Обретение рая

Роза лежала у костра без признаков жизни. Свет ещё мерцал в её сознании, но быстро угасал, превращаясь в маленькую звезду. Звезда внезапно вспыхнула, и она услышала голос, который колоколом прозвучал в её голове:

– Зачем ты здесь? Я тебя не звал!

Роза открыла глаза и, увидев яркую звезду в тёмном небе, поняла, что в эту ночь она не умрёт.

– Я тебя не звал, – замёрзшими губами прошептала Роза и тихо заплакала.

– Я тебя не звал, – в это же мгновение прошептала Марфа.

Её молитва была услышана.

У костра, отогревшись, Роза окончательно пришла в себя. Бахтияр посмотрел на неё и, подойдя к Исмаю, сказал:

– Ещё пару минут, и мы бы её потеряли. На вырубке ей оставаться нельзя. Исмай, быстро грузи сани и забирай Розу. А мы дорубим и через пару часов отправимся следом. На всякий случай возьми ружьё и несколько патронов. Говорят, в этих местах появились волки.

Исмай под завязку загрузил розвальни дровами, натаскал пук сена и как мог утеплил Розу.

– Ну что, Исмай, с Богом, – сказал Бахтияр и хлопнул коня рукой.

Темнота опустилась быстро, и лишь луна да звёзды освещали зимнюю дорогу. Одно лишь радовало: дорога была укатана, и Огонёк шёл легко.

Часть 3

Спасение

На полпути к деревне Огонёк вдруг остановился, нервно подёргал ушами и издал тревожный храп.

– Что ты? – настороженно спросил Исмай и прислушался к звенящей тишине.

– Что ты? – повторил Исмай и тут же услышал еле уловимый, но уже понятный для него звук волчьего завывания.

– Волки, – пронеслось в голове Исмая, и всё внутри дрогнуло.

В это же время оставшиеся в лесу сани были готовы тронуться в путь, но, услышав волчий вой, Бахтияр остановился и спросил Керима:

– Волки. Что будем делать, Керим?

Керим тяжело вздохнул, задумался и произнёс:

– Мы не знаем, сколько волков в стае. С гружёными санями – это верная смерть. И ружьё у нас одно. А им, – указав рукой в сторону дороги, – мы уже никак не поможем. Мне тяжело говорить об этом, но надо оставаться. – И добавил – А у Исмая лучший конь. Если он сбросит дрова, то у него есть шанс уйти.

– Думаю, – сказал Бахтияр, – он примет правильное решение. Я не могу рисковать людьми. Остаёмся до утра. Утром дорубим и отправимся в путь.

С поникшим взглядом он добавил:

– Нам остаётся только молиться за Исмая и Розу.

И с этими словами Бахтияр дал команду остаться в лесу, сильнее разжечь костёр и поближе к нему расположиться.

Исмай понимал, что ситуация почти безнадёжная. Для стаи волков догнать гружёные сани по укатанному насту не представляло большого труда. Сбросить дрова он тоже не мог. Без них конец был бы один – погубить Розу и Марфу. О себе он уже не думал. У Исмая был только один выбор – гнать Огонька из последних сил.

– Ну, Огонёк, вытаскивай! – крикнул Исмай и сильно ударил его поводьями.

Исмай гнал коня, но уже спиной чувствовал приближение волков. Он обернулся и в лунном свете увидел мерцающие огоньки волчьих глаз. Они становились всё ближе и ближе. Один волк, похожий на вожака, бежал быстрее всех и далеко опережал стаю.

Для Исмая настал момент истины. Он не мог позволить себе вот так умереть. Судьба однажды подарила ему жизнь, там, на войне, где «звери» были страшнее волков.

– Я так просто не сдамся, – сказал себе Исмай и крикнул: – Роза! Держи поводья и гони!

Роза замёрзшими руками из последних сил схватила поводья и прошептала:

– А вот и волк. Всё как во сне.

Исмай поднял винтовку и нащупал в кармане тулупа патрон. Окоченевшими пальцами он открыл затвор винтовки и засунул патрон в патронник. Волк быстро нагонял сани.

– Ну, ещё чуть-чуть, ближе, ближе, – шептал Исмай.

На расстоянии двух саней он приподнял винтовку и оставшимся глазом прицелился в волка. Раздался выстрел. Сани предательски подпрыгнули на кочке, дёрнув руку Исмая. Пуля прошла выше головы волка. Волк от грохота выстрела остановился и какое-то мгновение стоял в оцепенении. Этого хватило Огоньку, чтобы чуть-чуть, совсем немного оторваться.

