Обход

Алёна стояла у открытого окна. За её спиной к подъезду шла женщина с мальчиком и игрушечным экскаватором.

— Думаю, вы боитесь, что там к вам никто не приедет.

Павел резко поднял стекло. Оно заело на середине, пришлось опустить и снова нажать кнопку. Пока стекло медленно поднималось, Алёна не отходила.

Он выехал со двора, не посмотрев в зеркало.

Дома на столе лежали две синие бахилы.

Павел не сразу понял откуда. Алёна всё-таки оставила их — не в мусоре, а возле листа с адресом, аккуратно свёрнутыми одна в другую.

Он взял бахилы, понёс к ведру, но бросил в ящик под раковиной, где Нина держала пакеты.

Вечером позвонил Дмитрий.

Павел видел имя на экране, пока телефон не перестал дрожать.

Через минуту пришло сообщение:

«Пап, квартира нормальная. Давай без цирка. Завтра приедем все».

Павел прочитал дважды.

Потом открыл окно кухни и посмотрел на сад. Три новых кола стояли на местах. Четвёртый лежал под верстаком вместе с утренними.

Линия всё равно проходила через дом.

ГЛАВА 3

ОДНА ВОСЬМАЯ

К двум часам перед калиткой остановилась машина Ольги.

Во двор дочь не заехала, хотя ворота были открыты. Достала из багажника две сумки и сразу посмотрела на крышу. Павел заметил это из окна. Каждый раз Ольга сначала осматривала дом так, будто ждала, что за время её отсутствия он начнёт разваливаться.

— Зачем столько? — спросил Павел, принимая одну сумку.

— Продукты.

— У меня есть.

— Что есть?

— Всё.

Ольга прошла на кухню, открыла холодильник. Там стояли кастрюля с гречкой, банка горчицы, половина батона, яйца и пластиковый контейнер с котлетами, которые она привозила в прошлое воскресенье.

— Котлеты ты не ел.

— Ел.

— Пап, я их считала.

— У тебя больных мало, котлеты считаешь?

— В отделении сегодня выходной, все выздоровели.

Он не понял, шутит она или нет. Ольга вынула контейнер, открыла, понюхала и бросила котлеты в мусор.

— Нормальные были.

— Уже нет.

— Ты еду не выбрасывай в моём доме.

Она повернулась к нему. Под глазами серые полосы, волосы убраны наспех, на виске прилипла короткая прядь.

— Тогда ешь, что я привожу.

— Командовать в больнице будешь.

— Хорошо.

Она сказала это слишком быстро. Начала раскладывать продукты. Павел хотел добавить что-нибудь, чтобы вернуть разговор на привычное место, но возле калитки посигналили.

Кирилл приехал на чёрной машине, чистой даже после мокрой дороги. Вышел, открыл заднюю дверь и достал коробку с бумагами и упаковку минеральной воды. На нём было тёмное пальто и тонкие городские ботинки. Павел посмотрел на них, потом на двор.

— Запасные взял, — сказал Кирилл.

— Я не спрашивал.

— Я знаю.

Они пожали руки. Кирилл делал так уже лет десять — не обнимал, не позволял отцу хлопать себя по плечу. Рукопожатие было короткое, деловое, как при встрече с человеком, с которым недавно разговаривал по телефону, хотя последний раз они виделись на годовщине Нины в мае.

— Как ехал?

— Нормально.

— Пробка?

— Перед развязкой.

— Потому что строят без головы.

Кирилл посмотрел на красные колья в саду.

— Строят по утверждённой схеме.

— Началось.

— Я ещё ничего не сказал.

— У тебя на лице всё написано.

Кирилл взял коробку и пошёл к дому.

Дмитрий опоздал почти на час. Его фургон был заляпан до окон. Из кабины первой выскочила Вера — в жёлтой куртке, с рюкзаком и прозрачной папкой для рисования.

— Дед!

Она пробежала по дорожке и обхватила Павла за пояс. Он едва успел расставить ноги. Вера была длинная, худая, волосы выбились из-под шапки.

— Ты чего налетаешь? Снесёшь.

— Не снесу. Ты тяжёлый.

— Очень смешно.

Он всё равно положил ладонь ей на затылок и задержал чуть дольше, чем нужно.

Дмитрий шёл следом с пакетом и круглым тортом в коробке.

— А это зачем? — спросил Павел.

— Чай пить.

— У нас что, праздник?

— У нас семейный совет. Без торта семейный совет — пьянка. А мы трезвые, культурные люди.

