре, худой, седой, с острым взглядом и воротником, поднятым так высоко, будто прятался от сквозняка, поднял голову.