Увидев, что добыча уходит, волк продолжил погоню. Исмай полез в карман за другим патроном. Пытаясь перезарядить винтовку, патрон выскользнул из замёрзших рук и упал на дно саней. Волк быстро нагнал сани и был на расстоянии одного прыжка.

В поисках упавшего патрона Исмай в отчаянии схватил топор и что было сил с криком:

– Получай! – метнул его в волка.

Топор рукояткой угодил ему в бок. Волк упал, перевернулся и встал. Прихрамывая, он продолжил бег, но уже не так быстро.

Не так быстро бежал и Огонёк. Исмай видел, что выжал из коня все силы. Ещё немного, и он встанет. И тогда это конец. Он понимал, что их спасение – в его, Исмая, руках. Надо только не промахнуться.

Он посмотрел на винтовку и, в поисках последнего патрона, нервно стал шарить по карманам тулупа.

– Где же, где патрон? Ведь он был! – в отчаянии крикнул Исмай.

Неожиданно под подкладкой тулупа он нащупал последний, третий патрон. Через дырку в кармане он, как мог аккуратно, вытащил его и, успокаивая себя, перезарядил винтовку.

– Спокойно. Пусть подбежит ближе.

Волк снова был на расстоянии прыжка. Исмай прицелился, нажал на курок, и в это же время волк совершил свой отчаянный прыжок. Раздался выстрел. Мгновение между прыжком и выстрелом показалось Исмаю вечностью. Но он не промахнулся. Волк всей массой рухнул на сани, головой уткнувшись в ноги Исмая.

Он был ещё жив, и в его угасающих глазах, как ни странно, не было злобы. Измученные и опустошённые погоней, они смотрели друг на друга. Исмаю стало жалко его. Ведь он, как и Исмай, из последних сил боролся за жизнь своей стаи.

– Ну что, брат, – грустно сказал он, – твои мучения уже закончились. А мои – нет.

Волк закрыл глаза, и Исмай прикладом столкнул его на снежный наст. С этой печальной мыслью Исмай дёрнул поводья и сказал:

– Ну всё, домой.

Волчица с двумя подростками окружили своего вожака и, подняв морды к тёмному небу, затянули свою печальную песню. Исмай понял, что в этой смертельной схватке судьба снова подарила ему жизнь. Волки остались с вожаком и не стали дальше преследовать уходящие сани.

– Вот и приехали, – произнёс Исмай.

Он вылез из саней и подошёл к краю холма. Внизу простиралась его деревня. За последние полгода он видел много страшного, но в этот раз он буквально застыл. Зловещая синева морозного инея накрыла все дома. Ни огонька, ни дымка. И в лунном свете замёрзшие избы были похожи на надгробные плиты.

– Как на кладбище, – пронеслось в голове Исмая.

– Я уже это видела, – тихо произнесла еле живая Роза. Её губы ещё что-то шептали, но Исмай смотрел на угасающую деревню и, отгоняя страшные мысли, говорил себе:

– Нет, не может быть. Не может быть.

Исмай подошёл к Огоньку, дёрнул его за уздцы, но тот стоял как вкопанный. Обессиленный конь, испуганно кося глазом на Исмая, боялся идти в эту страшную бездну.

– Огонёк, не подведи, осталось совсем чуть-чуть.

С этими словами Исмай обнял морду коня, что-то прошептал ему на ухо и вместе с ним медленно стал спускаться с вершины.

Роза замерзала. Исмай посматривал на неё и всё время что-то говорил.

– Ну всё, Роза, ещё один поворот – и мы у дома Марфы. Только не засыпай.

Исмай вплотную подогнал сани к дому матери и стал поднимать Розу.

– Слава Богу, мы дома, – тихо произнёс он.

Они медленно подошли к крыльцу и оба, увидев на дверях белое полотенце поверх амбарного замка, застыли на месте. У Розы подкосились ноги, и, теряя сознание, она упала у порога дома.

Исмай подхватил её и закричал:

– Роза, Роза, не умирай! Я знаю, где Марфа. Она там, у Мариам.

Уложив Розу на сани, Исмай из последних сил побрёл к дому сестры. Через несколько минут они уже были на месте.

Исмай соскочил с саней и побежал к двери избы. Он стал стучать что было сил, но никакого звука изнутри не слышал.

– Я же знаю, что вы здесь. Вы не могли умереть!

