Жена мага тьмы

— Ну... — протянула она, чувствуя, как уголки её губ против воли ползут вверх. — Что-то в этом роде, да.

— Ах, эти слухи, — он покачал головой с притворной скорбью. — Они меня погубят. Уверяю тебя, моя дорогая, я совершенно обычно пережёвываю пищу, точно так же, как и любой другой смертный. И вино предпочитаю красное, сухое, желательно выдержанное хотя бы лет десять.

— Но... — она всё ещё не могла прийти в себя. — Но вы же... вы же маг. Вам вообще нужно есть?

— А тебе? — он приподнял бровь, и в его глазах заплясали озорные искорки. — Ты же красивая. Тебе нужно есть, или ты питаешься только комплиментами?

Это было так неожиданно, что она рассмеялась. Сама не заметила, как смех вырвался из её груди — лёгкий, звонкий, смывающий остатки недавних слёз. Она прижала ладонь к губам, пытаясь сдержаться, но смех всё равно прорвался, сотрясая её плечи. И в этот момент весь страх, всё напряжение, вся горечь этого вечера — всё это отступило, растаяло, растворилось в этом неожиданном, абсурдном, невозможном разговоре.

— Ну вот, — удовлетворённо кивнул он. — Так гораздо лучше. Смех идёт тебе больше, чем слёзы.

Он поднял руку — медленно, плавно, чтобы не испугать её, — и щёлкнул пальцами. Звук этот прозвучал в тишине трактира как-то особенно отчётливо, как выстрел. Наташа вздрогнула, но ничего страшного не произошло. Лишь трактирщик, доселе стоявший за стойкой в оцепенении, вдруг встрепенулся и, перебирая ногами с несвойственной ему поспешностью, направился к их столу. Его круглое лицо блестело от пота, а глаза бегали, как у пойманного вора. Он явно не хотел приближаться к магу, но и ослушаться не смел.

— Слушаю... — начал было он, но Дмитрий перебил его властным, спокойным голосом:

— Лучшее вино, которое у тебя есть. И закуски. Сыра, мяса, свежий хлеб. Всё, что достойно этой дамы.

— Но у нас... — залепетал трактирщик. — Вино есть... но оно...

— Ты меня не понял, — мягко произнёс Дмитрий, но в этой мягкости было столько льда, что трактирщик побледнел ещё сильнее. — Я сказал: лучшее.

— Да, да, конечно, — закивал тот, пятясь. — Я... сейчас. Лучшее. Да.

Он метнулся за стойку, и Наташа услышала, как он что-то лихорадочно шепчет своей жене, которая вышла из кухни с подносом грязной посуды. Та ахнула, прижала руку к груди и исчезла в кухонных недрах. Вскоре оттуда донеслись звуки суеты — звон посуды, хлопанье крышек, приглушённые голоса. Дмитрий же снова обратил своё внимание на Наташу, и она почувствовала, как краска снова приливает к её щекам.

— Вот так, — сказал он с довольным видом. — Сейчас нам принесут что-нибудь приличное. А пока — расскажи мне о себе.

— Зачем? — спросила она, заранее подозревая, что этот вопрос прозвучит глупо.

— Затем, что мне интересно, — просто ответил он. — Ты — первая девушка за последние... очень много лет, которая осмелилась плакать в моём присутствии. Это уже само по себе заслуживает внимания.

Она фыркнула, не зная, расценивать это как комплимент или нет.

— Я не осмелилась, — призналась она. — Просто... так вышло. Я думала, вы не заметите.

— Я замечаю всё, — сказал он, и на мгновение его голос снова стал тем самым, пугающим и далёким. Но уже в следующую секунду он снова смягчился. — Но не бойся. В этом нет ничего плохого. Плакать — не стыдно. Стыдно — сдерживать слёзы, когда они просятся наружу.

Она задумалась над его словами. В них была правда, которую она никогда раньше не формулировала для себя. Всю жизнь она сдерживала свои чувства, прятала их, боялась показаться слабой. Держала спину прямо, улыбалась, когда хотелось плакать, и молчала, когда хотелось кричать. Так её учили. Так поступали все вокруг. Но сейчас, слушая этого странного, пугающего человека, она вдруг подумала: а что, если это неправильно? Что, если иногда нужно позволять себе быть слабой? Что, если в этой слабости есть своя сила?

