Жена мага тьмы

Сергей Патрушев

Жена мага тьмы

Глава 1. Горький эль

Вечер опускался на город медленно, нехотя, словно не желая уступать место ночи. Последние лучи заходящего солнца окрашивали черепичные крыши в медовый цвет, заставляли окна домов вспыхивать расплавленным золотом, а длинные тени протягивались через мостовые, как пальцы какого-то неведомого великана, пытающегося удержать ускользающий день. В воздухе пахло осенью — прелой листвой, дымом из печных труб, сырой землёй и тем особенным, терпким ароматом, который появляется лишь тогда, когда лето окончательно сдаёт свои позиции, а зима ещё не решается вступить в свои права.

Этот переходный период всегда казался Наташе самым честным временем года: природа не притворялась, не обещала невозможного, а просто тихо готовилась к долгому сну, укутываясь в серые одежды туманов и первых заморозков.

Она стояла у окна своей маленькой комнатки на втором этаже пекарни и смотрела, как город постепенно погружается в сумерки. В отражении оконного стекла она видела собственное лицо — бледное, сосредоточенное, с чуть припухшими от усталости веками и плотно сжатыми губами. Руки её машиноверно перебирали край передника, испачканного мукой, хотя сама она уже давно закончила работу.

Отец ещё возился внизу, в пекарне, — она слышала его тяжёлые шаги, размеренное постукивание лопаты о под печи и его негромкое ворчание, обращённое то ли к самому себе, то ли к кошке, которая вечно путалась под ногами. Обычные звуки. Привычные. Те, что сопровождали её с самого детства, с тех самых пор, как она научилась отличать запах свежего хлеба от запаха подгоревшей корки.

Но сегодня эти звуки не приносили ей покоя. Сегодня всё в ней было натянуто, как струна лютни, которую вот-вот должны настроить, но которая уже сейчас дрожит в предвкушении музыки. Она ждала этого вечера две недели. Целых две недели уговоров, обещаний, маленьких обманов. «Отец, я всего лишь посижу с Марикой и Ларой в „Медном котле“.

Ну что может случиться в приличном трактире? Ты же сам знаешь, что там всегда полно народу, что хозяин держит заведение в строгости, что там даже драки — и то редкость, а если и случаются, то лишь между чужими, проезжими, которым нечего делить, кроме дорожной пыли». Она говорила это, глядя отцу прямо в глаза, и улыбалась той самой улыбкой, которой он никогда не мог отказать. Улыбкой покойной матери, как он сам ей однажды сказал в минуту особой откровенности, когда они сидели вдвоём на кухне, и он, захмелев от вишнёвой наливки, вдруг начал рассказывать ей то, о чём прежде всегда молчал.

Мать умерла, когда Наташе было шесть. Она помнила её урывками: тепло ладоней, пахнущих тестом и лавандой, негромкий голос, напевающий какую-то колыбельную, мягкие объятия перед сном и странное, непередаваемое чувство абсолютной защищённости, которое исчезло навсегда в тот дождливый осенний день, когда отец вернулся с кладбища один. После этого жизнь в пекарне изменилась.

Она не стала хуже — нет, просто другой. Более тихой. Более сдержанной. Будто кто-то приглушил все цвета и звуки, оставив лишь монотонную череду дней, наполненных работой, усталостью и той особенной, молчаливой любовью, которая выражается не в словах, а в заботе: в лишнем куске пирога, оставленном на столе, в тщательно вычищенной обуви, в тёплом платке, заботливо накинутом на плечи в промозглый день.

Она не винила отца в том, что он не смог дать ей больше. Он сделал всё, что мог, — поднял её на ноги, обучил своему ремеслу, оградил от самых страшных бед. Но он не смог оградить её от одиночества. От того гложущего, глубинного одиночества, которое начинаешь остро ощущать, когда тебе исполняется пятнадцать, потом шестнадцать, потом семнадцать, а мир вокруг остаётся таким же замкнутым, как круг ежедневных обязанностей.

Встать затемно, замесить тесто, раскатать, испечь, продать, убрать, снова замесить, снова испечь. И так — день за днём, неделя за неделей, год за годом. Лишь изредка эту бесконечную череду разбавляли праздники — свадьбы соседей, ярмарки, редкие посиделки с девушками, у которых, впрочем, были свои дома, свои отцы, свои заботы.

