Хроники Этериума: Осколки Бездны

Она перевела дух и затянула узел на сапоге.

— Добьюсь, — сказала я. — Утром возьму у него имя и передам тебе.

Хельга тяжело поднялась со ступеней и стала собирать промасленную бумагу. Я потянулась помочь, но она забрала пустую миску прямо из-под моих пальцев и прижала к фартуку.

— Торену про сахар напомните. Пусть завтра до полудня занесёт.

Кайр встал, накидывая куртку:

— Провожу вас.

— До поворота только. Мне ещё к Гудрун за пустыми корзинами завернуть надо.

Они пошли сквозь толпу к краю площади, а я осталась у перил с двумя кружками. Так и не спросила, можно ли мне завтра зайти пообедать в «Ложку».

Вскоре Кайр вернулся один и сел ступенькой ниже.

— Из «Якоря» след тянется? — спросил он, не оборачиваясь. — Кто за ними стоит — сам Хенрик?

— Нет, люди Гара Вельта. Приезжего перевозчика, что снимал у Хенрика верхнюю комнату.

— А Варден знает?

— Про погоню знает, я доложила на рассвете. А про то, что они пошли по лавкам, скажу утром, когда понесу отчёт со схемой.

Кайр несколько раз повернул кружку на ступени.

— Ты можешь завтра прямо потребовать у Вардена ответа, как нам дальше быть?

— Потребую.

— Обязательно выясни. Меня вчера видели рядом с тобой в проулке. Если эти двое подойдут ко мне в порту — что мне им говорить? Я ведь почти каждый вечер у отца под навесом работаю, найти меня проще простого.

— Пойдём к Вардену утром вместе, — сказала я. — Я с порога скажу, что ты помогал мне с дневным обходом, и пусть он при тебе всё объяснит.

Кайр посмотрел на меня и отпустил кружку.

Внизу у лодки смолкли струны. В короткой передышке между песнями стало слышно, как тёмная вода глухо бьёт под настилом причала.

Из толпы выбрались Агнис с Тореном.

— А Хельга где? — удивился моряк, оглядывая верхнюю ступеньку.

— Домой ушла, — ответила я. — Просила напомнить, чтобы вы завтра занесли сахар.

— Тьфу ты, занесу! Надо было сразу её проводить, да сам хорош — заболтался у лодки!

Он окинул взглядом площадь, но высматривать Хельгу в сутолоке было поздно. Агнис села на нижнюю ступеньку и прислонилась спиной к моим коленям. Я собрала её растрепавшиеся на ветру волосы и заплела пальцами короткую косу. Сестра, запрокинув голову, хвалилась, что второй узел развязала уже без зубов, а завтра после полудня к ней придёт Ольса — разбирать узор для шарфа.

Торен потянулся за кружкой, но своей не нашёл — оставил внизу у лодки. Кайр подал ему нетронутую кружку Хельги.

У причалов затянули старую портовую песню: «Ты плыви, я постою, ты вернись, я подожду…» Припев в Минте знал каждый. Агнис подхватила первой, следом во всю грудь — и совершенно мимо лада — грянул Торен, а за ним с улыбкой вступил Кайр. Я открыла было рот, но петь не смогла: перед глазами стояла кухня «Ложки». Только на втором куплете я подтянула вполголоса. Агнис нащупала мою ладонь у себя на плече и крепко держала до конца песни.

Ближе к полуночи портовые рабочие притащили на площадь старые рассохшиеся щиты от зимних сходней — по обычаю сжечь у воды последнюю зимнюю рухлядь. Посреди брусчатки расчистили широкий круг и обставили его кадушками с водой. Дети норовили пролезть ближе к костру — их оттаскивали назад за воротники, а какого-то малыша передавали над головами из рук в руки, пока не нашлась встревоженная мать.

Сухие доски занялись сразу. Пламя взметнулось выше человеческого роста, и первые ряды со смехом попятились, прикрывая лица от жара.

Агнис поднялась со ступеньки и протянула ладони к огню. На обшлаге её рукава блеснула прилипшая медовая крошка — я хотела сказать, но сестра так смотрела в пламя, что я промолчала.

