Отзвуки прошедших лет

Сергей Бормотко

Отзвуки прошедших лет

Из всей любви на Белом Свете,

Я признаю всё вновь и вновь,

Как у Ромео и Джульетты,

Двух душ взаимную любовь!

C. Н. Юрьев.

I.

Мария медленно вышла из общежитской комнаты и, прислонившись спиной к ставшей уже родной двери, — отчётливо поняла, что на сегодняшний день, у неё за душой лишь красный диплом, с одной единственной четвёркой и всё то, что вместилось в обычную, дорожную сумку! Пришло время переезжать в арендуемую «однушку», в один из небогатых районов Москвы, если мягко выразиться об обветшалом квартале «советской» Москвы.

«Экономист с юридическим уклоном», — горько усмехнулась она.

В школе она рисовала дома. Красивые, дерзкие, с огромными окнами и воздушными лестницами. Мечтала, что когда-нибудь по её проектам будут строить в Токио, Барселоне, Дубае. Родители тогда только устало улыбались: — Маша, хватит витать в облаках. Посмотри на нас и пойми реальность жизни.

Они и вправду навидались всякого. Две пятилетки на великих стройках страны, палатки, общаги, вечные переезды. Поэтому, когда страна Советов рухнула и начала судорожно вставать на ноги, родители вбивали в дочь одну простую мысль: стабильность не живёт в воздушных замках. И она послушалась. Как всегда.

Сейчас, после шести лет обучения, Мария сидела в душном офисе логистической компании, где её главной задачей было искать, как подешевле и побыстрее провезти китайский ширпотреб через полстраны. Зарплата — смешная. Её начальник — мелкий, похотливый сморчок с жидкими усиками, который считал её отказ от «кофейка после работы» личным оскорблением. Тогда Маша прекрасно поняла, что экономистов у нас в стране выучили очень много, а быстрого увеличения новых рабочих мест и создания перспективных компаний — пока что не предвидится! Она видела в себе образ «Золушки», но финал с хрустальной туфелькой ей не предвиделся даже во сне…

Возможно, именно поэтому, в середине марта ей нежданно «повезло» — дали отпуск. Вне очереди. Маша не раздумывала ни дня. В тот же вечер она уже стояла в кассе Казанского вокзала и покупала билет до своего маленького, сибирского города, где её родители наконец-то осели после своих мытарств по стране, — двадцать лет назад.

Перон встретил её привычным вокзальным наследием прошлого: закопчёнными снаружи металлическими конструкциями переходов и потрёпанных вагонов, сигаретным дымом, застойным запахом рельс и человеческой усталостью в глазах спешащих на посадку пассажиров. Отдав билет проводнице, она неспешно поднялась по вагонным ступенькам, изготовленным ещё в эпоху ударных пятилеток, и медленно прошла по вагону. Купе оказалось пустым.

Для начала путешествия это было хорошим знаком, и она с удовольствием переоделась, предвкушая приятную поездку в тёплом и чистом вагоне, а самое главное — в блаженном одиночестве.

Прилично устав за прошедший год от хищнического общения со своими коллегами, по разным поводам и без таковых, постоянно выскальзывая из всевозможных ловушек от своих сотрудниц, расставленных на тропе плохо скрытой конкуренции, она вдруг поняла, что может расслабиться и беззаботно ехать в гордом одиночестве посматривая в окно на мелькающие столбики, деревья и полустанки.

Она радостно закинула сумку под нижнюю полку, села у окна с серым оттенком на стёклах и впервые за долгое время вздохнула полной грудью. Дорога на поезде занимала порядка двух суток, к тому же, это был очень хороший повод беззаботно отоспаться и немного успокоиться. Боже, какое счастье...

Мария достала книгу — старые индийские рассказы, которые всё никак не могла дочитать. За окном поплыли серые московские окраины. Она уже погрузилась в текст, дабы отвлечься от постоянного мельтешения в окне, когда в дверь настойчиво постучали.

Сердце ёкнуло. —Ну вот, — подумала она, — сейчас ввалится какой-нибудь дядька с пивом и начнёт "знакомиться". Но, за дверью стояла проводница.

— Постельное брать будете? Чай, кофе?