Замужество не стало для неё спасением. Она выходила замуж с надеждой на то, что новая жизнь принесёт ей хоть какое-то разнообразие, хоть какую-то свободу. Но реальность оказалась куда суровее всех её девичьих фантазий.

Муж, которого выбрал ей отец, — немолодой, зажиточный мельник, уважаемый человек, — оказался скуп, придирчив и до тошноты однообразен в своих привычках и требованиях. Он был из тех людей, которые убеждены, что весь мир вертится вокруг установленного ими порядка, и любые попытки хоть что-то изменить воспринимают как личное оскорбление. Наташа быстро поняла, что стала для него не женой в высоком смысле этого слова, а скорее ещё одним предметом домашней утвари.

Красивым, полезным, но совершенно бесправным. И когда спустя три года этого унылого существования он скончался, она не испытывала ничего, кроме глухого, стыдного, потаённого облегчения. Она вернулась в отчий дом, к отцу, к пекарне. Вернулась с осознанием того, что пока она свободна — свободнее, чем многие другие молодые женщины её возраста, — но эта свобода висит на волоске, и единственный способ её удержать — это пользоваться ею как можно скорее и как можно полнее.

Потому и «Медный котёл». Потому и это новое платье, сшитое ею самой тайком от отца из припрятанного куска добротного льна. Потому и та тщательность, с которой она сейчас, стоя у окна, расчёсывала свои длинные пшеничные волосы, заплетала их в тугую косу, укладывая её вокруг головы, точно корону.

Ей хотелось выглядеть красивой. Не просто красивой — ослепительной. Такой, чтобы, войдя в трактир, она почувствовала на себе взгляды, полные восхищения и зависти. Такой, чтобы даже случайный посетитель запомнил её. Ей нужно было это подтверждение — извне, из мира, лежащего за пределами стен пекарни. Подтверждение того, что она ещё жива. Что она не превратилась в бледную тень у печи. Что в ней ещё есть огонь, достойный того, чтобы его замечали.

Она накинула на плечи тёплую шерстяную накидку, взяла маленький матерчатый кошелёк с несколькими медными монетами и тихонько, чтобы не потревожить скрипучие половицы, спустилась вниз. Отец стоял спиной к ней, склонившись над большой деревянной лоханью с закваской. Его широкая, сутулая от многолетней работы спина была напряжена, руки мерно двигались, вымешивая тесто с той уверенной, почти ритуальной неторопливостью, которая приходит лишь с опытом. Наташа на секунду задержалась в дверях, глядя на него. Сердце её сжалось от смеси вины и нежности.

Она знала, что он беспокоится. Знала, что он не спит до её возвращения, сидя у очага с неизменной трубкой. Знала, что в глубине души он до сих пор не одобряет эти её «вылазки». Но он никогда не запирал дверь на засов. Никогда не запрещал. Он доверял ей — и это доверие давило на неё сильнее любого запрета.

— Я пойду, пап, — сказала она тихо.

Он не обернулся, но кивнул. Его движение было скупым, но она заметила, как на секунду замерли его руки, как напряглись плечи. Ей хотелось сказать что-нибудь ещё — что-нибудь ободряющее, что-нибудь тёплое, — но слова застряли в горле. Вместо этого она просто подошла и быстро чмокнула его в щёку, шершавую от щетины, пахнущую мукой и табаком.

— Не жди меня, — добавила она. — Я скоро.

— Угу, — буркнул он. — Иди уж, сорока.

Она улыбнулась и выскользнула за дверь.

Улица встретила её прохладой, заставившей плотнее закутаться в накидку. Где-то вдалеке, на рыночной площади, ещё горели фонари, отбрасывая на брусчатку колеблющиеся жёлтые пятна. Здесь, в переулке, было темнее. Но Наташа не боялась темноты. Она знала каждый камень этой мостовой, каждую выбоину, каждую покосившуюся ступеньку у дома вдовы Клементины. Её шаги гулко отдавались в тишине, и этот звук казался ей странным, будто она была здесь единственным живым существом. Город затихал рано, особенно осенью. Люди предпочитали коротать вечера у домашнего очага, а не шататься по улицам. И лишь трактиры, эти островки тепла и шума, продолжали жить своей бурной, сокрытой от посторонних глаз жизнью.