— Говори за себя, — сказала Ольга с крыльца.

— Оля, ты меня сейчас обидеть хочешь или диагноз ставишь?

— Заходи, замёрзший диагноз.

Дмитрий поцеловал сестру в щёку. Кириллу кивнул, потом посмотрел на его машину.

— Помыл ради нас?

— Она сама моется.

— Вот до чего люди дожили. У меня сама только грязнится.

Пока снимали куртки, пока Ольга грела суп, пока Вера показывала Павлу рисунки, дом на несколько минут стал прежним. Тесным, шумным, неудобным. Дмитрий не мог найти чистую кружку, Кирилл переставил коробку с документами три раза, потому что на столе не хватало места, Ольга ругалась, что никто не вытер ботинки. Павел сидел у окна и почти не говорил.

Нина в такие дни двигалась между ними быстро, касалась спин, собирала пустые тарелки, знала, кому положить больше лука, кому не наливать полный стакан. После её смерти дети приезжали вместе только по датам. Тогда еду готовила Ольга, но у неё всё происходило с усилием, будто семья была ещё одним отделением, которое не закрыли на выходные.

За столом Дмитрий первым заговорил о квартире.

— Я фотографии посмотрел. Нормально там.

— Ты там был? — спросил Павел.

— Нет.

— Вот и молчи.

— А чего ты тогда ездил?

— Посмотреть.

— Посмотрел?

— Посмотрел.

— Нормально?

Павел зачерпнул суп.

— Нормально.

Дмитрий развёл руками.

— Тогда я не понимаю.

— Тебе полезно.

— Пап, двадцать один день. Вещи сами не соберутся.

— Мои вещи. Как-нибудь разберусь.

Ольга положила ложку.

— Не разберёшься. В мастерской один станок сколько весит?

— Токарный — четыреста двадцать.

— И куда ты его?

— На склад.

— На какой?

— Найду.

— Когда?

— Когда надо.

— Папа.

— Не начинай.

Кирилл ел молча. Только когда Дмитрий второй раз сказал «надо подписать», поднял глаза.

— Подписывать акт добровольной передачи необязательно. Решение исполнится и без этого.

— Спасибо, юрист, — сказал Дмитрий.

— Я не юрист.

— По лицу не скажешь.

— Дим, хватит, — сказала Ольга.

Павел отложил ложку.

— Что ты звонил Ветровой?

Дмитрий перестал улыбаться.

— Кто сказал?

— Не твоё дело.

— Значит, она.

— Я спросил: зачем?

— Узнать по деньгам и квартире.

— По моим деньгам.

— По нашим.

Слово осталось на столе между тарелками.

Вера рисовала в своей папке и вроде не слушала. Ольга тихо убрала от неё телефон, который лежал экраном вверх.

— Каким нашим? — спросил Павел.

— Пап, давай без этого. У нас у всех доли.

— У тебя в доме доля размером с туалет.

— Отлично. Туалет мне и отдайте.

Кирилл закрыл глаза.

— Дима.

— Что Дима? Я не говорю, что дом надо завтра ломать. Но бумаги существуют. Деньги существуют. Мы все собственники.

— Собственник здесь один.

— По твоему мнению.

— По жизни.

— А по выписке — четверо.

Павел посмотрел на Ольгу.

— Ты тоже так считаешь?

Она не отвела взгляд.

— Я считаю, что мама оставила половину дома всем нам.

— Мама ничего не оставляла. Она умерла.

Вера подняла голову.

На секунду никто не пошевелился.

Павел понял, что сказал, но исправлять было поздно. Ольга встала, подошла к внучке.

— Вер, сходи посмотри, дедушкина мастерская открыта?

— Я одна не пойду.

— Я с тобой, — сказал Дмитрий.

— Торт не трогайте, — сказала Вера, закрывая папку.

Они вышли. На кухне стало просторнее.

Кирилл потянул к себе коробку с документами.

— Давайте спокойно. У отца пять восьмых. У нас по одной. По решению каждому определена сумма по его доле. Если брать квартиру через дирекцию, надо отдельно договориться, какая часть возмещения идёт в оплату, а что перечисляют нам.

— Какой ещё договор? — спросил Павел.

— Между собственниками. Квартиру можно оформить на тебя, а наши доли получить деньгами. Можно всем получить деньги и дальше решать самим. Варианты есть.

— Мои пять восьмых на дом, ваши — забирайте и подавитесь.

Ольга сжала пальцы на краю стола.

— Мы не про деньги приехали.