Исмай неистово колотил в дверь, и вдруг ему послышался еле уловимый скрип. Этот скрип становился сильнее, и, наконец, он услышал голос.

– Ну, открывай же быстрее! – закричал Исмай.

Дверь отворилась, и Марфа вместе с Мариам закричали:

– Где Роза, что с ней?

– Роза здесь, в санях. Живая, только сильно замёрзла, – сказал Исмай.

– Тащите её в дом, а я разберусь с печкой.

Марфа с сестрой перенесли Розу в дом.

– Быстро найди гусиный жир, – крикнула Марфа сестре. – Склянка с гусиным жиром должна быть на печи. Ты растираешь ноги, а я – руки и лицо. И возьми побольше тряпок, – сказала Марфа и быстро начала растирать замёрзшие части тела.

В это время Исмай перетащил дрова и пытался разжечь печь. Печь обледенела настолько, что растопить её, казалось, было невозможно. Он боролся с ней, как врач, пытающийся оживить безнадёжного больного. Но его настойчивость, опыт и, видимо, какие-то потаённые знания привели эту печь в чувство.

Через полчаса борьбы и уговоров печь закряхтела, задымила, и небольшие языки пламени охватили дрова. Ещё через час печь полностью ожила и, весело потрескивая дровишками, стала отдавать тепло. Тепло, как волны согретой солнцем реки, постепенно растекалось по комнате, оживляя застывшие пальцы рук и ног.

Розу перенесли на печь и укутали одеялами и подушками. Марфа села на кровать и тихо заплакала. Она посмотрела на Исмая и спросила:

– За что? За что такое наказание? Что мы сделали в этой жизни не так, Исмай? Мы уже всё испытали: голод, мор, лагеря, война. Мужей и мальчиков наших забрали на фронт. И теперь вот это. Прошлое – страшно, настоящее – невыносимо. Нет больше моих сил. Если бы не дети…

И на этой фразе замолчала.

Исмай смотрел на неё и с горечью произнёс:

– А у меня даже детей нет.

Марфа испуганно посмотрела на Исмая, взяла его за плечи и произнесла:

– Ну что ты, что ты. Мы у тебя есть. Мы твоя семья.

– Ты спрашиваешь, за что такие муки? – спросил Исмай. – Я расскажу тебе, как летом сорок первого в боях за Смоленск погибал наш полк. Половина была убита в первые же дни, другая ранена и контужена. Вся дивизия попала в окружение. Нас «утюжили» немецкие танки и авиация. И мы, как могли, выбирались из этого ада. Я был тяжело ранен в голову, потерял глаз, но каким-то чудом выжил. Очнулся от стука колёс железнодорожного госпиталя. Ничего не видел, из ушей шла кровь. Три месяца пролежал в тыловом госпитале, после чего меня демобилизовали и отправили в тыл. Да, без глаза, да, инвалид, головные боли мучают и не отпускают. Но Бог миловал меня и уберёг. Не знаю, для чего. Марфа, чтобы понять, что ты больше не можешь выносить эту кару, надо опуститься на самое дно. После всего, что я пережил, я могу сказать тебе, что мы ещё не на дне.

Марфа посмотрела на Исмая и, крепко обняв его, сказала:

– Я знаю, почему Бог уберег тебя. Ты – наше спасение.

Исмай этой зимой спас Марфу и Розу. Но судьба через два года преподнесёт ему испытание, быть может, самое тяжкое в его и без того искалеченной жизни. Именно ему выпадет страшный жребий – прийти к Марфе с похоронкой и сообщить ей, что её сын, рядовой 208-го стрелкового полка, погиб в боях за Смоленск 20 июля 1943 года.

Но это будет потом. А пока, этой январской ночью, смертельно уставший Исмай смотрел на дорогих его сердцу женщин и был счастлив от осознания того, что сегодня никто не умрёт.

Часть 4

Будем жить

Прильнув к своим замерзшим окошкам, все жители деревни ждали подводу с дровами. Особенно те, дети которых отправились в лес. Никто не спал. Все понимали, что в такие морозы уснуть означало – уснуть навсегда.

На рассвете, в синеватой темноте, некоторые стали выходить на дорогу в надежде увидеть своих близких. Подводы всё не было. Утро всё больше вступало в свои «права», и в первых лучах морозного солнца все увидели одинокий белый дым, поднимавшийся над крышей дома Мариам. Они смотрели на него как на чудо, как на знак свыше, который в полной безнадёжности показал им дорогу к спасению.