«Медный котёл» находился на перекрёстке двух старых улиц, недалеко от рынка. Это было основательное, приземистое здание с толстыми каменными стенами, почерневшими от времени и копоти. Над тяжёлой дубовой дверью раскачивалась на ветру вывеска — потускневший от дождей медный котёл, внутри которого кто-то из местных умельцев когда-то выгравировал пляшущие языки пламени. Вывеска поскрипывала, и звук этот был слышен за десяток шагов. Словно само заведение приглашало усталых путников и жаждущих развлечений горожан: «Заходи, здесь тепло, здесь пиво, здесь жизнь».

Наташа подошла к двери, на секунду задержавшись у входа. Изнутри доносился ровный, густой гул, похожий на шум далёкого водопада. Сквозь щели в ставнях пробивался тёплый свет. Пахло жареным луком и свежим хлебом. Знакомый запах — почти родной, ведь именно их пекарня поставляла в «Медный котёл» хлеб уже много лет подряд. Наташа усмехнулась про себя: как бы ни сложился вечер, она знала, что где-то там, за стойкой, лежит каравай, испечённый её собственными руками. Это придавало ей странную уверенность. Словно она была здесь не просто гостьей, а имела некое тайное право на присутствие.

Она толкнула дверь и вошла.

Первое, что обрушилось на неё, — это звук. Сплошная, осязаемая стена шума, состоящая из десятков голосов, сливающихся в нечленораздельный гул. Второе — запах. Кислый, дрожжевой дух пива, смешанный с ароматом жареного мяса, чеснока, лука, тёплого воска от свечей и чего-то ещё, неуловимого, но неизменно присутствующего во всех подобных заведениях — запах человеческого пота, разбавленный табачным дымом. Третье — жар. Плотный, влажный жар, мгновенно окутавший её, как горячее одеяло. И, наконец, четвёртое — взгляды.

Она знала этот момент. Знала, что сейчас произойдёт. Что бы она ни делала, сколько бы раз ни входила в людное помещение, всегда наступало это короткое, почти неуловимое затишье. На долю секунды разговоры затихали, головы поворачивались, глаза устремлялись к двери. Люди — странные существа. Они всегда чувствуют, когда в их привычный мир вторгается нечто, достойное внимания. И Наташа, дочь пекаря, вдова мельника, первая красавица города, — она была именно таким «нечто».

Она не была одета богато. Её платье, сшитое с любовью, но без излишеств, не могло сравниться с нарядами дочерей бургомистра или купеческих жён. На ней не было драгоценностей, если не считать простеньких серебряных серёжек — единственного подарка отца, который она позволяла себе носить. Но было в ней нечто такое, что заставляло людей смотреть. Может быть, дело было в осанке — прямой, гордой, но не надменной. Может быть, в взгляде — открытом, живом, полном того внутреннего света, который не купишь ни за какие деньги. А может быть, во всём её облике было то неуловимое сочетание силы и хрупкости, которое встречается так редко и производит столь сильное впечатление.

Она прошла через зал, ощущая на себе эти взгляды, но не подавая виду. Она научилась не смущаться. Научилась не опускать глаза. Научилась нести свою красоту с той спокойной уверенностью, которая лишь подчёркивает её, но не выставляет напоказ. Её губы тронула лёгкая улыбка — не кокетливая, не вызывающая, а просто вежливая, обращённая не столько к людям, сколько к самой себе. «Вот я и пришла, — подумала она, — вот я и на месте. И пусть весь мир катится куда угодно, но этот вечер — мой».

— Наташка! — донеслось из глубины зала. — Давай сюда, мы тут!

Она обернулась на голос и увидела Марику. Та энергично махала ей рукой, привстав из-за стола в углу, где уже сидела и Лара. Наташа направилась к ним, лавируя между тесно стоящими столами, задевая подолом чьи-то вытянутые ноги, отвечая на грубоватые, но беззлобные шутки знакомых ремесленников. Она чувствовала, как по телу разливается приятное возбуждение, сродни тому, что испытываешь перед началом долгожданного праздника. Вот он, её вечер. Вот он, её маленький побег от повседневности.

— Ну наконец-то! — воскликнула Марика, когда Наташа наконец добралась до стола и, сняв накидку, уселась на лавку. — Мы уж думали, твой папаша тебя опять к печке приковал.

— Вырвалась, — с улыбкой ответила Наташа, оглядывая подруг. — И даже платье новое надела. Правда, красивое?