— Меня зовут Наташа, — сказала она вдруг, сама не зная, зачем. Просто захотелось, чтобы он знал её имя. — Наталья. Дочь пекаря.

— Наталья, — повторил он, пробуя её имя на вкус. — Красивое имя. Мне нравится. А я — Дмитрий. Но ты, полагаю, уже знаешь.

— Да, — кивнула она. — Все в городе знают вас.

— И большинство боится, — добавил он с кривой усмешкой. — Но ты, кажется, уже нет.

— Неправда, — честно ответила она. — Я всё ещё боюсь. Но... не так, как раньше.

Он кивнул, будто соглашаясь с чем-то внутренним.

— Это нормально, — сказал он. — Страх — это естественно. Он защищает нас. Но иногда он же мешает нам жить. Важно уметь отличать одно от другого.

В этот момент к столу подошла жена трактирщика — полная, розовощёкая женщина по имени Берта, которую Наташа знала с детства. Она несла большой деревянный поднос, уставленный тарелками с едой: нарезанный толстыми ломтями сыр, отливающий желтизной, вяленое мясо, истекающее соком, пшеничный хлеб с хрустящей корочкой, масло, солёные огурцы, маринованные грибы. А рядом со всем этим великолепием — запотевшая бутылка тёмного стекла, запечатанная красным воском. Вино. Дорогое, судя по всему. И всё это выглядело так аппетитно, что у Наташи помимо воли заурчало в животе.

— Ой, — она прижала руку к животу, смутившись.

Дмитрий рассмеялся:

— Вот и правильно. Голод — лучшее доказательство того, что ты жива. Накладывай себе, не стесняйся.

Он сам потянулся к бутылке, ловко сорвал восковую печать и разлил вино по бокалам, которые Берта предусмотрительно поставила на стол. Наташа наблюдала за его движениями, за тем, как бледные пальцы сжимают горлышко бутылки, как тёмная жидкость с тихим бульканьем наполняет её бокал. Всё это казалось ей сюрреалистичным, будто сон. Она сидит за одним столом с самым опасным человеком города, ест сыр, пьёт вино... и разговаривает с ним о жизни. Если бы кто-нибудь рассказал ей об этом утром, она бы рассмеялась тому в лицо.

— Попробуй, — сказал он, пододвигая к ней бокал. — Это, конечно, не королевский напиток, но для такого заведения — вполне сносно.

Она взяла бокал, поднесла к губам, вдохнула аромат — терпкий, с нотками вишни и чёрной смородины. Глотнула. Вино оказалось на удивление мягким, бархатистым, с лёгкой кислинкой в конце. Оно разлилось по телу приятным теплом, и Наташа почувствовала, как последние остатки напряжения покидают её.

— Ну как? — спросил он.

— Вкусно, — честно призналась она. — Гораздо лучше, чем то пиво.

— Ещё бы, — хмыкнул он, наполняя свой бокал. — Пиво, которое пьют в таких местах, годится только для того, чтобы смывать с души грязь. Вино же — для того, чтобы услаждать душу.

Они ели молча, и в этом молчании не было неловкости. Наташа с удивлением обнаружила, что присутствие Дмитрия уже не вызывает у неё прежнего страха. Да, он был холоден, его аура была плотной и тяжёлой, но в то же время... он был спокойным. Он не делал резких движений. Не пытался её запугать. Не смотрел свысока. Он просто был собой — тем, кем был. И от этого ей становилось как-то... спокойно. Словно рядом с ним можно было не притворяться, не играть роль, не прятаться за масками.

— Так что случилось с твоими подругами? — спросил он наконец, откинувшись на спинку лавки. — Расскажи мне.

Она вздохнула, отломив кусочек хлеба и отправив его в рот. Прожевала, обдумывая, стоит ли делиться с ним своими переживаниями. В конце концов, он был посторонним человеком. Какое ему дело до её обид? Но в то же время... почему-то хотелось выговориться. Хотелось, чтобы кто-то выслушал её. Пусть даже этот «кто-то» — маг тьмы, внушающий ужас всему городу.

— Они просто ушли, — сказала она, пожав плечами. — Испугались вас. Хотя я просила их остаться. Сказала, что ничего плохого не случится. Но они...