— А про что?

— Чтобы ты не остался один в день, когда сюда придут приставы.

— Меня жалеть не надо.

— Я тебя не жалею. Я устала бояться.

Павел усмехнулся.

— Чего тебе бояться? В сорок пять лет?

— Что ты упадёшь и пролежишь сутки, потому что телефон в другой комнате. Что печь даст угар. Что ты полезешь на крышу. Что у тебя снова прихватит сердце, а ты не позвонишь. Что соседей не останется и никто не заметит. Этого.

— В квартире не падают?

— В квартире есть лифт, домофон и люди за стеной.

— Люди за стеной мне зачем?

— Чтобы услышали, если ты будешь звать.

— Я звать не буду.

— Вот именно.

Последние слова она произнесла тихо. Павел посмотрел на Кирилла, ожидая, что тот вступится хотя бы за порядок разговора. Кирилл перебирал листы.

— А ты? — спросил Павел. — Тоже боишься?

— Я считаю, что жить здесь после начала работ опасно.

— Не спросил, что считаешь.

Кирилл поднял глаза.

— Нет, пап. Я не боюсь. Я привык, что Ольга боится за всех.

Ольга резко отвернулась к окну.

Павел увидел, как дрогнули её плечи, и рассердился на Кирилла.

— Умный очень.

— Не особенно.

— Тогда молчи.

— Хорошо.

Он подчинился так легко, что это прозвучало как отказ разговаривать вообще.

Из мастерской донёсся смех Веры. Дмитрий что-то уронил, выругался вполголоса, внучка закричала: «Я слышала!» Павел почти улыбнулся.

Ольга стала собирать тарелки.

— Я сам.

— Сиди.

— В моём доме мне не командуй.

Она поставила тарелку обратно.

— Хорошо. Мой.

— Что?

— Одна восьмая кухни моя. На своей восьмой я могу убрать тарелки?

Дмитрий, вернувшийся в этот момент, остановился в дверях.

— О, раздел начался. Мне дайте угол, где холодильник.

Вера заглянула из-за него.

— А мне что?

— Тебе ничего, — сказал Павел. — Ты не собственник.

— А когда ты умрёшь?

Ольга закрыла глаза.

— Вера!

— Что? Папа сказал, потом всем будет.

Дмитрий побледнел.

— Я не так сказал.

— А как?

— Не сейчас.

Вера посмотрела на деда, ожидая ответа. Павел видел, как взрослые вокруг неё пытаются быстро построить стену из правильных слов.

— Когда умру, — сказал он, — тебе достанется мастерская.

— Вся?

— Если отец не продаст.

— Я не продам, — сказал Дмитрий.

— Ты всё продашь.

— Пап.

Вера подумала.

— А дом?

— Дома не будет.

Она посмотрела в окно. Красные колья были видны из-за стола.

— Совсем?

— Совсем.

— А земля?

Никто не ответил.

После обеда они пошли по дому. Кирилл фотографировал крупные вещи, Ольга записывала, что вывозить в первую очередь, Дмитрий измерял дверной проём мастерской. Павел ходил следом и отменял каждое решение.

Шкаф оставить.

Кровать не разбирать.

Станок в квартиру не повезут, но продавать его нельзя.

Нинины книги не трогать.

Банки из погреба не выбрасывать.

Старый холодильник работает.

Часы с кухни снимает только он.

— Пап, мы просто составляем список, — сказала Ольга.

— Составляйте своё.

В спальне она открыла шкаф. На внутренней стороне двери висел Нинин халат — синий, с мелкими белыми цветами.

Ольга коснулась рукава.

— Это зачем висит?

— Где висел, там и висит.

— Его хотя бы постирать.

— Не трогай.

Она убрала руку.

Кирилл стоял в коридоре, делая вид, что изучает трещину на потолке. Дмитрий смотрел в телефон. Вера присела возле дверного косяка, где карандашом были отмечены рост и даты.

— Это папа? — спросила она, показывая на верхнюю черту.

— Кирилл, — сказал Павел.

— А эта?

— Ольга.

— Папа ниже тёти Оли?

— Был.

— А сейчас выше.

— Не намного, — сказала Ольга из комнаты.

— Неправда, — отозвался Дмитрий. — Я мощный.

— Ты в ширину.

Вера засмеялась. Она обвела пальцем нижние отметки.

— А это я?

— Тебя тут нет, — сказал Павел.

— Почему?

— Не мерили.

— Давай сейчас.

Она прижалась спиной к косяку, выпрямилась, подняла подбородок.