Она кокетливо разгладила юбку, давая им рассмотреть вышивку — алые маки, рассыпанные по подолу, словно капли крови на белом снегу. Работа была тонкая, кропотливая. Она вышивала эти цветы долгими осенними вечерами, тайком, при свете сальной свечи, мечтая о том дне, когда сможет надеть это платье. И вот этот день настал.

— Красивое, — с лёгкой завистью протянула Лара. — И куда ты такая нарядная? Может, наконец-то положила глаз на кого-то?

— А что, нельзя просто так, для себя? — Наташа беззаботно рассмеялась, но в голосе её скользнула едва уловимая нотка раздражения. Почему-то все вокруг были убеждены, что женщина не может наряжаться без цели понравиться какому-нибудь мужчине. Что её внешность должна всегда кому-то принадлежать — отцу, мужу, ухажёру. А то, что она может делать это для собственного удовольствия, никому и в голову не приходило.

— Для себя, как же! — поддела Марика, но тут же смягчилась. — Ладно, не дуйся. Платье и правда отличное. Тебе очень идёт.

Заказали эль. Трактирщик, толстый краснощёкий мужчина по имени Густав, подошёл сам, важно вытирая руки о фартук. Он знал Наташу с детства и относился к ней с той смесью почтительности и покровительственной фамильярности, которую позволяют себе старые знакомые семьи.

— Наталья, свет мой, — прогудел он, склонившись к столу, — а отец твой знает, что ты опять сбежала?

— А вы ему не расскажете, дядюшка Густав? — она хитро прищурилась. — Или я больше не принесу вам те булочки с корицей, которые вы так любите.

Трактирщик хохотнул:

— Шантажистка. Ладно, так и быть. Пива, значит, как обычно?

— Да. Три кружки. Тёмного.

Эль принесли быстро. Пенистый, янтарный, с лёгкой горчинкой и плотной кремовой шапкой. Наташа обхватила прохладную глиняную кружку обеими ладонями, поднесла к лицу, вдохнула хмельной аромат. Сделала первый глоток — осторожный, маленький, будто пробуя на вкус не только пиво, но и сам этот вечер, саму эту свободу. Горечь растеклась по языку, приятно обожгла горло, спустилась в грудь тёплой волной. Она прикрыла глаза на мгновение, наслаждаясь моментом.

— За нас! — сказала она, поднимая кружку.

— За то, чтобы такие вечера были чаще! — подхватила Марика.

— За то, чтобы мужья не ворчали, а отцы — не замечали! — добавила Лара.

И все трое звонко рассмеялись. Это был их маленький заговор. Их общее тайное желание хоть ненадолго вырваться из тесных рамок обыденности, из вечного круга обязанностей, из той негласной тюрьмы, в которую общество заточает каждую женщину. Им было по двадцать, по двадцать одному, по девятнадцать. Они были молоды, полны сил и желания жить. И в этом шумном, прокуренном трактире, среди чужих, незнакомых людей, они чувствовали себя удивительно, непередаваемо свободными.

Наташа откинулась к стене, оглядывая зал. Ей нравилось наблюдать. За возчиками, спорящими о ценах на овёс. За матросами, один из которых уже изрядно пьяный, с раскрасневшимся лицом и растрёпанными волосами, пытался петь какую-то заунывную морскую балладу. За пожилой женщиной, торгующей вразнос лентами и булавками, которая сидела с кружкой молока и устало смотрела на всех отсутствующим взглядом. За молодым парнем, который, кажется, уже битый час пытался набраться смелости, чтобы подойти к Лере. Наташа видела, как он то вставал, то снова садился, то поправлял ворот рубахи, то неловко сжимал в руках кружку. Это было забавно. И немного грустно.

Она снова глотнула эля. Горечь уже не казалась такой резкой. Она смешивалась с теплом, разливающимся по телу, с лёгким шумом в голове, с этим гомоном чужих голосов, в котором при желании можно было расслышать целый мир. Ей вдруг остро захотелось, чтобы этот вечер не кончался. Чтобы он длился и длился, растягиваясь, как тёплая патока, чтобы утро не наступало как можно дольше, а вместе с ним — и возвращение к привычной жизни.

— Ну, рассказывай, — потребовала Марика, пододвигаясь ближе. — Как отец? Всё ещё дуется на тебя из-за того купца?