Торен сел на освободившееся место, откинув голову к перилам, а Кайр протянул руки к огню — и на его ремне отсвечивала тёмная рукоять нового ножа.

Верхний щит в костре с треском лопнул и осыпался искрами. Толпа ответила долгим выдохом, потом кто-то захлопал, и зааплодировала вся площадь. Костёр как костёр, чему так радоваться?

* * *

Когда гулянье пошло на убыль, Торен взялся проводить Агнис до нашей лавки на Ткацкой. Мы с Кайром пошли наверх к училищу и, не сговариваясь, выбрали кружной переулок подальше от «Ржавого якоря».

У ворот я остановилась. Из будки Бёрге тянуло дымом и тёплым хлебом, через открытую калитку по двое и по трое возвращались курсанты.

— Зайду за тобой с утра, — сказал Кайр. — В котором часу пойдёшь к Вардену?

— К девятому колоколу.

— Значит, в половине девятого буду ждать у крыльца.

— Договорились.

Он попрощался и зашагал вниз по склону. Я подождала, пока он обойдёт лужу под фонарём, и вошла во двор.

Бёрге в будке поднял глаза от кружки. В журнале торчала закладка, а у жаровни сохли чьи-то мокрые перчатки. Я поздоровалась и прошла к общежитию.

Морок встретил меня у порога. Сразу сунул нос в сумку, но, не найдя там рыбы, прошествовал к шкафу, куда я днём убрала покупки.

Я стащила сапоги и надела носки, подаренные Агнис. После танца и подъёма в гору щиколотка разболелась. Я подержала ногу на табурете, пока не перестало пульсировать, и натянула носок посвободнее. Потом развернула на столе свёрток от Гудрун, выбрала несколько кусков без костей и положила перед котом.

Морок обнюхал первый кусок, посмотрел на меня снизу вверх и взялся за ужин. Отступая на шаг и заходя с другого бока, он всякий раз наступал на промасленный край обёртки. Бумага с шуршанием липла к подушечкам, и кот встряхивал задней лапой с таким видом, будто я подложила её нарочно.

Я развязала мешочек с кофе.

Мельница была у Хельги. За ней пришлось бы спускаться в переулок, стучать в запертую ставню и ждать у порога, пока Хельга отопрёт. Я не знала, какими словами заговорить с ней после сегодняшнего. Из ящика стола я достала широкий нож, придвинула разделочную доску и высыпала на неё горсть тёмных зёрен. Половинки выскальзывали из-под клинка, так что сперва я с хрустом давила каждое зерно плашмя, а потом рубила помельче. Половина превратилась в пыль, остальное так и осталось крупными осколками. Я ссыпала всё в маленький жестяной ковшик, залила водой из кувшина и пристроила над учебной спиртовкой, на которой полагалось греть только воду для промывания глаз.

Пока вода грелась, я вывернула правый рукав рубахи и при свече обметала край, как велела Элизабет.

В ковшике заворчало, и шапкой поднялась тёмная пена. Я сразу, не подумав, схватилась за ручку, обожглась, обмотала её полотенцем и всё-таки сняла ковшик на доску. Потом перелила кофе в кружку.

Получилось мутно, с гущей на дне.

Но это был лучший кофе, который я пила в своей жизни.

С кружкой я забралась с ногами на подоконник. С нижней площади ещё долетали голоса: костёр у воды осел грудой багровых углей, но вокруг него по-прежнему бродили тёмные фигуры. Покончив с рыбой, Морок долго умывался, а потом вспрыгнул ко мне и свернулся тёплым клубком.

На краю стола белело утреннее уведомление, под ним лежали чистые листы для отчёта и дневная схема. Утром мне не терпелось убрать бумагу в карман и идти гулять. Надо было записать всю вчерашнюю ночь, пока подробности не начали путаться.

Переложив сонного Морока на одеяло, я пересела к столу и подвинула свечу.

Я писала по порядку: в котором часу вошла в «Якорь», сколько просидела за кружкой в углу, у каких столов держались люди Вельта, как выглядела верхняя галерея. На дневной схеме другим цветом провела ночной путь — от запертых ворот через лаз у поленницы до каркаса на площади. Где не знала, видел ли меня кто-нибудь, так и написала. Отдельно приписала, что не знаю, горел ли свет в окнах напротив, когда я проверяла бумаги у подоконника Вельта.