— Карандаш в ящике, — сказал Павел Дмитрию.

Дмитрий нашёл огрызок. Павел сам положил ладонь внучке на макушку, провёл линию и написал: «Вера, 10 лет». Рука дрогнула на цифре. Он провёл ещё раз, слишком жирно.

— Теперь дом знает, что я была, — сказала Вера.

Павел убрал карандаш в карман.

К вечеру дети уехали. Ольга оставила еду в контейнерах и список лекарств на холодильнике. Кирилл забрал коробку документов, но одну папку забыл на стуле. Дмитрий долго стоял у машины, будто хотел что-то сказать, потом только крикнул:

— Пап, трубку бери!

— Не ори.

— Тогда бери!

Вера махала из кабины, пока фургон не свернул.

После отъезда детей ещё шумела вода в трубах, тикали часы, гудел холодильник. Павел прошёл по комнатам, поправил стул, закрыл шкаф, вернул Нинин халат точно на прежнее место.

На столе лежал лист Ольги.

«Первая перевозка: документы, лекарства, тёплая одежда, личные вещи мамы».

Павел зачеркнул последние три слова.

Потом зачеркнул весь список.

Он хотел выбросить лист, но перевернул и положил возле телефона чистой стороной вверх.

Ночью ему приснилась арифметика.

Нина стояла в центре кухни, а дети отмеряли дом верёвкой. Кирилл забрал одну восьмую окна, Ольга — одну восьмую стола, Дмитрий пытался вынести дверь. Павел держал пять частей, но не мог сложить из них ни одной целой комнаты.

Проснувшись, он увидел на потолке свет фар.

За стеной кто-то тихо прошёл по коридору.

Павел сел на кровати.

— Ольга?

Дом молчал.

Он встал, проверил комнаты. Дверь была заперта. На кухне лежал перевёрнутый лист.

На чистой стороне карандашом была нарисована линия дверного косяка и подпись Веры:

«Чтобы не забыть».

Павел не помнил, когда она успела.

ГЛАВА 4

ПЕРВЫЙ ПУСТОЙ ДОМ

Устиновы грузились с утра.

Большая машина не смогла развернуться у их ворот и встала посреди улицы. Водитель выставил знак, хотя объехать всё равно было негде. Рабочие носили коробки, обмотанные прозрачной плёнкой, Валентина стояла на крыльце со списком и каждый раз спрашивала, не положили ли что-нибудь тяжёлое на посуду.

Устинов мешал всем.

Он хватался то за шкаф, то за тумбочку, пытался руководить, потом вспоминал о другой вещи и бросал первую. На нём была старая телогрейка, которую Валентина велела выбросить. Поэтому он надел её и заявил, что повезёт на себе.

Павел наблюдал из сада минут двадцать, потом не выдержал.

— Шкаф боком не пройдёт, — сказал он рабочим.

Молодой грузчик даже не остановился.

— Пройдёт.

Шкаф упёрся в косяк.

— Я сказал.

— Дед, мы вынесем.

— Я тебе не дед.

Устинов засмеялся.

— Не спорь с ним. Он с утра уже один дом спас.

— Твой, что ли?

— Мой поздно.

Павел поднялся на крыльцо, снял дверь с петель и поставил к стене. Шкаф прошёл.

— Петли потом верни, — сказала Валентина.

— Зачем? — спросил Устинов.

— Дом сдавать с дверью.

— Кому сдавать?

— Не начинай.

Павел посмотрел на соседа.

— Инструмент собрал?

— Какой?

— Весь.

— Да.

— Тиски?

Устинов замолчал.

Тиски стояли в сарае, привинченные к верстаку ещё отцом Устинова. Болты за сорок лет приржавели. Вдвоём они возились почти час: проливали резьбу, грели, стучали. Наконец один болт пошёл, потом второй. Верстак зашатался.

— Возьмёшь? — спросил Устинов.

— Мне своих мало?

— Я не в квартиру. На дачу к племяннику повезу.

— У тебя нет племянника с дачей.

— Значит, будет.

Павел ничего не сказал.

Когда тиски сняли, на верстаке остался светлый прямоугольник. Вся поверхность вокруг потемнела, была иссечена ножом, прожжена паяльником, а под тяжёлым чугуном дерево сохранилось почти новым.

Устинов провёл по нему ладонью.

— Вот, — сказал он. — Теперь хоть видно, что не зря стояли.

— По тискам видно?

— По чему ещё.