Маша попросила лишь пастельное и отказалась от угощений. Получив свои постельные принадлежности, которые пахли чем-то казённым и вовсе не так, как домашние с мороза, она хотела закрыть дверь, но всё же спросила:

— Соседи ко мне предвидятся?

Проводница широко улыбнулась и, подморгнув, ответила:

— Пока нет. Можешь расслабиться.

Это было самое приятное предсказание, из всего того, что она слышала за последние месяцы от людей.

Ночью она спала плохо; вагон мотало, колёса стучали монотонно и назойливо. Но даже сквозь эти толчки она чувствовала странное облегчение. Никто не требовал от неё улыбаться; никто не смотрел голодными глазами; никто не ждал, что она будет удобной и сговорчивой по любому поводу и без.

Проснувшись и приведя себя в порядок, она стала вспоминать свой сон, который ей приснился этой ночью. Она с большим трудом вспомнила, что во сне она шла по берегу вдоль очень маленькой, прозрачной речки вниз по течению, а над ней летала симпатичная птичка и что –то совсем доверчиво насвистывала о своём о птичьем. Затем она быстро поднялась над деревьями и скрылась в голубой, небесной вышине…

После чая с бутербродом, она почти поверила в своё маленькое девичье счастье, что доедет до своей станции в блаженном одиночестве. Вскоре поезд прибыл на станцию какого-то городка, и в узком коридоре затопали спешащие на выход пассажиры. На сером перроне переминались редкие встречающие, высматривающие своих знакомых, выходящих из вагонов.

Поезд тронулся, но никто так и не пришёл на свободное место в её купе. Мария уже не знала, что для неё лучше? Сидеть и пить чай с бутербродом в гордом одиночестве, или перекинуться несколькими фразами с соседом? Теперь она поймала себя на мысли, что ещё вчера, она и мыслить не хотела о том, что кто-то может нарушить её покой и одиночество в этом добродушном купе! Сегодня она проснулась отдохнувшей и уже совсем не против с кем-нибудь немного переброситься своими мыслями — будь это попутчик или попутчица.

Она убрала остатки со завтрака стола и стала смотреть в окно, на пролетающие мимо полустанки и редкие переезды, монотонно мигающие красными фонарями на шлагбаумах.

Через некоторое время, после небольшой станции, в дверь купе постучали.

— Можно?

В дверях стоял мужчина лет пятидесяти. Высокий, крепкий, в потёртой, но солидной, кожаной куртке. В руке — большая кожаная сумка, такого же цвета и возраста наравне с курткой, — явно не из масс-маркета. Короткая, аккуратная борода с лёгкой проседью, смотрелась гармонично на лице с правильными чертами; спокойные, голубые глаза без всякого прищура или напущенного удивления.

— Проходите, — тихо сказала Маша, чуть отодвигаясь к окну.

— Извините, что нарушаю ваше женское счастье гордого одиночества.

Голос был низкий, с лёгкой хрипотцой, но тёплый. Он не пытался сразу понравиться — и именно поэтому, Маше стало интересно от первой реакции зрелого мужчины на её внешность. Это успокоило её ещё больше.

Николай вошёл, поставил тяжёлую сумку на свободную полку и машинально пригладил бороду широкой ладонью. Вид у него был немного виноватый и одновременно довольный.

— Ещё раз извините за моё вторжение, — начал он сразу, без обычной паузы при первом знакомстве. — Только что подсел. История со мной вышла немного дурацкая.

Он присел на край полки напротив и стал рассказать предысторию своего визита:

— На предыдущей станции, я встретил своих друзей, у одного из вагонов этого поезда. Как оказалось, — они мои попутчики. По дороге к своему вагону увидел старушку — совсем хрупкую, с двумя огромными чемоданами. Ну как не помочь? Пока заносил их в тамбур, поезд тронулся. Пришлось переходить по вагонам уже на ходу, через три вагона. Прихожу, — а на моём месте двое молодых сидят. Билеты у них в разные купе куплены, а ехать хотели вместе. Слёзно попросили поменяться. Проводница не возражала… Вот так я к вам и попал. Можно сказать совсем случайно.

— Николай Семёнович. Хотя лучше просто Николай. Или Семёныч, как Вам будет удобнее.

— Мария.

Маша кивнула, всё ещё чуть настороженно разглядывая своего нового попутчика.