Потом переписала с черновика разговор под ставней пивной и добавила рассказ Хельги о двух посетителях — подчеркнув, что человек в длинном плаще заходил к Роне на кухню. На полях пометила: утром добиться у Вардена имени человека, которого Хельга сможет позвать, если они вернутся.

Я положила перо.

У Элизабет лавка, а не трактир, и чужих за прилавок она не берёт. Но в «Ложке» я отработала всю осень, и половина Малой Гончарной знает меня в лицо. Если расспрашивать по соседним улицам о худенькой девушке, что бегала с подносами у Хельги, кто-нибудь вспомнит, чья она дочь и где торгует её мать. С тех пор прошло больше пяти колоколов, а я так и не предупредила Элизабет.

Я допила холодный кофе, заткнула чернильницу и стала обуваться. Морок поднял голову. Когда я задула свечу, он лёг обратно.

До Ткацкой я дошла быстрым шагом, стараясь не припадать на щиколотку. В пивной на Малой Гончарной ещё горел свет, и я обошла её верхним переулком. Под нашей зелёной вывеской было тихо, окна второго этажа не светились.

Я постучала.

Долго никто не отзывался. Я оглянулась на пустую улицу и постучала ещё раз, громче. Наверху скрипнула половица, потом на лестнице послышались шаги.

— Кто там? — спросила Элизабет из-за засова.

— Это я, мам. Открой.

Лязгнул засов. Элизабет стояла на пороге в домашнем платье, с шалью на плечах и распущенными рыжими волосами. В руке у неё была лампа.

— Что стряслось?

— Хотела предупредить, что меня ищут, — сказала я. — Люди одного перевозчика, Вельта. С полудня ходят по Малой Гончарной, спрашивают в пивных и лавках. У Хельги тоже были.

Она отступила, пропуская меня, задвинула засов и поставила лампу на прилавок.

— Из-за вчерашней ночи?

— Да. Не уверена, дойдут ли они до Ткацкой, но стоит знать заранее.

— Что спрашивают?

Я пересказала, что слышала у пивной и что говорила Хельга. Что лежало в пакете, не назвала. Когда я дошла до человека на кухне у Роны, Элизабет убрала ладони с прилавка и выпрямилась.

— Значит, могут зайти под видом покупателей. Хочешь, чтобы я ответила, будто тебя здесь не было?

— Нет. Меня сегодня здесь видели. Только не пускай незнакомых за прилавок, к лестнице, и не говори, где я бываю и с кем учусь в паре.

Элизабет кивнула:

— Лишнего не скажу. И Агнис утром накажу. Твой преподаватель знает?

— Про погоню знает. А про то, что они пошли по лавкам, скажу утром, когда принесу отчёт. Он сам отправил меня в «Якорь» — ему с этим и разбираться.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Хм… Так это за вчерашнюю ночь он передал тебе рекомендацию в комиссию?

Я кивнула.

Элизабет провела ладонью по лбу, убирая за плечо рыжую прядь. Несколько мгновений в лавке было слышно только потрескивание фитиля за стеклом.

— Останешься до утра? — спросила она.

— Кайр за мной зайдёт. Я ему обещала, что вместе пойдём.

— Тогда я тебя провожу. Сейчас плащ возьму…

— Мам, я же сюда одна дошла. А тебе потом одной возвращаться.

Элизабет остановилась на нижней ступеньке лестницы и обернулась:

— До верхних фонарей дойдём вдвоём, а обратно тут три шага. К тому же я с утра простояла за прилавком и хочу пройтись. Подожди, только обуюсь.

Я хотела возразить ещё раз, но она уже ушла наверх. Я села на табурет у прилавка и стала ждать.

Она вернулась в плаще, на ходу собирая волосы в узел. Я взяла с прилавка лампу и вышла следом. Элизабет заперла дверь, потянула за ручку, проверяя замок, потом забрала у меня лампу, подняла повыше и пошла рядом.

На повороте к верхней улице я сама сказала, что мимо пивной лучше не идти.

Она свернула, не спрашивая почему.