В эту морозную ночь все боролись за жизнь как могли. В соседнем доме напротив малыш время от времени подходил к замерзшему окну и пальчиком оттирал иней. Он дышал на стекло, пытаясь своим дыханием очистить его до маленького кругляшка. Наконец ему это удалось, он приник глазом к стеклу и застыл на месте: над крышей соседнего дома белым столбом высоко в небо поднимался дым.

– Дым, – произнёс он тихо, как будто боялся спугнуть увиденное.

– Дым, – снова произнёс он, но уже громче. Он подбежал к маме, лежавшей на замерзшей кровати, и закричал:

– Дым, дым!

Он кричал всё громче и громче, но мама лежала неподвижно.

Холод сковал её тело и тихо уводил к краю синей зловещей бездны. Она не чувствовала страха, боли, одиночества. Она уже ничего не чувствовала. Один шаг – и всё. Вдруг она почувствовала какую-то вибрацию в отдалённых уголках уже замерзающего сердца. Эта вибрация становилась всё сильней и сильней.

Мгновенно вибрация трансформировалась в звуки, похожие на «ма-ма». Она их чувствовала, но не слышала, как когда-то в далёком детстве, когда умирала от болезни.

– Что это? – промелькнуло в её голове. – Я уже стояла на краю пропасти, когда лежала в горячке и кричала «ма-ма». Но мама стояла спиной, варила кашу в печи и ничего не слышала. С последним криком я стала проваливаться в чёрную бездну. Я кричала всё громче и громче, и вибрация волной пронеслась по воздуху, коснувшись волос моей матери. Она почувствовала тревогу, дёрнула плечами и медленно обернулась. Пропасть тут же исчезла и, обливаясь холодным потом, я очнулась. Рядом сидела мама и, держа мою ладонь, со слезами на глазах, повторяла:

– Слава Богу, слава Богу.

И снова эта пропасть. Звуки становились всё сильнее, и она уже отчётливо слышала: «ма-ма». На её лицо упала горячая капля, вторая, третья.

– Дождь, – подумала она. – Почему дождь?

Она повела бровью, и синяя бездна вдруг исчезла. Открыв глаза, она увидела своего маленького сына, который из последних сил кричал «мама», и его слёзы большими каплями падали ей на лицо. В эту секунду она всё поняла. Её малыш, сам не ведая, вернул её оттуда, откуда уже не возвращаются. Обняв ребёнка, она заплакала вместе с ним.

Малыш своими слабыми ручками стал тянуть её к окну:

– Мама, мама, дым, там дым.

Она с трудом сползла с кровати и, шатаясь, подошла к окну. Мальчик снова стал скрести окошко и дышать на него. Появился маленький кругляшек света.

– Смотри, – сказал он.

Мать прильнула к окошку и увидела, как к небу из дома Мариам поднимался белый столб дыма.

– Дым, – произнесла она тихо, будто увидела какое-то чудо и, обняв своего сына дрожащими руками, сказала:

– Будем жить.

Роза лежала на печи, укутанная в тёплые одеяла. Некоторое время она стонала. Замёрзшие пальцы рук и ног «отходили» с болью. Гусиный жир эту боль снимал, и постепенно стоны утихли. Роза крепко спала. Но, по напряжённому дыханию чувствовалось, что ей снилось что-то страшное.

Через некоторое время печь сотворила чудо. Её тепло окутало всё Розино тело, оно расслабилось, а уголки рта слегка растянулись в улыбке. Ей снилось лето, земляничные холмы, речка, где она с подругами проводила время, и тёплый запах свежеиспечённого хлеба. Такой вкусный хлеб во всей деревне пекла только её мама Марфа. На запах этого хлеба, словно воробьи, слеталась вся деревенская детвора, и Марфа с радостью угощала всех, отламывая маленькие кусочки.

Сон Розы был такой осязаемый, такой явный, что глаза сами открылись, и она увидела стоящую рядом маму с маленьким караваем только что испечённого хлеба.

– Так это не сон? – спросила Роза.

– Нет, – ответила Марфа и отломила ей большой кусок горячего хлеба.

Пока Роза спала, Марфа с сестрой решили использовать раскалённую печь и на радостях приготовить дочери то, что она любила больше всего, – хлеб. Вкусив горячего хлеба, лёжа на тёплой печи, Роза расслабилась, и лишь только Исмай своим присутствием напоминал ей о страшной ночи, о лютом морозе и стае волков.

К полудню в деревню вернулись подводы с дровами. Вдоль дороги стояли жители деревни и, не скрывая радости и слёз, встречали их как победителей. Мухамет стоял вместе с ними и читал молитву всё с той же внутренней силой, как и во время вчерашних проводов.