Она заметила, как он, говоря спокойно и уверенно, занимает собой всё пространство без особенных на то усилий. Не суетился, не пытался сразу привлечь к себе внимание ненужными словами. Он замолчал, присел к столику, и посмотрел на неё уже спокойно, без той липкой заинтересованности, к которой она уже привыкла за время жизни в Москве.

В купе повисла небольшая, неловкая пауза.

— Я не имею ничего против, — сказала Маша, как бы успокаивая своего попутчика, — тем более, что настоящих мужчин становится всё меньше и меньше и не каждый готов помочь слабому, как в этом случае великодушно поступили Вы со своими попутчиками.

— Да, — сказал Николай, — времена на дворе не самые лучшие в плане нравственного воспитания.

— Жаль, что сегодня каждый бьётся за своё благополучие в гордом одиночестве и ещё гордится этим, называя конкуренцией, — грустно сказала Мария. — Оттого и топчемся друг другу по ногам, а то и по головам.

Николай кивнул.

— Понимаю. Сам когда-то жил в мире, где человек человеку был товарищ и брат. В школе, по радио, по телевизору — другого не слышали. Вот и закрепилось во мне это намертво, хоть весь мир вокруг перевернулся.

Он помолчал, глядя в тёмное окно вагона.

— Я прекрасно знаю поговорку, что благими намерениями вымощена дорога в ад. А всё равно ничего с собой поделать не могу. Такой уж психотип сформировался.

— Я так не думаю, — улыбнулась Мария. — Добрые дела всегда должны приветствоваться. Особенно когда человеку по-настоящему плохо. Почему вы так пасмурно о благодетелях?

Вагон мерно постукивал на стыках, убаюкивая и располагая к долгим откровенным разговорам.

— Были в жизни примеры, которые заставили по-другому посмотреть на эти вещи, — тихо ответил Николай. — Я геолог. Много, где побывал, много чего повидал. В том числе и на БАМе поучаствовал. Экспедиции, экстремальные условия… Там всякого насмотрелся. Но один случай запомнил на всю жизнь.

Он замолчал, собираясь с мыслями, потом продолжил:

— Это было на Дальнем Востоке, в небольшом городке у железной дороги. Новый год. Мороз под сорок, сухой, колючий. Мы с девушкой шли в гости к друзьям — всего-то триста метров оставалось. А навстречу нам парень лет двадцати, без шапки. Идёт, как в ластах — ноги не гнутся. Люди впереди смеялись, поздравляли его с Новым годом, а он молчал.

Когда он поравнялся с нами, я увидел: ни обуви, ни рукавиц. На голове вместо волос — снежный ледяной панцирь. На ногах — носки, превратившиеся в два ледяных кирпича.

Я схватил его за плечо.

— Ты куда собрался, дружище?

— А ну её… — еле слышно выдохнул он. — Шалава… пусть гуляет с ним. А я ушёл спать…

Мы поняли: на вечеринке подруга увлеклась с другим. Он напился с горя и пошёл домой в одном свитере.

Телефон-автомат в будке замёрз и не реагировал на наши просьбы. Решили тащить его в ближайший медпункт. Когда отошли от телефонной будки — он исчез. Нашли его по подсказке прохожих, сидящим на сугробе в двухстах метрах. Он уже не мог стоять на ногах.

В медпункте долго не открывали. Я настойчиво стучал ногами в обмёрзшую дверь. Наконец выглянула заспанная, толстая медсестра. Увидела среди нас девушку — осмелела, впустила в прихожую, пятясь от двери.

Только в тепле стало видно по-настоящему самое страшное: все пальцы на обеих руках смёрзлись в плоские ледышки и с ногами дела обстояли не лучше. Парень посмотрел на свои руки, потом на меня и прошептал, прижав свой ледяной лоб к моему:

— Спасибо, мужик… Ты спас мне жизнь.

Я ответил так же тихо:

— Не благодари. Я не уверен, что ты скоро не пожалеешь об этом. Не проклинай меня сильно, если так получится…

Николай тяжело выдохнул. Его рот немного перекосился от волнения, но он продолжил:

— После такого обморожения без грамотной и срочной помощи… шансов остаться со всеми конечностями почти не было. Я до сих пор не знаю — сделал я ему добро или зло в ту самую новогоднюю ночь.