— Они выбрали бегство, — закончил он за неё. — Это разумно.

— Разумно? — она недоверчиво посмотрела на него. — Но вы же им ничего не сделали!

— Они этого не знали, — спокойно возразил он. — Для них я — угроза. И они поступили так, как подсказывал им инстинкт. Бежать от опасности — это нормально.

— Но вы не опасны! — выпалила она, сама удивляясь тому, насколько искренне звучит её голос. — То есть... — она запнулась, понимая, что говорит что-то не то. — Я хотела сказать... вы не опасны для них. Вы просто сидели в своём углу и никого не трогали.

— Ты удивишься, но большинство людей даже этого боятся, — произнёс он с лёгкой усмешкой. — Одно моё присутствие вызывает у них панику. Они не могут объяснить почему. Просто чувствуют, что я другой. И это «другое» их пугает.

— Но я же не паникую, — заметила она, поднимая на него глаза. — По крайней мере, уже не так сильно.

— Да, — согласился он, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ты — другая. Поэтому я и сел сюда.

Она задумалась над его словами. Ей всегда казалось, что она — самая обычная, самая заурядная девушка. Дочь пекаря, вдова, живущая с отцом и мечтающая о чём-то большем, чем ежедневная рутина. Она никогда не считала себя особенной. Но сейчас, глядя в эти чёрные бездонные глаза, она впервые за долгое время почувствовала себя... значимой. Словно её существование имело смысл не только для неё самой, но и для кого-то ещё.

— Они сказали, что у них дела, — продолжила она, возвращаясь к своим подругам. — Но я знаю, что это ложь. Просто они испугались. И бросили меня одну.

— И ты чувствуешь себя преданной, — констатировал он.

— Да, — призналась она, и в голосе её снова зазвучала горечь. — Это обидно. Я думала, что мы подруги. Что они поддержат меня. А они... сбежали при первой же опасности.

— Не опасности, — поправил он. — При первом же поводе. Этот повод — я. Но могло быть что-то ещё. Люди всегда находят повод, чтобы сбежать, если им этого хочется. Дело не во мне. Дело в них.

— Вы хотите сказать, что они не настоящие подруги?

— Я хочу сказать, что они — слабые люди, — ответил он, и его голос стал жёстче. — Слабые и завистливые. Они видят твою красоту, твою силу, твою независимость — и не могут с этим смириться. Поэтому подсознательно ищут любой предлог, чтобы унизить тебя, покинуть тебя, доказать себе, что ты не лучше них.

Наташа покачала головой:

— Это неправда. Марика и Лара... они хорошие. Просто они боятся вас. И их можно понять.

— Можно, — согласился он. — Но их страх — не оправдание. Они оставили подругу одну, когда она нуждалась в поддержке. Этому нет оправдания.

Она не нашлась, что ответить. В глубине души она понимала, что он прав. Что поступок подруг был низким, трусливым и эгоистичным. Но признавать это было больно. Всё же они были её единственными подругами, её единственной отдушиной в этом унылом, монотонном существовании. И потерять их — пусть даже из-за их же слабости — означало остаться в совершенном одиночестве.

— Они просто завидуют твоей красоте, — добавил Дмитрий, словно прочитав её мысли. — Ты самая красивая женщина в этом городе, а они — лишь бледные тени рядом с тобой. Рано или поздно они предали бы тебя. Хорошо, что это случилось сейчас.

— Красота — это не главное, — пробормотала она.

— Не главное, — согласился он. — Но она — это то, что видят другие. И то, чему они завидуют. А зависть — очень сильное чувство. Оно разрушает дружбу, любовь, родственные узы. Зависть — это яд, который отравляет всё, к чему прикасается.

Он говорил с такой уверенностью, что Наташа невольно задумалась: а много ли он сам испытал зависти? Наверное, много. Человек с такой силой, с такой властью, с такой внешностью — он наверняка вызывал у людей не только страх, но и зависть. И, возможно, именно поэтому он был так одинок. Именно поэтому он жил в башне на окраине, избегая общества. Он сам был изгоем — могущественным, пугающим, но всё же изгоем.

— Вы говорите так, будто знаете, что такое зависть, — произнесла она тихо.

— Знаю, — коротко ответил он. — Слишком хорошо знаю.