– Господи! – произнёс он. – Всемилостивый и милосердный! Благодарю Тебя за милость Твою! Ты услышал молитвы мои, защитил моих духовных чад и уберёг их души и жизни.

Увидев одинокий дым над крышей дома Мариам, Бахтияр понял, что Исмай и Роза живы.

– Ну, слава Богу, живы, – тихо произнёс он и, повернувшись к другим саням, радостно закричал – Живы!

– Мы все живы, – пронеслось в голове у Бахтияра, и, не мешкая, он направил своего коня к дому Мариам.

Подойдя к Исмаю, он крепко обнял его и сказал:

– Жив, бродяга! Слышали выстрелы и молились за вас. Смотри, что у Керима в санях.

Они подошли к саням, и Исмай увидел огромного мёртвого волка, того самого, который держал на волоске его и Розину жизнь.

– Да, – многозначительно сказал конюх. – Даже не знаю, как ты отбился от него. Матёрый волчище. Забирай, это твой трофей, – и протянул Исмаю топор, который подобрали на зимней дороге.

Вязанки дров развезли по домам, и уже через час над их крышами белыми столбами поднимался дым.

Через несколько дней в сельский совет пришла директива из области, разрешающая вырубку леса. Бахтияр облегчённо вздохнул и произнёс:

– Будем жить.

Дым в те страшные морозные дни стал символом жизни для всех жителей татарской деревни.

Жизнь снова победила смерть.

Эпилог

Роза стояла на вершине холма и смотрела на заснеженную деревню. Деревня оживала: из труб домов шёл дым, слышался отдалённый лай собак, и жители после лютых морозов, наконец-то, стали выходить из своих изб. Светило зимнее, но уже не такое холодное солнце. Роза наслаждалась ярким светом и улыбалась в предчувствии скорой весны.

Её радостное состояние прервал внезапный скрип саней, и, обернувшись, она увидела приближающиеся подводы с дровами. Исмай остановил Огонька, подошёл к Розе и, смотря на белые столбы дыма над деревенскими избами, произнёс:

– Будем жить!

Москва, 2014–2019 гг.

Переходный возраст

Писатель-фантаст Рэй Брэдбери в книге «К западу от Октября» так написал о переходном возрасте: «В тринадцать жизнь идёт наперекосяк. В четырнадцать – и вовсе заходит в тупик. В шестнадцать – хоть ложись да помирай. В семнадцать – конец света. А там терпи лет до двадцати, чтобы дела пошли на лад».

Мне и моим родителям сильно повезло, что мой переходный возраст прошёл почти незаметно – без отрицания всех и вся, без серьёзных конфликтов с близкими и без какого-либо бунтарства. Хотя поводов для этого было много.

Я рос неугомонным и очень активным мальчишкой. С одиннадцати лет во мне стала просыпаться бурная энергия, которая, как река, заливала окрестные берега после зимней спячки. Дома мне не хватало места, воздуха, и я часто пропадал во дворе, где собирались мальчишки разных возрастов и воспитания. Но это не было преградой в общении и дружбе с ними. Нас объединяло одно – все мы были послевоенными детьми. И таких детей двор и улица принимали с распростёртыми объятиями.

Пацаны объединялись в дворовые банды и, в доказательство своего превосходства, часто выходили стенка на стенку с такими же, как и мы. Мы очень гордились, что превосходство нашего дома на Поклонке было принято всеми подростками от Филей до Арбата. Но эта гордость была мимолётна, и для многих мальчишек она очень быстро обернулась катастрофой. В лучшем случае их ставили на учёт в детской комнате милиции, в худшем – отправляли в детские колонии на «химию».

Я был близок к этой черте, и мама, видя наш мальчишеский беспредел, однажды взяла меня за руку и отвела в секцию спортивной гимнастики.

Так началась моя спортивная жизнь, которая так удачно совпала с переходным возрастом.

Часть I

«Олимп»

В секции спортивной гимнастики было много школьных друзей. Сама секция располагалась в школе на пятом этаже, и ходить туда было легко и приятно. Тренировки поглощали всю мою энергию. Думать о чем-то другом не хотелось, и не было сил. А родителям это и нужно было.

В одиннадцать лет меня впервые отправили в спортивный лагерь «Олимп» на два летних месяца. Лагерь располагался на крутом берегу Истринского водохранилища, окружённый лесами. В то время там не было ни дач, ни коттеджных посёлков. Были две деревни с весёлыми названиями «Лопотово» и «Пятница». В лагере было две группы мальчиков от семи до пятнадцати лет и две группы девочек такого же возраста.