Маша сидела, втянув голову в плечи, и молчала.

— Вот поэтому я и говорю, что добрыми делами можно и в немилость впасть. Представляешь, — обратился Николай к Маше, -— Я даже не спросил у того полуживого парня как его зовут?

У меня было желание навести справки о нём в больнице, но каждый раз я останавливал себя от этого поступка и не представлял того момента, как я буду смотреть ему в глаза, если случилось самое худшее и ему сделали ампутацию конечностей рук или ног. Видимо моя миссия в его судьбе закончилась той самой ночью.

Пауза затянулась. Маша предложила Семёнычу бутерброд домашнего приготовления, на что он тут же достал из своей сумки свою снедь, и они сели за общий стол перекусить на двоих. Николай достал небольшую плоскую фляжку и предложил своей спутнице немного налить для аппетита, предупредив, что там водка. Мария наотрез отказалась, сославшись на то, что она такие градусы не умеет пить. Николаю пришлось довольствоваться содержимым фляжки в одиночестве, но он не стал настаивать, понимая молодую девушку.

После походного обеда Николай пошёл в соседний вагон к своим приятелям, желая проведать их, и посмотреть, как они устроились в своём купе? Мария, немного посидев в одиночестве и, полистав взятую с собой в дорогу книгу, не смогла её читать и поймала себя на мысли, что ей уже очень хочется продолжить разговор с этим, как ей показалось порядочным человеком со всеми его моральными качествами, исходя из его короткого рассказа о своей прошлой жизни.

Не заметно для себя, Мария вскоре уснула, сидя на своей постели и проспала далеко за полночь пока не услышала лёгкий стук в дверь. Проснувшись, она немного опешила, не понимая спросонья, где находится, а потом поняла, что это Николай вернулся от своих друзей и подошла к двери. Услышав его голос, она открыла защёлку и впустила ночного «гуляку» к себе в купе.

— Вы уж меня извините, но я не специально так долго засиделся в гостях. Просто в нормальное время не у нас не получается посидеть вместе; вот теперь в дороге, именно такой случай нам подвернулся, и я не смог им отказать в удовольствии побыть вместе и пообщаться на простые житейские темы. Но всё же скажу вам честно — я спешил как мог, - сказал Николай и растерянно улыбнулся в своё оправдание.

Мария уловила лёгкий запах чего-то приятного и спросила: — Наверное коньячок предлагали?

— Да, — сказал Николай, — Но это так, немного, для настроения. Он ещё раз извинился за то, что разбудил её среди ночи, но посмотрев на часы, он понял, что уже скоро четыре часа и сильно удивился как же это так быстро прошло время?

Предложив выключить свет, он расправил свою постель, но услышав от Марии, что она уже вряд ли сейчас заснёт, он тяжело вздохнул и присел к столику, слегка облокотившись на него локтем, подперев рукой подбородок.

Пауза длилась не долго; немного застеснявшись, Мария спросила о том, как звали его девушку или уже жену, с которой он встретил того парня на улице в новогоднюю ночь?

— Её звали Аней, — немного помолчав, сказал Николай.

— А почему звали…? — не уверенно спросила Маша, испугавшись своего же вопроса, предполагая что-то не очень хорошее в их судьбе.

Николай помолчал, глубоко вздохнул и тихо сказал:

— Это давняя история и я уже всё сто раз передумал, но так уж сложилось в моей жизни…

Похоже он не стал бы рассказывать об этом, но обстановка в поездке снимает с людей обычный страх вести откровенный разговор со своим случайным попутчиком, понимая тот факт, что они уже никогда более не встретятся, да и выпитый алкоголь частенько развязывает людям язык. А может у него просто это наболело в душе, и он продолжил: — В тот же год, уже летом, мне предложили поехать подзаработать немного денег в одну африканскую страну. Дело было пустяшное и на всё про всё требовалось поехать на месяц и посмотреть керны, чтобы дать заключение о тамошних породах, залегающих на том прииске, и определить план работ на ближайшие полгода. Меня это само собой заинтересовало, и я согласился туда поехать и сделать такое не очень сложное обследование.