Он помрачнел, и на его лице промелькнула тень — едва заметная, но от этого не менее выразительная. Наташа видела, как пальцы его сжались вокруг бокала, как потемнели его глаза, став ещё глубже, ещё бездоннее. Она поняла, что невольно коснулась какой-то старой, больной темы. И решила не продолжать.

— Простите, — сказала она мягко. — Я не хотела...

— Не извиняйся, — прервал он, и лицо его снова разгладилось. — В этом нет твоей вины. Просто некоторые воспоминания... не доставляют удовольствия.

Он отпил вина, и она заметила, как его кадык дёрнулся при глотке. Это было так по-человечески, так обычно, что ей на мгновение показалось, будто перед ней сидит вовсе не маг, а просто уставший мужчина. Просто человек, у которого есть своя боль, свои тайны, свои шрамы. И она вдруг почувствовала к нему что-то похожее на сострадание. Странное, необъяснимое, но очень сильное.

— Расскажи мне о себе, — попросил он, меняя тему. — Не о подругах. Не о городе. О тебе. Кто ты, Наталья? Что ты любишь? Чего боишься? Кем мечтала стать в детстве?

Она рассмеялась, застав сама себя врасплох. Вопрос был таким неожиданным, таким... нормальным, что она не смогла сдержать улыбки.

— В детстве я хотела быть принцессой, — призналась она. — Как все девочки. Жила в своём маленьком мире, полном фантазий. Представляла, что пекарня — это замок, а отец — король, который печёт хлеб для всего королевства.

— А мать? — осторожно спросил он.

— Матери не стало, когда мне было шесть, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я мало её помню. Только тепло. И запах лаванды. И её колыбельную. Ту, которую она пела мне перед сном.

Он кивнул, не говоря ни слова. В его глазах она прочла понимание. Настоящее, глубокое, неподдельное. Он не пытался её утешать, не произносил пустых слов. Просто слушал. И это было... удивительно. Обычно люди, узнав о её утрате, начинали суетиться, говорить банальности, делать сочувствующие лица. Но он — нет. Он просто был рядом. И этого было достаточно.

— А потом я вышла замуж, — продолжила она, не зная, зачем рассказывает ему это. — За человека, которого выбрал отец. Три года я прожила с ним. Три долгих, скучных, однообразных года. А потом он умер.

— И ты обрадовалась, — сказал он, и это было не вопросом, а утверждением.

Она вздрогнула, ошеломлённая его проницательностью.

— Откуда вы знаете?..

— Это видно по твоему лицу, — ответил он спокойно. — Когда ты говоришь о нём, в твоих глазах нет печали. Только... облегчение.

Она опустила голову, стыдливо разглядывая свои руки, лежащие на коленях. Ей всегда казалось, что её чувства по этому поводу неправильны, что она должна была горевать, а не радоваться. Но он сказал об этом так просто, так безоценочно, что ей стало легче. Как будто огромный камень упал с души.

— Да, — прошептала она. — Вы правы. Я обрадовалась. И мне было стыдно за это.

— Стыд — бесполезное чувство, — произнёс он. — Особенно когда речь идёт о чувствах, которые ты не можешь контролировать. Ты не виновата в том, что не любила его. Ты не виновата в том, что его смерть принесла тебе облегчение. Ты просто человек. Живой. Чувствующий. И в этом твоя сила, а не слабость.

Его слова были как бальзам на израненную душу. Наташа почувствовала, как в груди что-то разжимается, как отпускает то невидимое напряжение, которое она носила в себе годами. Никто и никогда не говорил ей таких вещей. Никто не давал ей право чувствовать то, что она чувствовала. А этот человек — маг тьмы, существо, которого все боялись, — за один вечер сказал ей больше правильных слов, чем все остальные за всю её жизнь.

— Вы удивительный, — вырвалось у неё, и она тут же пожалела о сказанном. — То есть... я хотела сказать... вы не такой, каким я вас представляла.

— А каким ты меня представляла? — поинтересовался он, и в его голосе снова появилась та самая ирония, которая, как она уже успела заметить, служила ему защитной маской.

— Холодным, — призналась она. — Бесчувственным. Даже жестоким.

— Это не так далеко от истины, — сказал он, и тень снова промелькнула на его лице. — Я действительно холоден. Действительно жесток, когда нужно. И чувства мои... их давно нет.