— Ох, не напоминай, — Наташа поморщилась. — Он уже смирился, кажется. Но всё равно при каждом удобном случае заводит свою шарманку: «Наталья, тебе нужна надёжная опора, а не ветреный торгаш». Будто я без его опеки пропаду.

— А что за купец? — оживилась Лара. — Ты нам не рассказывала.

— Да был один, — Наташа небрежно махнула рукой. — Приезжал весной из столицы. Закупал муку у отца, ну и... положил на меня глаз, видимо. Предложение делал.

— Какое? — глаза Лары заблестели от любопытства. — Замуж звал?

— Звал. Говорил, что увезёт меня в большой город, что у меня будет всё — и наряды, и слуги, и дом с каменными полами. Что я буду жить, как королева.

— И ты отказала?! — ахнула Марика.

— Отказала, — кивнула Наташа. — И ни разу не пожалела. Он, конечно, был не стар и не уродлив, но... не моё это. Чужой человек. Чужие мечты. Чужая жизнь. Я не хочу быть чьей-то красивой куклой. Уж лучше пекарня.

— Ну, ты и дура, — с чувством сказала Марика. — От такого жениха отказываться!

— Сама ты дура, — беззлобно ответила Наташа. — Вот ты представь: уезжаешь за тридевять земель, в город, где никого не знаешь, с человеком, которого видела-то всего несколько раз. И что потом? Что, если он окажется жестоким? Или пьющим? Или просто... скучным? И некому будет пожаловаться, некуда бежать. Я однажды уже была замужем. Достаточно.

Она произнесла это тихо, но с такой внутренней силой, что подруги на мгновение притихли. Они знали её историю. Знали, что за этими скупыми словами — три года безрадостного существования, три года подавляемых слёз, три года медленного угасания. И что чудом она вырвалась из этого плена. И что теперь её нежелание снова связывать себя узами брака — не прихоть, а глубокая, выстраданная потребность быть свободной.

— Ну и как же ты собираешься жить дальше? — осторожно спросила Лара. — Всё при отце? Всё одна?

— А что в этом плохого? — Наташа пожала плечами. — Отец не вечный, конечно, но пока он рядом, я спокойна. А дальше — посмотрим. Может, открою своё дело. Может, найду мужчину, который будет видеть во мне не только милое личико. А может, и не найду. И это будет не самый худший вариант.

Марика хотела что-то возразить, но в этот момент их разговор прервал громкий всплеск смеха за соседним столом. Какая-то компания ремесленников явно уже перебрала лишнего. Один из них, красномордый здоровяк с копной рыжих волос, пытался влезть на стол, но товарищи удерживали его за штаны, что вызывало у всех бурное веселье. Женщины у стойки покатывались со смеху, трактирщик неодобрительно качал головой, но не вмешивался — видно, знал, что с этими ребятами лучше не связываться, пока они не натворят бед.

— Вот видишь, — усмехнулась Наташа, кивая в сторону разгулявшейся компании. — Вот от такого счастья я точно не отказываюсь, но и не стремлюсь к нему. Пусть развлекаются. А я посижу, посмотрю.

— Ты как старуха иногда, — хмыкнула Марика. — Тебе же двадцать, а рассуждаешь, как мать-настоятельница.

— Может, я просто повзрослела раньше времени.

— А может, тебе просто нужен хороший... разговор по душам, — Лара хитро прищурилась, выделяя последнее слово. — Причём не с нами. А с кем-нибудь... посолиднее.

— Ты опять про своего брата? — Наташа рассмеялась. — Нет уж, увольте. Его интересует лишь то, что можно съесть, выпить или потрогать. Для души он слеп.

— Зато у него руки золотые, — вставила Марика, защищая родственника. — И не такой уж он и толстый, как ты говоришь.

— Я не говорила, что он толстый. Я говорила, что он скучный.

— А что, по-твоему, не скучный? — вскинулась Марика. — Ну, и кто же тебе нужен? Принц из заморских земель? Или, может, сам король?

— Мне не нужен ни принц, ни король. Мне нужен человек, рядом с которым мне не будет тошно просыпаться по утрам. Вот и всё. Простое желание, не правда ли?