Когда я сообщил Ане про эту командировку, она сказала, что ей не нравится моя идея и спросила куда меня направляют? Я ей соврал и не сказал про Африку, а сказал, что это в Монголии, чтобы она не переживала за меня. Я её заверил как мог, что всё будет хорошо и, по моему приезду, мы с ней распишемся и купим квартиру. Я знал, что она была беременна и не хотел лишний раз её тревожить такими поступками.

— А зачем Вы сказали про Монголию? — удивлённо спросила Маша?

— Там, в северной Африке, постоянно шли небольшие военные действия, но только в соседней стране — между ополченцами и правительством, поэтому я не хотел, чтобы она это знала. Мой приятель мне сказал, что лучше будет не говорить ей всю правду. Что я и сделал.

— Хорош товарищ, — язвительно отметила Маша.

— Да, Володька был смышлёный и хороший тактик, — Если сказать честно, то он никогда не скрывал, что Аня ему нравилась, и потому он считал, что совершенно нет никакого смысла её лишний раз расстраивать, да ещё и в таком положении.

Через несколько дней я отправился в Москву и, получив паспорт с необходимой визой и прочими бумагами; плотно загрузившись необходимыми реактивами, — отправился в Африку.

Приехав туда, я окончательно понял, что просто так деньги никому не платят. Это была ужасная жара, полная разруха, отсутствие мало-мальски нормальных дорог и неимоверное количество всевозможных тварей, летающих в воздухе и ползающих везде и всюду. Проработав там с пару недель, я взял все пробы грунтов с необходимых мест и, сделав первичные анализы на скорую руку, решил, что осталось взять ещё несколько проб и можно будет ехать домой с чистой совестью.

Той же ночью, к нам на карьер приехали два джипа с вооружёнными людьми и приказали нам быстро садиться в машины и не задавать им никаких вопросов. После этого они сделали очередь из автомата поверх наших голов на тот случай, чтобы мы не вздумали с ними пререкаться.

Было понятно, что шутить с нами они не собираются, и мы вдвоём с переводчиком, беспрекословно сели в машину. Затем они подожгли наше жилище и увезли нас в ночь... Никого из рабочих они не тронули и стало ясно, что им нужен был я. Через пару дней нахождения в их лагере, я понял, что им нужны были наши анализы парод и, что они хотят продать их каким-то людям и заодно получить за нас хороший выкуп.

— Как я понимаю, там не было никакой связи с полицией?

— Нет Маша. У нас была портативная рация в виде телефона, но они её отобрали сразу же вместе с моими документами и записями о пробах парод.

Николай замолчал, рассматривал некоторое время свои широкие ладони, как будто пытался по линиям на них прочитать всё то, что он тогда пережил… Маша затаила дыхание, как при просмотре фильма ужасов и терпеливо ждала продолжение реального ужастика.

— Время шло, но никаких изменений не происходило. Нас кормили какой-то мастикой из зелени и консервами, не известно, из чего приготовленных, но со специфическим, кисло — сладким вкусом.

— Давай поговорим с охранником и попытаемся сбежать, — однажды на рассвете предложил я своему переводчику, чтобы найти вариант побега.

— Он об этом сразу же сообщит своему командиру, иначе его убьют после нашего побега, а заодно и всех его родных.

— Затем он дрожащим голосом стал уговаривать меня не делать ничего подобного, так как даже при удачном побеге, мы проживём не более одного часа в этих зарослях. Я пообещал ему, что не стану это делать и он успокоился, но даже во время сна, он просыпался и смотрел за мной.

Проходил день за днём, но ничего не менялось, и это всё говорило о том, что у них на самом деле не очень гладко получалось с их планами и нашим похищением. Через неделю я понял, что подхватил какую-то заразу так как ночью покрылся холодным потом и ко мне в голову лезли всевозможные галлюцинации.

Я прекрасно знал, что мне сделали пару прививок за три дня до вылета из Москвы, и, что ничего страшного не должно быть со мной случиться после этого. А когда на следующий день озноб не прошёл, мой переводчик позвал охранника и сказал, что дело плохо и надо будет срочно отправить меня в больницу. Тот передал своему командиру, но до следующего утра никто не пришёл.