— Но вы же...

— Я умею притворяться, — перебил он. — Умею имитировать эмоции, когда это необходимо. Умею улыбаться, смеяться, сочувствовать. Но всё это — лишь маски. Внутри меня — пустота.

Он говорил об этом так спокойно, так обыденно, что у Наташи мурашки побежали по коже. Ей вдруг стало жутко — не от него, а от того, что он описывал. Пустота. Внутренняя пустота, в которой нет ни любви, ни радости, ни надежды. Как можно жить с такой пустотой? Как можно выносить её изо дня в день?

— Но почему? — спросила она, подаваясь вперёд. — Почему вы так говорите?

— Потому что это правда, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Я маг тьмы. Это не просто титул. Это... проклятие. Цена, которую я плачу за свою силу. Я не могу чувствовать, как обычные люди. Не могу любить, как они. Не могу радоваться, как они. Всё, что у меня есть, — это тьма. Она заполняет меня, даёт мне силу, но взамен забирает... всё остальное.

Наташа смотрела на него, не отрываясь. В его словах была такая глубокая, всепоглощающая печаль, что у неё защемило сердце. Она видела перед собой не могущественного мага, а человека, сломленного своим даром. Человека, который обречён на вечное одиночество — не потому, что он плохой, а потому, что сама его природа отталкивает всё живое.

— Это ужасно, — прошептала она. — Я бы не смогла так жить.

— Привыкаешь, — он пожал плечами, и в этом жесте было столько усталости, столько смирения, что ей стало ещё больнее. — Со временем перестаёшь замечать. Просто существуешь. Изо дня в день. Из года в год.

Она замолчала, не зная, что сказать. Да и нужно ли было что-то говорить? Слова в такой момент казались лишними, ненужными. Она просто сидела рядом с ним, и в этом молчании было что-то очень важное, очень сокровенное. Ей казалось, что между ними возникла какая-то невидимая связь — тонкая, хрупкая, но очень крепкая. Она не могла объяснить её, но чувствовала. Чувствовала, что этот человек, несмотря на всю свою тьму, несмотря на всю свою пустоту, не чужд ей. Что он понимает её так, как никто другой. И что она, возможно, тоже понимает его.

— Расскажи ещё что-нибудь, — попросил он, и в его голосе впервые прозвучала нотка, похожая на мольбу. — О чём угодно. О городе. О людях. О том, как ты живёшь. Мне... приятно слушать твой голос.

Она улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается в груди. И начала рассказывать. О пекарне, о запахе свежего хлеба по утрам, о том, как отец ворчит на кошку, о том, как она изобретает новые рецепты. О городе, о рынке, о ярмарках. О своих мечтах — простых, но искренних. О том, как ей хочется когда-нибудь увидеть море. О том, как она любит осень за её честность. О том, как она иногда поёт, когда думает, что никто не слышит.

Он слушал. Внимательно, не перебивая, лишь изредка кивая или улыбаясь. Его лицо постепенно теряло свою мрачность, становилось более живым, более тёплым. И Наташа, поглядывая на него краем глаза, не могла не заметить этих перемен. Словно лёд, из которого он был сделан, начал таять. Словно в его чёрных глазах зажёгся огонёк, которого раньше не было.

Она смеялась. Она не заметила, когда именно это началось, но в какой-то момент она вдруг поняла, что смеётся — искренне, звонко, от души. Он рассказывал ей что-то забавное, какую-то историю из своего прошлого, и она не могла сдержаться. Смех сотрясал её тело, слёзы — уже не горечи, а радости — выступали на глазах. И в этом смехе было освобождение. Освобождение от боли, от обид, от одиночества. Она чувствовала себя лёгкой, свободной, живой. И всё это — благодаря ему. Благодаря этому человеку, которого все боялись, но который оказался способным на такую удивительную, такую неожиданную теплоту.

— Спасибо, — выдохнула она, когда смех наконец утих. — Спасибо вам. Я уже и не помню, когда мне было так хорошо.

Он посмотрел на неё долгим, пристальным взглядом. В его глазах было что-то новое, что-то, чего она не могла расшифровать. Что-то глубокое, тёплое, почти нежное. И от этого взгляда у неё перехватило дыхание.