Она снова глотнула эля. Настроение её, до того лёгкое и беззаботное, начало понемногу портиться. Эти разговоры о замужестве всегда оставляли неприятный осадок. Словно сам факт её вдовства был какой-то аномалией, которую все вокруг пытались исправить. Словно она была незаконченной картиной, которую каждый норовил дописать по своему усмотрению. А ей так хотелось, чтобы её просто оставили в покое. Хотя бы на один вечер.

— Ладно, не дуйся, — примирительно сказала Марика, кладя руку на плечо Наташи. — Мы ж не со зла. Мы же за тебя переживаем.

— Знаю, — вздохнула Наташа. — Просто устала от этих разговоров. Давайте лучше о чём-нибудь другом. Расскажи, что там у тебя с тем подмастерьем? Ты так и не рассказала, чем закончилась та история на ярмарке.

Марика тут же оживилась, защебетала, красочно описывая события. Лара вставляла свои замечания, смеялась, переспрашивала. Разговор потёк по новому руслу — лёгкий, ни к чему не обязывающий, полный девичьих секретов и безобидных сплетен. Наташа слушала вполуха, потягивая эль и рассматривая узор на деревянной столешнице. Ей было хорошо. Тепло. Спокойно. И она почти убедила себя, что вечер удался, что опасения были напрасны, что она действительно может позволить себе вот так просто сидеть, пить, смеяться.

Время шло. Кружки пустели и снова наполнялись. Трактир жил своей шумной жизнью. Кто-то заказывал жареного поросёнка, кто-то играл в кости, кто-то шептался по углам. За окнами совсем стемнело, и теперь они превратились в чёрные зеркала, отражающие пламя очага и смутные силуэты посетителей. Где-то наверху, в комнатах для постояльцев, судя по звукам, кто-то уже готовился ко сну, а быть может, и к чему-то другому. Наташа улыбнулась своим мыслям.

— А где же твой брат? — спросила она, вспомнив недавний разговор. — Он не присоединится к нам?

— Нет, он с друзьями пошёл в другой трактир, «Голову вепря», — отмахнулась Марика. — Сказал, что с девчонками ему не интересно. Да и нам без него лучше.

— Ох, не скажи, — мечтательно протянула Лара. — В «Голове вепря» сегодня, говорят, должны выступать заезжие акробаты. Может, зря мы сюда пошли?

— Ещё не поздно сходить, — предложила Наташа. — Хоть одним глазком взглянуть.

— Холодно уже, — поёжилась Марика. — Да и устала я. Давайте лучше ещё по кружечке, и по домам.

Она привстала, высматривая трактирщика. Но Густав вдруг отвернулся, делая вид, что не замечает её. Марика нахмурилась, уже готовая позвать его громче. Но в этот момент в зале возникла какая-то странная перемена.

Это было не сразу заметно. Наташа сначала почувствовала это кожей — лёгкий холодок, пробежавший по спине, хотя очаг горел ярко. Потом — запах. Едва уловимый, нездешний, проникающий сквозь привычную вонь трактира. Так пахнет на улице после грозы, когда воздух ещё наполнен озоном и электричеством. Или так пахнет в старинных библиотеках, где книги лежат десятилетиями, накапливая в себе пыль веков и чью-то забытую магию. Или так пахнет лёд — если, конечно, лёд может иметь запах. Странное, холодное, тревожное дуновение, от которого волосы на руках поднялись дыбом.

Гул голосов не прекратился, но как-то разом сник. Смех оборвался, разговоры затихли, будто кто-то невидимый прошёл по залу и выключил половину звуков. Наташа увидела, как парень, напевавший песню, осёкся на полуслове. Как возчики, спорившие об овсе, замерли с открытыми ртами. Как женщина с лентами судорожно перекрестилась. Как пьяный матрос вдруг посерел лицом и схватился за край стола, будто боясь упасть.

Она ещё не поняла, что происходит. Обернулась к двери — и обомлела.

Дверь «Медного котла» распахнулась. В неё ворвался порыв ледяного ночного воздуха, заставивший пламя очага пригнуться, а несколько свечей на столах — погаснуть. И в этом дверном проёме, на фоне черноты улицы, стоял человек. Точнее, сначала она увидела только его силуэт — высокий, укутанный в тёмно-синий, почти чёрный плащ с глубоким капюшоном. Капюшон был поднят, но даже так, в полумраке, она ощутила силу, исходящую от этой фигуры. Не просто человеческую силу — а нечто иное, древнее, как сама ночь, тяжёлое, как холод, что пробирает до костей.