Они вынесли их вместе. Тиски оказались тяжелее, чем Павел помнил. У машины Устинов хотел отпустить раньше, и Павел рявкнул:

— Держи!

— Держу я.

— Тогда не бросай.

— Да не бросаю!

Они поставили чугун в кузов и оба несколько секунд стояли, тяжело дыша.

— В квартире балкона нет, — сказал Устинов.

— Ты говорил, шестой этаж.

— Есть лоджия. Валя сказала, лоджия — не балкон.

— Вале виднее.

— Вот там тиски и поставлю.

— На лоджии нельзя. Нагрузка.

— Сколько в них? Килограмм пятьдесят?

— Семьдесят два.

— Откуда знаешь?

— Мы их в восемьдесят шестом вдвоём тащили.

Устинов посмотрел на него.

— Точно.

Тогда они были моложе нынешних грузчиков. Принесли тиски от остановки на металлической трубе, менялись каждые сто метров и ругались из-за того, кто дольше держит. Нина и Валентина шли сзади и смеялись.

— На кой я их беру? — спросил Устинов.

— Сам решай.

— Ты бы взял?

— Взял.

— Куда?

Павел вытер ладони о штаны.

— Нашёл бы.

Устинов кивнул. Как будто вопрос был решён.

К обеду из дома вынесли почти всё. Без шкафа в большой комнате открылась полоса обоев другого цвета. Без ковра пол казался шире и хуже. Когда вынесли диван, на стене остался жирный след на уровне головы. Валентина увидела и прикрыла рот ладонью.

— Господи. Мы что, так жили?

— Нормально жили, — сказал Устинов.

— Надо было ремонт сделать.

— Кому?

— Себе.

Он хотел ответить, но промолчал.

Павел ушёл домой за отвёрткой и вернулся с термосом. Ольга вчера оставила суп, но он не стал разогревать. Они втроём пили чай на крыльце. Валентина держала кружку двумя руками и смотрела на сад.

— Я лилии выкопала, — сказала она. — Не знаю, приживутся ли.

— В октябре? — спросил Павел.

— А когда?

— Весной надо было.

— Весной мы ещё думали, что суд что-нибудь решит.

Устинов хмыкнул.

— Суд решил.

— Закройся.

Он закрылся.

Валентина посмотрела на дом Павла.

— Ты один останешься.

— Не один.

— А кто?

Павел отпил чай.

— Дом.

Устинов покосился на него, но не усмехнулся.

— Ты к нам приезжай, — сказала Валентина. — Как устроимся.

— Устроитесь сначала.

— Оля адрес знает.

— При чём тут Оля?

— При всём. Сам ты не приедешь.

— Может, приеду.

— Не приедешь.

Она сказала без обиды, и от этого стало неприятнее.

После трёх приехала Раиса. Принесла две банки солёных огурцов и пакет с пирожками.

— Это вам в новую жизнь, — сказала она.

— В новую жизнь банки не берут, — ответила Валентина. — Там магазины есть.

— Тогда верни.

— Не верну.

Раиса села на перевёрнутое ведро, осмотрела коробки.

— Телевизор забрали?

— В машине.

— Хорошо. Я думала, вы без главного уедете.

— Телевизор главное?

— В квартире — да. Там землю не видно.

Устинов показал на Павла.

— Он тоже в квартиру собирается.

— Я не собираюсь.

— Куда ж ты денешься?

— Не твоё дело.

Раиса протянула ему пирожок.

— Ешь. Злой на голодный желудок совсем некрасивый.

— Я красивым быть не нанимался.

— И правильно. Не справился бы.

Валентина рассмеялась впервые за день. Даже грузчики улыбнулись.

Павел взял пирожок.

Последней выносили кровать. Она не проходила по лестнице, пришлось разбирать. Устинов держал спинку, Павел откручивал длинные винты. На одном сорвалась прорезь.

— Дрелью, — сказал Устинов.

— Без тебя знаю.

— Знал бы, уже открутил.

— Иди коробки считай.

— Валька считает.

— Тогда не мешай.

Когда кровать распалась на части, Валентина стояла в дверях спальни. За её спиной осталась голая стена с двумя светлыми прямоугольниками от тумбочек.

— Петя, — сказала она.

Устинов обернулся.

— Что?

— Ничего.

Он подошёл, взял у Павла спинку и вынес на улицу.

К вечеру машина была закрыта. Водитель натянул ремни, хлопнул по борту. Устиновы прошли по дому ещё раз. Валентина заперла окна. Пётр выключил автоматы в щитке, потом включил один обратно.