— Мне тоже, — произнёс он тихо. — Мне тоже... хорошо.

Он накрыл её ладонь своей — неожиданно, но нежно. Его пальцы были прохладными, но не ледяными. Наташа вздрогнула от этого прикосновения, но не отстранилась. В этом простом жесте было столько невысказанного, столько нежности, что у неё закружилась голова. Она посмотрела на их соединённые руки, на его бледную кожу, контрастирующую с её смуглой, на его длинные пальцы, сжимающие её ладонь.

— Наталья, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, отчего её сердце забилось быстрее. — Я должен сказать тебе кое-что.

Она подняла на него глаза, чувствуя, как в груди разрастается странное, тревожное предчувствие. Что-то должно было случиться. Что-то важное, необратимое. Она видела это по его лицу — серьёзному, сосредоточенному, лишённому всех масок.

— Я слушаю, — прошептала она.

Он помолчал, словно подбирая слова. Потом его пальцы сжали её ладонь чуть сильнее, и он заговорил:

— Я живу очень долго, Наталья. Слишком долго. И за всё это время я не встречал никого, кто заставил бы меня... почувствовать. Хоть что-то. Хоть отголосок. Хоть тень чувства. Моё сердце давно остыло и покрылось пылью. Я думал, что так будет всегда. Думал, что обречён на вечную пустоту, и смирился с этим.

Он замолчал, переводя дыхание. Наташа смотрела на него, затаив дыхание, боясь пропустить хоть слово.

— Но сегодня, — продолжил он, — когда я увидел тебя... Когда увидел, как ты плачешь над своим пивом, такая красивая, такая настоящая, такая живая... Что-то изменилось. Внутри меня что-то сдвинулось. Словно треснул лёд. Словно после долгой, бесконечной зимы забрезжила весна.

Он снова замолчал. Его глаза горели, и в них она видела отражение собственного потрясения. Он смотрел на неё так, будто видел впервые — будто только сейчас осознал, кто она такая и что она для него значит.

— Выходи за меня, — произнёс он. Просто. Прямо. Без всяких предисловий. — Прямо сейчас. Ты не должна возвращаться к тем, кто тебя не ценит. К тем, кто бросает тебя при первом же поводе. Останься со мной.

Наташа замерла. Воздух в её лёгких, казалось, превратился в лёд. Она смотрела на него, не в силах пошевелиться, не в силах дышать, не в силах думать. Его слова эхом отдавались в её голове, и она не могла в них поверить. Это же... это же безумие! Он — маг тьмы, существо, которого все боятся. Она — простая дочь пекаря, вдова, живущая с отцом. Они знакомы всего пару часов! И он... он предлагает ей выйти за него?!

— Вы... вы шутите, — выдавила она, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Это невозможно.

— Я не шучу, — ответил он, и в его голосе было столько уверенности, что она поневоле поверила ему. — Я никогда не говорил ничего серьёзнее.

— Но почему?.. — прошептала она. — Почему я?

— Потому что ты — первая, кто смог пробиться через мою тьму. Первая, кто вызвал во мне то, что я считал давно умершим. Я не знаю, что это — любовь, влечение, надежда... Но я знаю одно: я не хочу тебя отпускать. Не хочу, чтобы ты возвращалась в свою прежнюю жизнь, к людям, которые не способны оценить тебя по достоинству. Я хочу, чтобы ты была рядом.

Слёзы снова навернулись на её глаза, но теперь это были слёзы не грусти, а какого-то невероятного, всепоглощающего потрясения. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова не шли. В горле стоял комок, а сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди.

— Я... я не знаю, что сказать, — пролепетала она. — Это так неожиданно...

— Скажи «да», — произнёс он, и в его голосе была такая мольба, такая тоска, такое отчаянное желание, что у неё перехватило дыхание. — Просто скажи «да». И я сделаю всё, чтобы ты никогда не пожалела об этом.

Она смотрела в его чёрные бездонные глаза, и в глубине её души росло странное, пугающее, но вместе с тем невероятно сильное чувство. Она не знала, что это — любовь, безумие, судьба или что-то ещё. Но она знала одно: впервые за долгое время она чувствовала себя по-настоящему живой. По-настоящему нужной. По-настоящему... целой. И это чувство было сильнее страха. Сильнее сомнений. Сильнее здравого смысла.