Мы жили в спартанских условиях: в палатках, спали на нарах, электричества и связи не было, мылись на озере, тренировки проходили два раза в день, и дисциплина была железной. Это была своего рода школа «выживания» и взросления. И тогда, в шестидесятые, это было нормой, и родители не боялись за своих детей. Гимнастические снаряды были под открытым небом, разбросанные по всему лагерю. Вместо матов были «ямы» из опилок. Заниматься на таких «ямах» было одно удовольствие, особенно акробатикой. Акробатическая дорожка пружинила и высоко подбрасывала при исполнении пируэтов. Тренировались каждый день, а в субботу проводились соревнования по общефизической подготовке, где главное внимание уделялось технике и выносливости. Заканчивалась такая подготовка кроссом. За первое место давали две банки сгущёнки, за второе – одну, а за третье – три воблы. Растущий организм требовал постоянной подпитки, и борьба за призовые места была нешуточной. Сгущёнку и воблу мы сгребали в одну кучу и вместе со всеми тут же устраивали пирушку.

Каждый день после первой тренировки мы купались в водохранилище. Ограничений и буйков на воде не было, и мы устраивали групповые заплывы. Любимым развлечением были прыжки в воду со специально сделанного мостика. Но прыгали мы не «бомбочкой» и головой вниз, а с пируэтами и сальто – кто с разбега, кто стоя спиной. В этих водных занятиях участвовали все. И девчонки тоже. Во время прыжков старшие девчонки иногда теряли свои лифчики, обнажая прелести бурно расцветающей жизни, и выходили из воды, часто не замечая своего конфуза. Мы, одиннадцати-двенадцатилетние мальчишки, видя такое, переставали дышать и, широко раскрыв глаза, с восхищением перешёптывались друг с другом:

– Смотри, смотри, какие…!

Это добавляло перца в познании мира в период нашего взросления и перехода к новому этапу жизни – из детства в юность. Всё было по закону природы. Всё было правильно. Спортивный лагерь лишь ускорял этот непростой переход.

Любимым времяпровождением в лагере было собирание грибов, черники и рыбалка.

Наш растущий организм постоянно требовал еды. Лес и вода давали нам возможность дополнительного пропитания. Грибов, особенно сыроежек, и черники в лесу было «море». Грибы мы относили на кухню и жарили, а чернику съедали на месте. Так что языки у нас были почти всё время синего цвета.

Рыбалка у нас была необычная. Мы наблюдали, как рыбаки сутками просиживали за донками в стремлении хоть что-то словить. Иногда клёва вообще не было, и вся рыбалка у них уходила насмарку. Мы тоже пытались ловить рыбу, но из улова мы даже не могли сварить уху. А есть очень хотелось.

И вот однажды наши старшие мальчишки придумали оригинальный способ ловли рыбы. У медсестры они выпросили борную кислоту для промывания глаз. Истинное назначение борной кислоты в руках этих мальчишек для меня, непосвящённого в тайны мироздания, было непонятным. Оказалось, что ей можно было не только промывать глаза, но и вымачивать хлеб. После несложных манипуляций парни показали, что такое настоящая рыбалка.

Метрах в сорока от берега мы затабанили лодку, и я стал наблюдать, что они будут делать дальше.

– А сейчас, – сказал один из них, – мы проведём испытания.

Он взял мякиш хлеба, пропитанный боркой, и стал разбрасывать маленькие комочки рядом с лодкой.

– А что ты делаешь? – сильно удивляясь, спросил я.

– Прикармливаю рыбу, – хитро улыбаясь, ответил он.

Прошло несколько минут, и я увидел, как на водной глади то тут, то там стали появляться круги. Это рыбы глотали брошенные комочки хлеба.

– Ну, всё, – потирая руки, сказал «старшак». – Засекаем время, и через пять минут будем собирать улов. Приготовьте свои сачки.

И вправду, не прошло и пяти минут, как рыба стала всплывать кверху брюхом.

– А это как? – спросил я. – Не опасно?

– Да нет. Рыба от борки на несколько секунд засыпает и всплывает. И надо успеть её подобрать. Но только аккуратно. Если до неё дотронуться, она тут же уплывает.

За полчаса таким хитрым способом мы словили полное ведро подлещиков. Вечером повар сварил нам уху, которая получилась на славу.