— Забыл?

— Свет в прихожей.

— Зачем?

Он пожал плечами.

— Пусть.

— Электричество завтра отключат.

— Завтра и отключат.

Валентина не стала спорить.

Перед калиткой они остановились. Раиса уже ушла. Рабочие сидели в кабине, водитель курил у знака. Павел держал дверь, которую утром снял с петель.

— Сейчас повешу, — сказал он.

— Оставь, — ответил Устинов.

— Как оставь?

— Всё равно завтра опечатают.

— Дом без двери не бросают.

— Паша.

Павел поставил дверь на землю.

Устинов шагнул к нему и обнял.

Неловко, сильно, обеими руками. Павел сначала остался неподвижным. Потом хлопнул соседа по спине один раз.

— Ты чего?

— Ничего.

— Отпусти.

Устинов отпустил. У него были красные глаза, но лицо оставалось обычным, даже недовольным.

— Тиски не забудь разгрузить, — сказал Павел.

— Сразу.

— На лоджию не ставь.

— Разберусь.

Валентина поцеловала Павла в щёку. Он не успел отстраниться.

— Ольге звони, — сказала она.

— Езжайте уже.

Они сели в машину. Устинов опустил стекло.

— Ты нам петли снял.

— В кузове дверь.

— Петли у тебя в кармане.

Павел сунул руку в карман своей телогрейки. Две тяжёлые петли действительно лежали там.

— Потом отдам.

— Оставь на память.

Машина тронулась.

Павел стоял посреди улицы, пока задние огни не исчезли за поворотом. Потом поднял дверь, отнёс в дом Устиновых и прислонил к стене в прихожей. Прикручивать в темноте не стал, да и смысла не было.

Свет под потолком горел.

Пустой дом выглядел меньше, чем снаружи. Шаги отдавались сразу из всех комнат. На кухне остался стол и один табурет. Валентина забыла на подоконнике блюдце с треснувшим краем.

Павел выключил свет.

В темноте кто-то вздохнул в дальней комнате.

Он замер.

Ждал. Дом тихо потрескивал, остывая. С улицы прошла машина, свет фар скользнул по стене. Ничего больше.

Павел закрыл входную дверь, насколько мог, и вышел.

Петли принёс домой. Положил на стол возле письма Ветровой.

Вечером позвонил Устинов.

— Доехали, — сказал он.

На заднем плане Валентина объясняла кому-то, куда нести коробку.

— Тиски разгрузил?

— Завтра.

— Я сказал сразу.

— Лифт маленький. Не вошли.

— Разобрать надо.

— Не разбираются они.

— Всё разбирается.

Устинов помолчал.

— Паша, свет выключил?

— Выключил.

— Зря.

— Почему?

— Не знаю.

Они оба молчали.

— Ладно, — сказал Устинов. — Спокойной.

— Давай.

Павел положил телефон. В доме было тихо. За окном моросило, вода редко ударяла по отливу. Он включил телевизор, но звук мешал, и через пять минут выключил.

Около полуночи его разбудил стук.

Не громкий. Будто ложку положили на край стола.

Павел открыл глаза. Комната была тёмная, только часы показывали зелёные цифры — 00:17.

Стук повторился.

Он сел, нащупал тапки, вышел в коридор. На кухне никого. Окно закрыто. На столе лежали петли, письмо, кружка. Он потрогал батарею — тёплая. Иногда металл щёлкал при остывании, но звук пришёл не отсюда.

За окном, в доме Устиновых, горел свет.

Павел подошёл ближе. Свет был слабый, желтоватый, только в прихожей. Он вспомнил: электричество должны отключить завтра. Возможно, автомат опять включили. Возможно, лампа загорелась от скачка.

Потом в пустом доме звякнула посуда.

Женский голос сказал:

— Петя, хватит по карманам шарить. Ключи на холодильнике.

Павел открыл окно.

Дождь шумел сильнее. Голос исчез.

Он надел куртку и вышел.

Калитка Устиновых была не заперта. Пломбы ещё не поставили. Дверь стояла у стены, где он её оставил. Свет под потолком действительно горел.

— Есть кто? — спросил Павел.

Ответа не было.

Он вошёл. Проверил кухню, комнаты, спальню. В доме никого. На подоконнике лежало треснувшее блюдце. Павел взял его, перевернул. Обычное блюдце, фабричное клеймо стёрлось.

В прихожей лампа мигнула.

Из спальни донёсся скрип кровати.

Кровати там уже не было.