Николай помолчал и потом продолжил: -— Через какое-то время я пришёл в себя и понял, что нахожусь где-то больнице. Весь персонал разговаривает на французском; когда медсестра увидела, что я открыл глаза, она побежала за доктором. Он мне сказал на английском, что меня подбросили к дверям госпиталя, и что он не знает кто я, и кто будет оплачивать моё лечение? Затем он улыбнулся и сказал, что особых надежд на моё выздоровление у них не было до этой самой минуты.

Маша сидела затаив дыхание и смотрела на рассказчика с широко раскрытыми глазами.

Николай посмотрел на её выражение лица и предложил на этом остановиться, намекнув ей, что он остался живой и теперь, как это видно, сидит живой и здоровый.

— Вот уж, нет! Теперь рассказывайте всё до последнего дня Вашего плена. Иначе я буду сама додумывать всю вашу историю общения с «бармалеями»!

— Как выяснилось позже, я пролежал без сознания более двух недель. Я совершенно не знал, что я должен был сказать своим лекарям и какому-то офицеру о своём гражданстве; как я сюда попал и с какой целью? Свалив всё на амнезию, как в остросюжетных сериалах, я лежал в палате и стремился понять, где меня держат, в какой стране и как в конце концов меня смогут найти наши представители?

Чтобы тебя сильно не утомлять, — пояснил Николай, — Скажу, что в общей сложности я провёл там после госпиталя и в тюрьме — почти полгода. В конце концов меня привезли в наше посольство в Судане, а оттуда уже переправили в Москву. В Шереметьево я прибыл зимой и, посетив пару «обязательных заведений», я получил доступ к телефону и тут же позвонил Анне, желая доложить, что я жив и здоров, а заодно спросить, как у неё дела?

Николай замолчал и долго смотрел в одну точку. Пауза продолжалось с минуту, которая показалась Маше нескончаемой. Она нервно обхватила свои плечи ладонями и, не стерпев, почти шёпотом спросила: — И что она сказала…?

— А ничего, — спокойно ответил Николай. — За месяц до моего звонка, она уехала рожать к родителям. Так она сказала своим подругам, но и там её не оказалось.

После такой новости я приехал к себе на работу, чтобы получить расчёт и уволиться. Мне рассказали, как она месяцами обивала пороги начальства, обращалась в Москву, но на все её запросы ничего конкретного ей не ответили. Только и сказали, — что я пропал без вести. И что никаких данных на меня, о том, что я отбыл в Монголию, — нет.

Так все и решили, что я просто сбежал под видом командировки, оставив свою девушку в положении, найдя себе в Москве, — другую. Мой друг Володька, — вскоре после её отъезда — тоже исчез. Он точно так же рассчитался и уехал куда-то на другую стройку? Так я прибыл в никуда и ни зачем…

Николай опять замолчал и немного осунулся после этих грустных слов и что-то прошептал про себя.

— И что? Вот так просто никуда и ни зачем? И не нашли свою любовь? Так не бывает… это же не Африка с бандитами и беспределом, — прострочила Маша.

-— Почему же? — тихо ответил Николай. — Я сделал запросы везде куда только смог, но в стране шла полным ходом перестройка и передел власти, а затем полный разброд. Как позже выяснилось, к родителям она так и не приехала, видимо побоявшись их осуждения, а куда она могла уехать, — никто не знает? — это как искать иголку в стоге сена.

Немного помолчав, он продолжил: — Я тебя не утомил своими приключениями?

— Вы не можете остановиться, не рассказав мне всё до конца. Нельзя же зрителя выгнать в середине фильма, сказав, что в нём всё было хорошо! Так нельзя с людьми поступать…

Она сама испугалась своей смелости, осознав тот факт, что рядом сидит чужой человек и рассказывает о своей личной трагедии в его жизни.

Николай слегка взбодрился после такого упрёка от своей слушательницы, отпил пару глотков давно остывшего чая из своего стакана, который он недопил ещё вечером и продолжил: — В Москве я устроился в один ещё не совсем убитый трест обычным инженером, но потом всё у нас в стране пошло разваливаться и после нескольких лет переоформлений предприятий в частные фирмы, — я оказался на улице. Поэтому мне пришлось пойти работать в мастерские по производству гранитных надгробий для «новых русских», павшим в боях между собой за свои тёплые места в новой России.